- Нельге-то улыбнись приветливо. Незачем свекровь обижать, да нелюбовь к сыну ее показывать. Для нее он кровинка родная. Сама хвали Тиля, да мать его слушай внимательно, головой кивай. Глядишь, и жизнь ваша впредь заладится. Свекровь-то тебе первым помощником станет, вот и уважь ее правильно. Она мужнина мать, старше меня по чину будет. Да не бойся, коль чего худого зять удумает, уж я-то ему вложу ума-разума. А он и поклонится, да спасибо скажет. Чай, я ему жену народила, а она уж его детушек.
- Ох, матушка, - задохнулась девка. – Мне ведь и вправду деток-то родить надобно будет.
- А то, - усмехнулась матушка, - для того ты и замуж идешь, чтоб род дале продолжить.
- И в постелю с Тилем ложиться…
- Ну и ляжешь. Что с того? Чай, мужик твой будет, дело житейское, - махнула рукой крепкой лета. – Коли Тилис ласков будет, так еще и самой понравится.
Сказала и стыдливо рукой отмахнулась, словно в потаенном созналась. А Эринка так и зарделась, как ягода спелая, слушать про такое срамно и совестно. А уж представить, так и вовсе страшно. Поглядела на дочь Лета, да и остановилась, головой качает.
- Вот уж и белая вся. Хоть по щекам тебя бей, чтоб в себя пришла. Как же тебя такую к Нельге-то вести?
Девка уж было порадовалась, а матушка и рассмеялась:
- Ну, вот, - говорит, - на радостях зарумянилась. Теперь идем.
Уж ко двору кузнецову приблизились. Эринка взгляд украдкой на кузню бросила. Работают мужики, оно и ладно. Девка и оттаяла маленько. Не будет Тиля, дышать легче станет. Лета у калитки остановилась, Нельгу крикнула. А кобель-то опять надрывается. Не желает Эринки признавать, вот бы вся кузнецова семья так. Да не тут-то было. Спешит уж мать Тилиса гостей встречать.
Кобеля в конуру пинками загнали, да калитку пошире распахнула. Сама улыбается, будто солнышко ясное светится. С Летой раскланялась, а Эринку к груди прижала крепко:
- Здравствуй, доченька. Вот и пришла, стало быть, с матушкой. Поглядишь, чего в хозяйство примешь, на житье наше честное порадуешься. И ты заходи, Летушка. Сватья нам завсегда гостем желанным будет.
Кивнула Лета важно и первой к дому пошла. А за ней дочь с Нельгой следом. Вцепилась в Эринку кузнечиха, будто клещ зловредный, не выпустит. Не вздохнуть девке, не выдохнуть. Грудь от тоски сдавило, ком в горле, да деться некуда. Здравствуй, неволюшка. Нельга птицей щебечет, дом свой нахваливает. То в один угол, то в другой рукой указывает. Лета кивает, нахваливает, да на дочь сердито поглядывает. Да Эринка слова выдавить из себя не может. Хочет наказ мамкин выполнить, да силушки нет.
- А этот сундук Тилюшка отковал. Для суженой своей, чтобы было, куда добро складывать. – Говорит Нельга, а сама с Эринки глаз не сводит, похвалы ждет, значится.
- Х… хорош сундук, - два слова девка выдавила, будто яму с огнем прыгнула.
- Знатный сундук, - вторит Лета. Крышку откинула: – Ох, и хорош. А узоры какие по крышке идут, загляденье. Гляди, Эринка, у самих князей такого нет. Вот уж муж тебе какой рукодельный достанется. Так ведь, доченька.
- Да, - кивает дочка. – Хороший муж, всем на зависть.
Кузнечиха-то тут и расцвела, руки к груди прижала, да на Эринку с умилением глянула. Тут уж и Лета стоит довольная. Глазом подмигивает, да на сватью указывает. Смотри, мол, а я что советовала? Девка улыбку выдавила, матушку радуя, да голову опустила. Вроде и смущенная, да за румянцем горечь прячется. Нет сил у страдалицы в глаза-то врать. Нет в ней ни счастья, ни радости, боль одна. Хорошо живет купец, да того Эринке не надобно. Вот и прошла дальше, от матушек скрылась. Ходит по дому неприкаянная, будто поглядеть хозяйство хочет, а Лета с Нельгой отстали. Стоят, о своем шепчутся. Да Эринка и рада, никто над душой не стоит.
Бродит по дому чужому девка, ни на чем взгляд не задержит. Богат дом купцов. И птица, и скотина есть. Добра всякого под самую маковку, чего только не нажито. И садик-то поболе, чем в доме охотника будет. И пирогами пахнет вкусно, аж живот бурчит. Вот бы тут и порадоваться, что богатство такое в руке плывет. Да только нет радости. Чужое добро глаза не застит, о своем душа болит-печалится. И зачем дали клятву священную? Теперь уж и не скажешь, о чем страдается…
А пока по дому бродила, дверь скрипнула – пришел кто-то. Мамок обоих не видать совсем, даже голосов не слышно. Вот и опешила девка. Вдруг хозяин пришел? О чем с тестем говорить, как держаться? Тут шаги тяжелые и приблизились. Не кузнец пришел, сын его. Да только от того не легче. Остановился Тиль, на невесту свою смотрит.
- Здравствуй, Эринушка.
- Здравствуй, Тиль.
Ответила и взгляд отвела. А жених-то сговоренный глядит всё, глаз горящих с не сводит, так и жжет, как углями горячими. И так повернулась Эринка, и эдак, а от взгляда тяжелого никак не спрячется.
- Дай воды напиться, - просит Тилис.
- Дома ты, знаешь, где ведро с водой, а мне не ведомо, - отвечает девка сердито и совсем отвернулась.
Подошел к ней Тиль, да Эринка отшатнулась. Боязно стало, что опять ручищи распустит, да непотребство учинит. Поймал ее Тилис за руку, хотел повести за собой, но уперлась девка. С гневом глянула. И чего опять удумал, медведь без совести? Сердится невеста, а жених улыбается:
- Не обижу, Эринушка. Покажу, где вода стоит. Пить охота больно, а из твоих-то рученек вода слаще в два раза станет. Не откажи, солнышко ясное.
Кивнула девка хмуро, за Тилем пошла. А у самой внутри пожарище. Того и гляди из ушей дым повалит. Вырвать ей руку хочется, да на край света сбежать. Да только ведь клятвой Бавлину, будто лошадь стреножили. За ради сродников терпит, чтоб беда их не коснулась. Идет за Тилисом, терпит молча. А он руку невестину лапищей сжал, да бережно, словно раздавить опасается. Силищи-то немеренно. На Эринку поглядывает, улыбается. Ей волком выть хочется, а ему радость одна.
Шли недолго, до ведра с водой. Рядом на гвозде ковшик висит. Тилис остановился, ковшик подал и в глаза заглянул:
- Дай воды напиться, Эринушка.
Из ведра зачерпнула девка, да сунула жениху, не глядючи. Ковш-то Тиль принял, да по руке Эринкиной пальцами скользнул. Она опять дернулась, парень и отступил. Да никак пить не начнет, всё на невесту смотрит.
- Что ж не пьешь? – ворчит Эринка. – Иль жажда прошла?
- Не поможет от моей жажды вода, ненаглядная, - Тиль отвечает. – Как до осени дожить и не ведаю. Глаза закрою, тебя вижу. Открою, и снова мерещишься. Крепко полюбилась ты мне, Эринушка. Хоть в огонь за тобой, хоть в воду. И хорошо, что никто дорожку не перешел, другой мне ненадобно.
Глоток сделал, да ковш в сторонку отставил. Эринка и охнуть не успела, за плечи взял. К себе притянул, да ручищей могучей к груди прижал. От одежды дымом и железом пахнет. Не вдохнуть полной грудью, не отстраниться. Стоит Эринка, сердце Тиля слушает. А оно стучит, как заполошное – волнуется парень.
- Нет мне жизни без тебя, желанная, - говорит снова. – В душу въелась. Уж сколько годочков только о тебе думаю. Не отталкивай сердца моего, не отворачивайся. Я всё для тебя сделаю. Счастливей тебя не будет на свете этом, обещаю, Эринушка.
- Да как же ты меня счастливой сделаешь, коли сердце мое не лежит к тебе? – Эринка воскликнула. Да и охнула девка, как рука парня сильней жать стала. И сам как каменный стал. – Что ж творишь ты, Тиль? Больно!
Отпустил. На шаг отступил, да на руки свои взглянул растерянно. Подальше отойти от него Эринка хотела, да Тиль в один шаг догнал. К себе развернул и лицо невестино ладонями сжал:
- И мне больно, Эринушка. От слов твоих больно. Ничего, - говорит, - ждал столько и еще ждать смогу. Увидишь, что не враг я тебе, до осени-то привыкнешь. А коли не полюбишь в ответ, так моей любви на двоих хватит.
Говорит, а у самого глаза горят пуще прежнего, будто выпил чарку крепкую. Глядит, будто взором лицо Эринко трогает, да всё на губах останавливается.
- За то, что больно сделал, прости, не по злобе я, - сказал Тилис хрипло. – И за новую дерзость прости.
Да к устам девичьим и прижался. Задергалась девка, замычала, да разве ж от силищи такой увернешься? Держит руками, словно капкан медвежий. Голову поднял, а глаза у парня совсем пьяные стали. Страшно Эринке от взгляда такого. Кричать уж хотела, да Тиль опять к губам прильнул. А как отступил, так невеста от него и шарахнулась. Губы ладонью утерла и к двери бросилась. Мимо мамки пробежала, Нельге не поклонилася. Бежит, себя не помнит. На окрик не обернулась. И горько девке, и гадко, и душа от гнева кипит. Губы жжет, в глазах пелена мутная. Где уж тут родительницу послушаться?
На улицу выбежала, мимо пса злющего проскочила, даже не заметила, за калитку выбежала, да и остановилась. Сердце, того и гляди, из груди выскочит. Злые слезы утерла, по сторонам огляделась. Живет себе деревня, всё ладно у соседей, всё привычно. Куры да гуси по улице важно вышагивают. Там коза блеет, здесь дети горланят, забот не зная. А Эринке и солнце не светит. Нет покоя, хоть топиться беги, чтоб от доли злой избавиться. Только клятва и от этого держит. Моченьки нет.
Побрела девка к дому отчему, мамку дожидаться. Слезы снова с глаз стерла, да и увидала всадника, что к околице ехал. Пригляделась и охнула. Сердце-то так и заухало, так вскачь и пустилось. Стоит Эринка, вздохнуть не смеет. То ли почудилось, то ли и вправду гость долгожданный. Сделала шаг, другой, а как побежала уж сама не заметила.
- Эринка! – летит вслед крик матушкин.
- Эринка! – вроде и Унка окликнула.
Да не слышит девка. Бежит, ног не чуя, за грезой своей. А как за околицу примчалась, так и встала, будто столб дорожный. Глядит на четыре стороны, да никого уж не видит. То ли померещился ей гость желанный, то ль ускакал уже. Назад обернулась Эринка – там ждут мамка злая, да жених постылый. Вперед поглядела – дорога пустая. И куда за ветром бежать дальше, как морок в руках удержать? Вздохнула тяжко, да и побрела неспешно. А ноги уж сами несут к кустам, где Арна гнала. А как ветви развела руками, тут и встала, будто идол каменный.
- Ну, вот и свиделись, Эринушка.
Ноги-то и ослабели. Привалилась к дереву девка, да ладонь к груди прижала:
- Арн, - на шепот сил только и хватило. – Пришел все-таки.
- Пришел, - купец отвечает, да на Эринку смотрит пристально.
Глядит на него страдалица, наглядеться не может. Вот ведь как бывает – разочек всего и видела, а на всю жизнь запомнила. И глаза колдовские, и брови черные, и ресницы длинные, и нос примой, и губы манящие, да и подбородок с ямкой упрямой – всё-всё девка помнит. Даже родинку на щеке махонькую, и ту с закрытыми глазами найти сможет.
Шагнул к ней Арн, а Эринка взора так отвести и не может. Устал соколик, вон, как осунулся. И глаза-то дымные покраснели, и тени под глазами лежат. Видать, не сладко парню было, вот ведь жалость какая. А как подумала о невзгодах чужих, так и вздохнула протяжно. А купец-то совсем рядом стоит, да и тоже взора не сводит. Да только улыбки нет прежней. Строгий Арн, выходит, а всё одной родней всех будет.
И откуда смелость взялась? Подняла руку Эринка, по щеке погладила. Опомнилась, хотела руку отдернуть, да купец удержал. Сам щекой к ладошке теплой прижался. Да и прикрыл глаза, а девка и сама жмурится. Хорошо так ей стало, спокойно. Уж сколько дней живет в беспамятстве, а тут будто день прояснился, да лучики солнечные увидела.
- А я уж думала, забыл обещание, - слова-то сами собой вырвались.
Испугалась Эринка, да только Арн улыбнулся, за дерзость не обиделся.
- Мое слово крепкое.
- А я ведь запретила, - и откуда гонор только взялся.
- Непослушный я, - улыбка купца и шире стала, да глаза знакомо сверкнули. – Ругать станешь?
- Может и стану, - отвечает девка ворчливо.
Купец голову склонил повинно:
- Ругай, - говорит. – Стерплю.
А слова-то опять сами собой с языка слетели:
- Заждалась я…
И что ж за напасть-то такая? Таиться о таком надобно, а она всё выболтала. Накрыла рот ладонью Эринка, чтоб еще чего не сказать лишнего, да взор потупила. Думала, купец на смех поднимет, а он лишь улыбнулся ласково:
- Ждала, стало быть, - а девка и кивнула согласно. Да тут подругу и вспомнила. Та вот так же Видару кивала, сдержаться не могла. А Арн опять не смеется, попросил только: - Погляди на меня, голубушка. – Эринка голову-то и подняла. А как в глаза купцу поглядела, так снегом вешним и растаяла. – Ты прости меня, Эринушка. Не со зла промедленье вышло. Беда в доме моем приключилась. Занят был. Теперь уж всё ясно стало. – А там и попросил, будто о милости: - Побудь со мной еще, Эринка.
И нехорошо вроде с парнем наедине тайком-то остаться, да отказаться мочи нет. Вот и кивнула Эринка, да подальше от всех знакомца своего увела. Про горе уж спросить хотела, да я зык не повернулся. Кто ж рану-то тревожить станет? Коль купец надумает, сам про свою беду скажет. Да и про свою печаль позабылось. И болела только душа от неволи скорой, а про жениха и вспомнила. Да про то, что мамка искать станет, не подумалось. Будто полог кто на разум накинул. А может, то счастье внезапное глаза-то застить начало. Вот ведь он, купец долгожданный. Идет рядом, будто так и надобно. Зря, видать, печалилась Эринка, зря на духа пеняла.
Бредут неспешно парень с девкой. А душа-то от радости замирает. А вдруг сон обманчивый? Проснется Эринка поутру, а не было свидания, не приходил Арн, сердце не радовал. Щипнет себя незаметно девка, а в груди и заноет сладко – не сон это, всё правда. Идет рядом Арн ненаглядный. Шагает позади конь его без повода, будто пес верный, не свернет в сторону.
Поглядит купец украдкой, да и улыбнется. А на душе Эринкиной радость цветком распускается. Вроде слова не сказано, а будто болтают весело. Нет в молчании ни тягости, ни скуки. А как пальцы сплели, и не заметили. Идут, за руки держаться, будто так и надобно. Увидели, да и удивились оба, только рук уж не разомкнули. Хорошо им обоим, ладно.
- Наваждение прямо, - Арн говорит. – Рука сама к тебе тянется. Уж не ворожишь ли часом, находка моя? Чаровница.
Удивилась Эринка, а там и зарумянилась. Глаза опустила, от улыбки парня спряталась.
- Уж и назвал ты меня, - вроде поворчала, а самой-то приятно.
- Да как же, голубушка? Как не назови, а всё верным будет. На дороге сыскалась, находка, стало быть. А как в глаза взглянула, так будто чарами колдовскими опутала. Вот и выходит, что ты чаровница.
- Скажешь тоже, - махнула рукой девка, а глаза всё одно прячет, уж больно счастьем-то светятся. – Нет во мне чар, чего удумал. Ты вот чаровник знатный. Глазищи-то какие. Раз поглядишь, уже не забудешь. Может ты сам колдун?
Арн и рассмеялся весело.
- Не колдун я, Эринушка. Обычный парень.
- И непослушный, - девка со смешком добавила.
- Бываю и послушным, а велишь не приходить, не послушаюсь.
- Еще придешь? – поглядела Эринка искоса, а в груди-то щемит так сладко. – Зачем?
Купец плечами пожал и ответил коротко:
- Тянет.
- Сюда?
- Угу, - Арн мычит, а сам веселится: - Лес красивый, понравился больно. Буду гулять здесь день каждый.
- Лес? – Тут девка опешила. Не поняла шутки Арна, даже обиделась, немножечко.
А парень смеется заливисто. Слушает его Эринка, сама улыбается. Смех у Арна, будто искра яркая. От нее и на чужом сердце радостно.
- Ох, матушка, - задохнулась девка. – Мне ведь и вправду деток-то родить надобно будет.
- А то, - усмехнулась матушка, - для того ты и замуж идешь, чтоб род дале продолжить.
- И в постелю с Тилем ложиться…
- Ну и ляжешь. Что с того? Чай, мужик твой будет, дело житейское, - махнула рукой крепкой лета. – Коли Тилис ласков будет, так еще и самой понравится.
Сказала и стыдливо рукой отмахнулась, словно в потаенном созналась. А Эринка так и зарделась, как ягода спелая, слушать про такое срамно и совестно. А уж представить, так и вовсе страшно. Поглядела на дочь Лета, да и остановилась, головой качает.
- Вот уж и белая вся. Хоть по щекам тебя бей, чтоб в себя пришла. Как же тебя такую к Нельге-то вести?
Девка уж было порадовалась, а матушка и рассмеялась:
- Ну, вот, - говорит, - на радостях зарумянилась. Теперь идем.
Уж ко двору кузнецову приблизились. Эринка взгляд украдкой на кузню бросила. Работают мужики, оно и ладно. Девка и оттаяла маленько. Не будет Тиля, дышать легче станет. Лета у калитки остановилась, Нельгу крикнула. А кобель-то опять надрывается. Не желает Эринки признавать, вот бы вся кузнецова семья так. Да не тут-то было. Спешит уж мать Тилиса гостей встречать.
Кобеля в конуру пинками загнали, да калитку пошире распахнула. Сама улыбается, будто солнышко ясное светится. С Летой раскланялась, а Эринку к груди прижала крепко:
- Здравствуй, доченька. Вот и пришла, стало быть, с матушкой. Поглядишь, чего в хозяйство примешь, на житье наше честное порадуешься. И ты заходи, Летушка. Сватья нам завсегда гостем желанным будет.
Кивнула Лета важно и первой к дому пошла. А за ней дочь с Нельгой следом. Вцепилась в Эринку кузнечиха, будто клещ зловредный, не выпустит. Не вздохнуть девке, не выдохнуть. Грудь от тоски сдавило, ком в горле, да деться некуда. Здравствуй, неволюшка. Нельга птицей щебечет, дом свой нахваливает. То в один угол, то в другой рукой указывает. Лета кивает, нахваливает, да на дочь сердито поглядывает. Да Эринка слова выдавить из себя не может. Хочет наказ мамкин выполнить, да силушки нет.
- А этот сундук Тилюшка отковал. Для суженой своей, чтобы было, куда добро складывать. – Говорит Нельга, а сама с Эринки глаз не сводит, похвалы ждет, значится.
- Х… хорош сундук, - два слова девка выдавила, будто яму с огнем прыгнула.
- Знатный сундук, - вторит Лета. Крышку откинула: – Ох, и хорош. А узоры какие по крышке идут, загляденье. Гляди, Эринка, у самих князей такого нет. Вот уж муж тебе какой рукодельный достанется. Так ведь, доченька.
- Да, - кивает дочка. – Хороший муж, всем на зависть.
Кузнечиха-то тут и расцвела, руки к груди прижала, да на Эринку с умилением глянула. Тут уж и Лета стоит довольная. Глазом подмигивает, да на сватью указывает. Смотри, мол, а я что советовала? Девка улыбку выдавила, матушку радуя, да голову опустила. Вроде и смущенная, да за румянцем горечь прячется. Нет сил у страдалицы в глаза-то врать. Нет в ней ни счастья, ни радости, боль одна. Хорошо живет купец, да того Эринке не надобно. Вот и прошла дальше, от матушек скрылась. Ходит по дому неприкаянная, будто поглядеть хозяйство хочет, а Лета с Нельгой отстали. Стоят, о своем шепчутся. Да Эринка и рада, никто над душой не стоит.
Бродит по дому чужому девка, ни на чем взгляд не задержит. Богат дом купцов. И птица, и скотина есть. Добра всякого под самую маковку, чего только не нажито. И садик-то поболе, чем в доме охотника будет. И пирогами пахнет вкусно, аж живот бурчит. Вот бы тут и порадоваться, что богатство такое в руке плывет. Да только нет радости. Чужое добро глаза не застит, о своем душа болит-печалится. И зачем дали клятву священную? Теперь уж и не скажешь, о чем страдается…
А пока по дому бродила, дверь скрипнула – пришел кто-то. Мамок обоих не видать совсем, даже голосов не слышно. Вот и опешила девка. Вдруг хозяин пришел? О чем с тестем говорить, как держаться? Тут шаги тяжелые и приблизились. Не кузнец пришел, сын его. Да только от того не легче. Остановился Тиль, на невесту свою смотрит.
- Здравствуй, Эринушка.
- Здравствуй, Тиль.
Ответила и взгляд отвела. А жених-то сговоренный глядит всё, глаз горящих с не сводит, так и жжет, как углями горячими. И так повернулась Эринка, и эдак, а от взгляда тяжелого никак не спрячется.
- Дай воды напиться, - просит Тилис.
- Дома ты, знаешь, где ведро с водой, а мне не ведомо, - отвечает девка сердито и совсем отвернулась.
Подошел к ней Тиль, да Эринка отшатнулась. Боязно стало, что опять ручищи распустит, да непотребство учинит. Поймал ее Тилис за руку, хотел повести за собой, но уперлась девка. С гневом глянула. И чего опять удумал, медведь без совести? Сердится невеста, а жених улыбается:
- Не обижу, Эринушка. Покажу, где вода стоит. Пить охота больно, а из твоих-то рученек вода слаще в два раза станет. Не откажи, солнышко ясное.
Кивнула девка хмуро, за Тилем пошла. А у самой внутри пожарище. Того и гляди из ушей дым повалит. Вырвать ей руку хочется, да на край света сбежать. Да только ведь клятвой Бавлину, будто лошадь стреножили. За ради сродников терпит, чтоб беда их не коснулась. Идет за Тилисом, терпит молча. А он руку невестину лапищей сжал, да бережно, словно раздавить опасается. Силищи-то немеренно. На Эринку поглядывает, улыбается. Ей волком выть хочется, а ему радость одна.
Шли недолго, до ведра с водой. Рядом на гвозде ковшик висит. Тилис остановился, ковшик подал и в глаза заглянул:
- Дай воды напиться, Эринушка.
Из ведра зачерпнула девка, да сунула жениху, не глядючи. Ковш-то Тиль принял, да по руке Эринкиной пальцами скользнул. Она опять дернулась, парень и отступил. Да никак пить не начнет, всё на невесту смотрит.
- Что ж не пьешь? – ворчит Эринка. – Иль жажда прошла?
- Не поможет от моей жажды вода, ненаглядная, - Тиль отвечает. – Как до осени дожить и не ведаю. Глаза закрою, тебя вижу. Открою, и снова мерещишься. Крепко полюбилась ты мне, Эринушка. Хоть в огонь за тобой, хоть в воду. И хорошо, что никто дорожку не перешел, другой мне ненадобно.
Глоток сделал, да ковш в сторонку отставил. Эринка и охнуть не успела, за плечи взял. К себе притянул, да ручищей могучей к груди прижал. От одежды дымом и железом пахнет. Не вдохнуть полной грудью, не отстраниться. Стоит Эринка, сердце Тиля слушает. А оно стучит, как заполошное – волнуется парень.
- Нет мне жизни без тебя, желанная, - говорит снова. – В душу въелась. Уж сколько годочков только о тебе думаю. Не отталкивай сердца моего, не отворачивайся. Я всё для тебя сделаю. Счастливей тебя не будет на свете этом, обещаю, Эринушка.
- Да как же ты меня счастливой сделаешь, коли сердце мое не лежит к тебе? – Эринка воскликнула. Да и охнула девка, как рука парня сильней жать стала. И сам как каменный стал. – Что ж творишь ты, Тиль? Больно!
Отпустил. На шаг отступил, да на руки свои взглянул растерянно. Подальше отойти от него Эринка хотела, да Тиль в один шаг догнал. К себе развернул и лицо невестино ладонями сжал:
- И мне больно, Эринушка. От слов твоих больно. Ничего, - говорит, - ждал столько и еще ждать смогу. Увидишь, что не враг я тебе, до осени-то привыкнешь. А коли не полюбишь в ответ, так моей любви на двоих хватит.
Говорит, а у самого глаза горят пуще прежнего, будто выпил чарку крепкую. Глядит, будто взором лицо Эринко трогает, да всё на губах останавливается.
- За то, что больно сделал, прости, не по злобе я, - сказал Тилис хрипло. – И за новую дерзость прости.
Да к устам девичьим и прижался. Задергалась девка, замычала, да разве ж от силищи такой увернешься? Держит руками, словно капкан медвежий. Голову поднял, а глаза у парня совсем пьяные стали. Страшно Эринке от взгляда такого. Кричать уж хотела, да Тиль опять к губам прильнул. А как отступил, так невеста от него и шарахнулась. Губы ладонью утерла и к двери бросилась. Мимо мамки пробежала, Нельге не поклонилася. Бежит, себя не помнит. На окрик не обернулась. И горько девке, и гадко, и душа от гнева кипит. Губы жжет, в глазах пелена мутная. Где уж тут родительницу послушаться?
На улицу выбежала, мимо пса злющего проскочила, даже не заметила, за калитку выбежала, да и остановилась. Сердце, того и гляди, из груди выскочит. Злые слезы утерла, по сторонам огляделась. Живет себе деревня, всё ладно у соседей, всё привычно. Куры да гуси по улице важно вышагивают. Там коза блеет, здесь дети горланят, забот не зная. А Эринке и солнце не светит. Нет покоя, хоть топиться беги, чтоб от доли злой избавиться. Только клятва и от этого держит. Моченьки нет.
Побрела девка к дому отчему, мамку дожидаться. Слезы снова с глаз стерла, да и увидала всадника, что к околице ехал. Пригляделась и охнула. Сердце-то так и заухало, так вскачь и пустилось. Стоит Эринка, вздохнуть не смеет. То ли почудилось, то ли и вправду гость долгожданный. Сделала шаг, другой, а как побежала уж сама не заметила.
- Эринка! – летит вслед крик матушкин.
- Эринка! – вроде и Унка окликнула.
Да не слышит девка. Бежит, ног не чуя, за грезой своей. А как за околицу примчалась, так и встала, будто столб дорожный. Глядит на четыре стороны, да никого уж не видит. То ли померещился ей гость желанный, то ль ускакал уже. Назад обернулась Эринка – там ждут мамка злая, да жених постылый. Вперед поглядела – дорога пустая. И куда за ветром бежать дальше, как морок в руках удержать? Вздохнула тяжко, да и побрела неспешно. А ноги уж сами несут к кустам, где Арна гнала. А как ветви развела руками, тут и встала, будто идол каменный.
- Ну, вот и свиделись, Эринушка.
Ноги-то и ослабели. Привалилась к дереву девка, да ладонь к груди прижала:
- Арн, - на шепот сил только и хватило. – Пришел все-таки.
- Пришел, - купец отвечает, да на Эринку смотрит пристально.
Глядит на него страдалица, наглядеться не может. Вот ведь как бывает – разочек всего и видела, а на всю жизнь запомнила. И глаза колдовские, и брови черные, и ресницы длинные, и нос примой, и губы манящие, да и подбородок с ямкой упрямой – всё-всё девка помнит. Даже родинку на щеке махонькую, и ту с закрытыми глазами найти сможет.
Шагнул к ней Арн, а Эринка взора так отвести и не может. Устал соколик, вон, как осунулся. И глаза-то дымные покраснели, и тени под глазами лежат. Видать, не сладко парню было, вот ведь жалость какая. А как подумала о невзгодах чужих, так и вздохнула протяжно. А купец-то совсем рядом стоит, да и тоже взора не сводит. Да только улыбки нет прежней. Строгий Арн, выходит, а всё одной родней всех будет.
И откуда смелость взялась? Подняла руку Эринка, по щеке погладила. Опомнилась, хотела руку отдернуть, да купец удержал. Сам щекой к ладошке теплой прижался. Да и прикрыл глаза, а девка и сама жмурится. Хорошо так ей стало, спокойно. Уж сколько дней живет в беспамятстве, а тут будто день прояснился, да лучики солнечные увидела.
- А я уж думала, забыл обещание, - слова-то сами собой вырвались.
Испугалась Эринка, да только Арн улыбнулся, за дерзость не обиделся.
- Мое слово крепкое.
- А я ведь запретила, - и откуда гонор только взялся.
- Непослушный я, - улыбка купца и шире стала, да глаза знакомо сверкнули. – Ругать станешь?
- Может и стану, - отвечает девка ворчливо.
Купец голову склонил повинно:
- Ругай, - говорит. – Стерплю.
А слова-то опять сами собой с языка слетели:
- Заждалась я…
И что ж за напасть-то такая? Таиться о таком надобно, а она всё выболтала. Накрыла рот ладонью Эринка, чтоб еще чего не сказать лишнего, да взор потупила. Думала, купец на смех поднимет, а он лишь улыбнулся ласково:
- Ждала, стало быть, - а девка и кивнула согласно. Да тут подругу и вспомнила. Та вот так же Видару кивала, сдержаться не могла. А Арн опять не смеется, попросил только: - Погляди на меня, голубушка. – Эринка голову-то и подняла. А как в глаза купцу поглядела, так снегом вешним и растаяла. – Ты прости меня, Эринушка. Не со зла промедленье вышло. Беда в доме моем приключилась. Занят был. Теперь уж всё ясно стало. – А там и попросил, будто о милости: - Побудь со мной еще, Эринка.
И нехорошо вроде с парнем наедине тайком-то остаться, да отказаться мочи нет. Вот и кивнула Эринка, да подальше от всех знакомца своего увела. Про горе уж спросить хотела, да я зык не повернулся. Кто ж рану-то тревожить станет? Коль купец надумает, сам про свою беду скажет. Да и про свою печаль позабылось. И болела только душа от неволи скорой, а про жениха и вспомнила. Да про то, что мамка искать станет, не подумалось. Будто полог кто на разум накинул. А может, то счастье внезапное глаза-то застить начало. Вот ведь он, купец долгожданный. Идет рядом, будто так и надобно. Зря, видать, печалилась Эринка, зря на духа пеняла.
Бредут неспешно парень с девкой. А душа-то от радости замирает. А вдруг сон обманчивый? Проснется Эринка поутру, а не было свидания, не приходил Арн, сердце не радовал. Щипнет себя незаметно девка, а в груди и заноет сладко – не сон это, всё правда. Идет рядом Арн ненаглядный. Шагает позади конь его без повода, будто пес верный, не свернет в сторону.
Поглядит купец украдкой, да и улыбнется. А на душе Эринкиной радость цветком распускается. Вроде слова не сказано, а будто болтают весело. Нет в молчании ни тягости, ни скуки. А как пальцы сплели, и не заметили. Идут, за руки держаться, будто так и надобно. Увидели, да и удивились оба, только рук уж не разомкнули. Хорошо им обоим, ладно.
- Наваждение прямо, - Арн говорит. – Рука сама к тебе тянется. Уж не ворожишь ли часом, находка моя? Чаровница.
Удивилась Эринка, а там и зарумянилась. Глаза опустила, от улыбки парня спряталась.
- Уж и назвал ты меня, - вроде поворчала, а самой-то приятно.
- Да как же, голубушка? Как не назови, а всё верным будет. На дороге сыскалась, находка, стало быть. А как в глаза взглянула, так будто чарами колдовскими опутала. Вот и выходит, что ты чаровница.
- Скажешь тоже, - махнула рукой девка, а глаза всё одно прячет, уж больно счастьем-то светятся. – Нет во мне чар, чего удумал. Ты вот чаровник знатный. Глазищи-то какие. Раз поглядишь, уже не забудешь. Может ты сам колдун?
Арн и рассмеялся весело.
- Не колдун я, Эринушка. Обычный парень.
- И непослушный, - девка со смешком добавила.
- Бываю и послушным, а велишь не приходить, не послушаюсь.
- Еще придешь? – поглядела Эринка искоса, а в груди-то щемит так сладко. – Зачем?
Купец плечами пожал и ответил коротко:
- Тянет.
- Сюда?
- Угу, - Арн мычит, а сам веселится: - Лес красивый, понравился больно. Буду гулять здесь день каждый.
- Лес? – Тут девка опешила. Не поняла шутки Арна, даже обиделась, немножечко.
А парень смеется заливисто. Слушает его Эринка, сама улыбается. Смех у Арна, будто искра яркая. От нее и на чужом сердце радостно.
