- Пришла, - говорит, - Эринка. А чего пришла? Или мало вчера углядела? С любимым встретилась? Познакомилась? Чего тебе еще надобно?
- Замуж меня за другого отдают. Помоги!
Огляделась девка, а не лежит уже. Стоит напротив духа озерного и руки к груди прижимает.
- Не ходи, - улыбнулась девка. – Кто ж неволит-то?
- Так ведь клятву батька дал Бавлину! Как быть теперь?
- Ума набираться, - всё скалится дух. – А своего не хватит, так у других попроси, у кого его поболе.
- Зачем же я здесь, коли помогать не хочешь? – и обидно Эринке так стало. Сама ж Арна показала да познакомила, а теперь загадками говорит.
- Так не я тебя звала, ты меня кликнула.
- Да как же…
- У тех, кто знает больше, у них ответы ищи, а мое время еще не пришло. Прощай, Эринка, однажды свидимся.
Открыла глаза девка, а вокруг светелка родная. Села на постели Эринка, что думать не знает. То ли сон пустой, то ли и вправду с духом озерным виделась. А что сказал он, и не поняла. Как кликнуть духа-то смогла? Зачем свидятся? Одни загадки и горести, а девке несчастной ответ бы да счастья немного…
Ох, ты ж, путь-дороженька, куда вывернешь? Кружишь себе, петляешь, да конец тебе завсегда сыщется. А коль встал на дорожку, так уж и идти придется. А пока идти по дороге будешь, всего навидаешься: и веселого, и печального. Есть на что на рот раскрыть, есть куда взор направить. Уж на то они и дороги, чтоб промеж людей стелиться. От деревни да к городу, сквозь лесок да поле широкое. Вот и налюбуешься. А как до конца пути доберешься, так дороге и поклонишься. Благодарствуй, родимая, вывела.
Вот и Эринка с батькой ее на дорожку встали, да по ней направились. А дорога лентой пыльной промеж сосенок вьется. На небе солнце ясное светит, да на землю лучи теплые шлет. Плывут облака важные, что твой князь величавые. Без суеты плывут да спешки, зазря не пошевелятся. А ветерок-то легкий, будто шалун лукавый, за деревья цепляется, с листвою шепчется. Пичуги песни поют звонкие, заливаются. Привольно птицам порой-то весенней. Вон, и шмель прожужжал баском, да брюхо мохнатое в цветах спрятал. Мирно да ладно вокруг, одной Эринке неможется.
Уговорила батьку в город съездить, да в храм Заступницы дар отвезти. В скит идти наотрез отказалась, мол, за благо такое и дом святой съездить надобно. А сама-то о другом думаем. В ските ближнем жрица старая. Бабка глухая, что пень лесной. Дары примет, а спросить и не спросишь, что хочется, кричать надобно. Подивилась мамка желанию дочери, да отец согласился. Чего бы чадо не порадовать, да в Эльград не свести?
- Пускай, - говорит, - дочка волей надышится. В скит потом бегать станет, пока бабки за детьми малыми глядят.
Вот они и поехали. На душе девки тоска черная, будто ночь непроглядная. Пять деньков уж прошло, да купец ейный всё не явится. То ль обманул негодный, то ли Эринку послушался. И обидно ей, и горько, да ведь в город везет батюшка, авось, и встретится. Углядит молодца своего в толпе многоликой, хоть издали полюбуется. Коль не судьба с ним быть, так попрощается шепотом. Был Арн тайной Эринкиной, видать, так тайной и останется.
Вдвоем с отцом девка едет, подругу в деревне оставили. Не вернулся еще отец ее, вот сговора и не было. Был предлог, чтоб в храм вдвоем попасть, да дары пока и класть не за что. А за так Унку мать не пустила. Нечего, мол, по улицам людным шастать. Да и Эринкин отец спорить не стал, лишь кивнул важно. Не дети уж девки, выросли. Была б Унка девчонкой сопливой, так под приглядом была бы Верета. А коль девка на выданье, так и отец чужой уже и мужик сторонний. Вот и выходит, что непотребно это, чтоб Унка-то с мужиком чужим на людях показалась, да без пригляда бабьего.
Ох, уж Унка и расстроилась. Хотелось и ей по Эльграду прогуляться, в храм зайти, да на базар заглянуть. Узнать, как люди живут добрые. Хоть и видала о прошлом годе, когда на ярмарку с отцом ездила, так уж и поменяться всё могло. Вот и велела Унка подруге за всем поглядывать, да любопытное примечать. А что приметится, о том потом сказывать. Но перво-наперво в храм зайти велела, да о деле своем разузнать. А там уж, советов послушав, дать душе и сердцу отдыха, да от дум тяжелых забвение. Пообещала Эринка всё сделать в точности, на том с подругой и рассталась.
Едут Эринка с Веретом, а солнышко припекает. Лето уж подошло, как от печи теплом пышет. Пот утирают ладонями, да ветерку радуются, друг на друга любуются. На отце рубаха льняная, матерью вышитая. Нарядная рубаха, красивая, чай, в люди едет. На Эринке платье легкое, на ногах сапожки короткие. Стало быть, чтоб господам ногами босыми глаза не мозолить. На шее бусы в три ряда, в ушах серьги дареные. А подарок-то от жениха нежданного, вот и не хотела их надевать девка, да мать заставила. Мол, пусть Тилю приятно будет. Он и сам с ними ехать надумать, чтоб за невестой приглядеть, да от взоров чужих собой закрыть. Но работы в кузне прибавилось, вот и пришлось Тилису отцу помогать. Да за то Эринка не обиделась, вздохнула с легкостью. Да проводить всё одно парень вышел. Уж и смотрел жадно, так глазами и ел, а целовать не решился. И на том спасибо, да не ему, а батюшке с матушкой, что рядом стояли. Вот и пожелал дороги доброй, да назад в кузню ушел. А невеста только нос морщит – ишь, заботливый нашелся.
- Хороший парень Тиль, дочка, – батька на Эринку косится хитро, а она помалкивает, отвечать не хочет. Да отцу то без разницы, дальше сказывает: – Ты нос вороти, а меня слушай. Думаешь, мать твоя обо мне мечтала? Другой ей грезился, да со мной сговорили. А как свадьбу назначили, так вся и обревелась. Это я мою лебедь приметил, а ей до меня, что места пустого. Красавица, бойкая, что твоя пичужка, веселая да резвая. Глаз не отвесть, а ей всё смех один. Я ей, мол, посватаюсь, а она хохочет. Говорит, поглядим, что получится. А дружок-то ее сердечный в обученье уехал, вот и ждала, когда возвернется. Она-то ждет, да мне отдать ее, что помереть на месте. Думаю, пусть хоть земля разверзнется, а моей Лета будет. А как сговорили нас, совсем с лица спала. На свадьбе белая, что снег стылый, сидела. Одних оставили, так на колени бухнулась. Говорит, пощади, мол, не люб ты мне, Верет.
- Да ну-у, - тянет дочь недоверчиво. Сама видала, как мамка к батьке ластиться, да любимым зовет. А тут гляди ж ты…
- Вот тебе и ну, - отец усмехается. – Не тронул ее. Извернулись по утру, нашли, как доказать супружество, да чистоту ее девичью, что для мужа хранила. А как, не твоего ума дела, не отцу с дочерью о том разговаривать. Так и зажили.
- И чего? – Эринка глазами похлопала, да поближе к батьке подвинулась.
- Чего-чего? – он хмыкнул и на дочь взглянул лукаво: - Вот уж двадцать пять годков вместе живем. Душа в душу, ни о чем не жалеючи. Сыновей хоть боги и не дали, а дочерей трех, красавиц, народили. Вот тебе и чего. Не всё, что без любви зачинается, горем станет. Оно, может, даже крепче, когда огонь постепенно разгорается, чем пожарищем пройдет, и пепел оставит.
- А тот, кого ждала мамка? – не удержала любопытства девка.
- А тот с женой из дальних краев вернулся, да с дитем малым. Навестил родителей, и опять уехал.
- А мамка?
- Тьфу, ты, приставучая какая, Эринка, - сплюнул батя. – Я ей мудрость отцовскую, а она меня про упыря ушастого пытает. А упырем-то мать его наша назвала. И чего, говорит, в упыре этом лопоухом хорошего углядела? Прошла любовь девичья, вместе с ветром из головы выдуло. Поняла хоть, о чем я сказать хотел?
- Ага, - дочь кивает, а сама о том мамкином любимом думает. Замечталась, да так носом и клюнула, когда отцова ладонь по затылку проехалась, мысли-то и встряхнулись.
- Теперь поняла?
- Поняла, - горячо кивнула. На батьку покосилась, нет его лучше. Вон он у них какой. И статный, и видный, даром, что мужик, а всё как парень стройный, только в бороде подстриженной да в волосах ореховых нитки белые виднеются. И глаза, что небо вечернее. Нет, краше охотника Верета и нет никого… Разве что Арн только, да где теперь тот ветер сыщешь?..
Батя на дочь посмотрел внимательно и рукой махнул:
- Что с девки взять, - говорит. – Еще поймешь.
Покивала Эринка, во всем соглашаясь. Что отец не скажет, всё верно. Только поняла она сразу, что батя сказать-то он хотел. У мамки, вон, сладилось, так и дочке слюбится. А коли засядет заноза в сердце бедном? Ведь никому ладно не будет. Так век и промучаются с мужем навязанным. Вот и смолчала Эринка, своих мыслей не выдала. Рассердится батюшка, домой повернет, а ей еще со жрицами поговорить надобно, совета мудрого спросить. Пускай уж подумает, что смирилась дочка, к словам отцовым прислушалась.
А там и на дорогу выехали, по которой Арн находку свою до деревни вез. Как узнала ее Эринка, так и забилось сердце птицей испуганной. Как в живую чует и ладонь теплую, когда купец придерживал, и шепот его тихий: «Приду…». А и не пришел ведь! А девка влюбленная к околице бегала. Ждала, да богов молила. До слез в глазах на дорогу глядела, да зря всё. Пять дней прошло, а не объявился, купец ненаглядный.
- Видар на Унку глаз положил? – вдруг батька спрашивает, а у самого глаза весельем светятся.
- Чего? – не ждала дочь вопросов, вот и опешила. Лицо-то вытянулось, будто впервые слышит.
- Да будет, будет, - отец смеется. – Чтоб ты, подруга верная, да не слыхивала про то? Уж вся деревня судачит, что вдовый сыскаря для сговора дожидается, а ты и не знаешь будто.
- Хочет-то он хочет, только батьки Ункиного днем с огнем самого искать надобно, - ворчит Эринка. – Совсем пропал. Унка глаза проглядела его дожидаючись.
- Ничего не пропал, - рукой махнул Верет. – Работает мужик. Это вам, вертихвосткам, все попрыгушки, а он делом, стало быть, занят.
- Каким же, батюшка? – от любопытства даже горести свои позабыла девка.
- Не твоего ума дела, - отец, как отрезал.
Отрезать-то отрезал, только ведь любопытство – дело такое, ужом извернешься, а про всё выспросишь. А Эринка – дочка младшая, любимая, значится. Вот и подсела к батюшке, еще ближе придвинулась. Котом ласковым о плечо щекой трется, под руку взяла да вздохнула умильно.
- Батюшка мой любимый, - к отцу Эринка ластится, да в глаза заглядывает. На коленки б залезла, за шею обняла, да только выросла - нельзя.
- Ой и лиса хитрая, - Верет смеется.
- Так я же ничего не спрашиваю, - а сама глаза распахнула пошире, и головой закивала для верности. – Я ведь так просто. Долго ли доченьке рядом с батюшкой быть? Как выйду замуж, так уж и не посидишь с родименьким. А ты думал я, чтоб выспросить? Так и нет, и не надобно мне.
- Ну, коли ненадобно, так и не надобно. И не скажу, так уж и быть, - говорит, а сам на дочь лукаво поглядывает. Она так рот-то и открыла, глядит с возмущением, а отец и рассмеялся в голос. Да так весело, что и Эринка не сдержалась. Потупилась смущенно, улыбку спрятала. Обнял ее батя за плечи, к себе прижал да в щеку поцеловал звонко: - Хитрая ты, Эринка, да только вся хитрость твоя на лице написана. Так знать хочется?
- Очень хочется, - созналась девка. – Мочи нет, батюшка.
- А я думал, дочь у меня ласковая, батюшку своего любит за так, - отец улыбнулся, а Эринке совсем стыдно стало. На плечо ему голову положила и вздохнула протяжно:
- Люблю, батюшка. Больше жизни люблю. А коль обидела, так прости ты меня за ради Заступницы. Ничего мне не сказывай, не обижайся только.
- Не обиделся, Эринушка, - ответил батюшка. – А коли так знать хочется, скажу, тут тайны нет. Горе в доме господина нашего. Сын старший, наследничек, значится, запропастился. Прислужники его искали, даже жрецов о помощи просили, только нет следов-то. Слег князь, за младшим сыном послал. Тот пять дней назад как раз из столицы домой воротился. Вот и приказал он сыскарей лучших созвать. Ункин-то отец – знатный сыскарь, он и Черного Духа под корягой найдет, да на свет вытащит. Как отпустят их, так дома Хал и объявится. Может, уже сегодня вечером, а может и через два дня, кто ж точно скажет. Вот в город приедем, там и послушаем, что народ говорит. Глядишь, больше знать будем. Довольна теперь?
- Довольна, батюшка, - кивнула дочка, да опять об его плечо щекой потерлась.
А вскоре на большой тракт вывернули. Ох, и народу тут тьма-тьмущая, так глаза-то Эринкины и разбежались. На кого глядеть, чему дивиться? Шумно вокруг, пестро. Мужики переругиваются, кони ржут, вол скрипучую повозку тянет. Баба с яркой шалью на плечах заливается, хохочет, а ей из корзинки, что в руках держит, гусь белый вторит. Шею длинную вытянул и гогочет, мальчишку босоногого ущипнуть норовит. Батька ихний на дорогу сплюнул, сыну затрещину отвесил, жену в румяную щеку поцеловал, а гусь сам притих, будто и не лез драться. И пошло семейство, подбородки гордо задравши.
Голова уж кругом идет. Непривычная девка к кутерьме этой. То направо глядит, да слева забаву пропускает. То налево, а справа уж любопытное прошло, вот и крутится, что твой флюгер. А как иначе? Потом Унке всё подробно доложить надобно. И ведь еще и в город не въехали, а уже памяти не хватает, чтоб упомнить всё. На обоз купеческий загляделась, что товары вез, душеньку бедную всколыхнул, об Арне моем напомнил.
Загляделась, завздыхала, да и не заметила, что из города воины едут, плетьми по спинам охаживают, кто с дороги сам не убрался. Батька конька пегого по краю дороги направил, вот и не коснулись плети ратников, ни его, ни Эринки-раззявы. А как воины приблизились, так отец с телеги и спрыгнул, да дочь за собой потащил. По затылку шлепнул, девка пополам и согнулась. Глядит Эринка исподлобья, ноги лошадиные мимо топают. Кто в седле сидит, не видать, а выше головы не поднимешь, батькина ладонь на затылок давит. Вот и стояли согнувшись, пока всадники не проехали. А как выпрямились, так Эринка сразу вслед поглядела, да только лошадиные хвосты увидала.
- Князь молодой с дружиной своей поехал, - сказал Верет и опять на возок забирался. – Спешили, видать, дело важное.
- И не поглядела я на господина-то, - жалуется девка. – И на воинов не подивилась, что теперь Унке рассказывать?
- Тут, дочка, или плетью, или с почтением, - усмехнулся батька. – А что подруге рассказать, еще до вечера насобираешь лукошко полное. Глаза только шире растопыривай. Н-но, - коняжке причмокнул, - пошла, немочь кривоногая!
Фыркнул конь, усмехнулся будто, да и потянул возок, а Эринка опять по сторонам головой завертела. Не удалось на князя-то настоящего поглядеть, так на простой люд полюбуется, за него плетьми по спине не охаживают и денег не берут. Пока до ворот доехали, так даже и пресытилась, нагляделась. Притомилась от суеты дорожной. Батьке голову опять на плечо положила и к думам своим вернулась.
Вот зайдет она в храм Аридин, а что спросить и не ведает. С кем о горюшке своем говорить, кому слезы выплакать? И не знает. Была бы Унка рядом, так быстро во всем разобралась. Чтоб тому господину младшему не спалось спокойно, впредь подумает, как отцов из домов выманивать, да дочерей сватовства лишать! Вот сговорили б подружку верную, так вместе б поехали, и забот бы меньше стало. А так Эринка одна-одинешенька, у батьки совета и не спросишь.. Э-эх, горе-горькое. Ну и хорошо, что на князя не смотрела, на рожу-то его бесстыжую не пялилась. Тьфу, на него окаянного. Совсем осерчала страдалица.
- Замуж меня за другого отдают. Помоги!
Огляделась девка, а не лежит уже. Стоит напротив духа озерного и руки к груди прижимает.
- Не ходи, - улыбнулась девка. – Кто ж неволит-то?
- Так ведь клятву батька дал Бавлину! Как быть теперь?
- Ума набираться, - всё скалится дух. – А своего не хватит, так у других попроси, у кого его поболе.
- Зачем же я здесь, коли помогать не хочешь? – и обидно Эринке так стало. Сама ж Арна показала да познакомила, а теперь загадками говорит.
- Так не я тебя звала, ты меня кликнула.
- Да как же…
- У тех, кто знает больше, у них ответы ищи, а мое время еще не пришло. Прощай, Эринка, однажды свидимся.
Открыла глаза девка, а вокруг светелка родная. Села на постели Эринка, что думать не знает. То ли сон пустой, то ли и вправду с духом озерным виделась. А что сказал он, и не поняла. Как кликнуть духа-то смогла? Зачем свидятся? Одни загадки и горести, а девке несчастной ответ бы да счастья немного…
Глава 4
Ох, ты ж, путь-дороженька, куда вывернешь? Кружишь себе, петляешь, да конец тебе завсегда сыщется. А коль встал на дорожку, так уж и идти придется. А пока идти по дороге будешь, всего навидаешься: и веселого, и печального. Есть на что на рот раскрыть, есть куда взор направить. Уж на то они и дороги, чтоб промеж людей стелиться. От деревни да к городу, сквозь лесок да поле широкое. Вот и налюбуешься. А как до конца пути доберешься, так дороге и поклонишься. Благодарствуй, родимая, вывела.
Вот и Эринка с батькой ее на дорожку встали, да по ней направились. А дорога лентой пыльной промеж сосенок вьется. На небе солнце ясное светит, да на землю лучи теплые шлет. Плывут облака важные, что твой князь величавые. Без суеты плывут да спешки, зазря не пошевелятся. А ветерок-то легкий, будто шалун лукавый, за деревья цепляется, с листвою шепчется. Пичуги песни поют звонкие, заливаются. Привольно птицам порой-то весенней. Вон, и шмель прожужжал баском, да брюхо мохнатое в цветах спрятал. Мирно да ладно вокруг, одной Эринке неможется.
Уговорила батьку в город съездить, да в храм Заступницы дар отвезти. В скит идти наотрез отказалась, мол, за благо такое и дом святой съездить надобно. А сама-то о другом думаем. В ските ближнем жрица старая. Бабка глухая, что пень лесной. Дары примет, а спросить и не спросишь, что хочется, кричать надобно. Подивилась мамка желанию дочери, да отец согласился. Чего бы чадо не порадовать, да в Эльград не свести?
- Пускай, - говорит, - дочка волей надышится. В скит потом бегать станет, пока бабки за детьми малыми глядят.
Вот они и поехали. На душе девки тоска черная, будто ночь непроглядная. Пять деньков уж прошло, да купец ейный всё не явится. То ль обманул негодный, то ли Эринку послушался. И обидно ей, и горько, да ведь в город везет батюшка, авось, и встретится. Углядит молодца своего в толпе многоликой, хоть издали полюбуется. Коль не судьба с ним быть, так попрощается шепотом. Был Арн тайной Эринкиной, видать, так тайной и останется.
Вдвоем с отцом девка едет, подругу в деревне оставили. Не вернулся еще отец ее, вот сговора и не было. Был предлог, чтоб в храм вдвоем попасть, да дары пока и класть не за что. А за так Унку мать не пустила. Нечего, мол, по улицам людным шастать. Да и Эринкин отец спорить не стал, лишь кивнул важно. Не дети уж девки, выросли. Была б Унка девчонкой сопливой, так под приглядом была бы Верета. А коль девка на выданье, так и отец чужой уже и мужик сторонний. Вот и выходит, что непотребно это, чтоб Унка-то с мужиком чужим на людях показалась, да без пригляда бабьего.
Ох, уж Унка и расстроилась. Хотелось и ей по Эльграду прогуляться, в храм зайти, да на базар заглянуть. Узнать, как люди живут добрые. Хоть и видала о прошлом годе, когда на ярмарку с отцом ездила, так уж и поменяться всё могло. Вот и велела Унка подруге за всем поглядывать, да любопытное примечать. А что приметится, о том потом сказывать. Но перво-наперво в храм зайти велела, да о деле своем разузнать. А там уж, советов послушав, дать душе и сердцу отдыха, да от дум тяжелых забвение. Пообещала Эринка всё сделать в точности, на том с подругой и рассталась.
Едут Эринка с Веретом, а солнышко припекает. Лето уж подошло, как от печи теплом пышет. Пот утирают ладонями, да ветерку радуются, друг на друга любуются. На отце рубаха льняная, матерью вышитая. Нарядная рубаха, красивая, чай, в люди едет. На Эринке платье легкое, на ногах сапожки короткие. Стало быть, чтоб господам ногами босыми глаза не мозолить. На шее бусы в три ряда, в ушах серьги дареные. А подарок-то от жениха нежданного, вот и не хотела их надевать девка, да мать заставила. Мол, пусть Тилю приятно будет. Он и сам с ними ехать надумать, чтоб за невестой приглядеть, да от взоров чужих собой закрыть. Но работы в кузне прибавилось, вот и пришлось Тилису отцу помогать. Да за то Эринка не обиделась, вздохнула с легкостью. Да проводить всё одно парень вышел. Уж и смотрел жадно, так глазами и ел, а целовать не решился. И на том спасибо, да не ему, а батюшке с матушкой, что рядом стояли. Вот и пожелал дороги доброй, да назад в кузню ушел. А невеста только нос морщит – ишь, заботливый нашелся.
- Хороший парень Тиль, дочка, – батька на Эринку косится хитро, а она помалкивает, отвечать не хочет. Да отцу то без разницы, дальше сказывает: – Ты нос вороти, а меня слушай. Думаешь, мать твоя обо мне мечтала? Другой ей грезился, да со мной сговорили. А как свадьбу назначили, так вся и обревелась. Это я мою лебедь приметил, а ей до меня, что места пустого. Красавица, бойкая, что твоя пичужка, веселая да резвая. Глаз не отвесть, а ей всё смех один. Я ей, мол, посватаюсь, а она хохочет. Говорит, поглядим, что получится. А дружок-то ее сердечный в обученье уехал, вот и ждала, когда возвернется. Она-то ждет, да мне отдать ее, что помереть на месте. Думаю, пусть хоть земля разверзнется, а моей Лета будет. А как сговорили нас, совсем с лица спала. На свадьбе белая, что снег стылый, сидела. Одних оставили, так на колени бухнулась. Говорит, пощади, мол, не люб ты мне, Верет.
- Да ну-у, - тянет дочь недоверчиво. Сама видала, как мамка к батьке ластиться, да любимым зовет. А тут гляди ж ты…
- Вот тебе и ну, - отец усмехается. – Не тронул ее. Извернулись по утру, нашли, как доказать супружество, да чистоту ее девичью, что для мужа хранила. А как, не твоего ума дела, не отцу с дочерью о том разговаривать. Так и зажили.
- И чего? – Эринка глазами похлопала, да поближе к батьке подвинулась.
- Чего-чего? – он хмыкнул и на дочь взглянул лукаво: - Вот уж двадцать пять годков вместе живем. Душа в душу, ни о чем не жалеючи. Сыновей хоть боги и не дали, а дочерей трех, красавиц, народили. Вот тебе и чего. Не всё, что без любви зачинается, горем станет. Оно, может, даже крепче, когда огонь постепенно разгорается, чем пожарищем пройдет, и пепел оставит.
- А тот, кого ждала мамка? – не удержала любопытства девка.
- А тот с женой из дальних краев вернулся, да с дитем малым. Навестил родителей, и опять уехал.
- А мамка?
- Тьфу, ты, приставучая какая, Эринка, - сплюнул батя. – Я ей мудрость отцовскую, а она меня про упыря ушастого пытает. А упырем-то мать его наша назвала. И чего, говорит, в упыре этом лопоухом хорошего углядела? Прошла любовь девичья, вместе с ветром из головы выдуло. Поняла хоть, о чем я сказать хотел?
- Ага, - дочь кивает, а сама о том мамкином любимом думает. Замечталась, да так носом и клюнула, когда отцова ладонь по затылку проехалась, мысли-то и встряхнулись.
- Теперь поняла?
- Поняла, - горячо кивнула. На батьку покосилась, нет его лучше. Вон он у них какой. И статный, и видный, даром, что мужик, а всё как парень стройный, только в бороде подстриженной да в волосах ореховых нитки белые виднеются. И глаза, что небо вечернее. Нет, краше охотника Верета и нет никого… Разве что Арн только, да где теперь тот ветер сыщешь?..
Батя на дочь посмотрел внимательно и рукой махнул:
- Что с девки взять, - говорит. – Еще поймешь.
Покивала Эринка, во всем соглашаясь. Что отец не скажет, всё верно. Только поняла она сразу, что батя сказать-то он хотел. У мамки, вон, сладилось, так и дочке слюбится. А коли засядет заноза в сердце бедном? Ведь никому ладно не будет. Так век и промучаются с мужем навязанным. Вот и смолчала Эринка, своих мыслей не выдала. Рассердится батюшка, домой повернет, а ей еще со жрицами поговорить надобно, совета мудрого спросить. Пускай уж подумает, что смирилась дочка, к словам отцовым прислушалась.
А там и на дорогу выехали, по которой Арн находку свою до деревни вез. Как узнала ее Эринка, так и забилось сердце птицей испуганной. Как в живую чует и ладонь теплую, когда купец придерживал, и шепот его тихий: «Приду…». А и не пришел ведь! А девка влюбленная к околице бегала. Ждала, да богов молила. До слез в глазах на дорогу глядела, да зря всё. Пять дней прошло, а не объявился, купец ненаглядный.
- Видар на Унку глаз положил? – вдруг батька спрашивает, а у самого глаза весельем светятся.
- Чего? – не ждала дочь вопросов, вот и опешила. Лицо-то вытянулось, будто впервые слышит.
- Да будет, будет, - отец смеется. – Чтоб ты, подруга верная, да не слыхивала про то? Уж вся деревня судачит, что вдовый сыскаря для сговора дожидается, а ты и не знаешь будто.
- Хочет-то он хочет, только батьки Ункиного днем с огнем самого искать надобно, - ворчит Эринка. – Совсем пропал. Унка глаза проглядела его дожидаючись.
- Ничего не пропал, - рукой махнул Верет. – Работает мужик. Это вам, вертихвосткам, все попрыгушки, а он делом, стало быть, занят.
- Каким же, батюшка? – от любопытства даже горести свои позабыла девка.
- Не твоего ума дела, - отец, как отрезал.
Отрезать-то отрезал, только ведь любопытство – дело такое, ужом извернешься, а про всё выспросишь. А Эринка – дочка младшая, любимая, значится. Вот и подсела к батюшке, еще ближе придвинулась. Котом ласковым о плечо щекой трется, под руку взяла да вздохнула умильно.
- Батюшка мой любимый, - к отцу Эринка ластится, да в глаза заглядывает. На коленки б залезла, за шею обняла, да только выросла - нельзя.
- Ой и лиса хитрая, - Верет смеется.
- Так я же ничего не спрашиваю, - а сама глаза распахнула пошире, и головой закивала для верности. – Я ведь так просто. Долго ли доченьке рядом с батюшкой быть? Как выйду замуж, так уж и не посидишь с родименьким. А ты думал я, чтоб выспросить? Так и нет, и не надобно мне.
- Ну, коли ненадобно, так и не надобно. И не скажу, так уж и быть, - говорит, а сам на дочь лукаво поглядывает. Она так рот-то и открыла, глядит с возмущением, а отец и рассмеялся в голос. Да так весело, что и Эринка не сдержалась. Потупилась смущенно, улыбку спрятала. Обнял ее батя за плечи, к себе прижал да в щеку поцеловал звонко: - Хитрая ты, Эринка, да только вся хитрость твоя на лице написана. Так знать хочется?
- Очень хочется, - созналась девка. – Мочи нет, батюшка.
- А я думал, дочь у меня ласковая, батюшку своего любит за так, - отец улыбнулся, а Эринке совсем стыдно стало. На плечо ему голову положила и вздохнула протяжно:
- Люблю, батюшка. Больше жизни люблю. А коль обидела, так прости ты меня за ради Заступницы. Ничего мне не сказывай, не обижайся только.
- Не обиделся, Эринушка, - ответил батюшка. – А коли так знать хочется, скажу, тут тайны нет. Горе в доме господина нашего. Сын старший, наследничек, значится, запропастился. Прислужники его искали, даже жрецов о помощи просили, только нет следов-то. Слег князь, за младшим сыном послал. Тот пять дней назад как раз из столицы домой воротился. Вот и приказал он сыскарей лучших созвать. Ункин-то отец – знатный сыскарь, он и Черного Духа под корягой найдет, да на свет вытащит. Как отпустят их, так дома Хал и объявится. Может, уже сегодня вечером, а может и через два дня, кто ж точно скажет. Вот в город приедем, там и послушаем, что народ говорит. Глядишь, больше знать будем. Довольна теперь?
- Довольна, батюшка, - кивнула дочка, да опять об его плечо щекой потерлась.
А вскоре на большой тракт вывернули. Ох, и народу тут тьма-тьмущая, так глаза-то Эринкины и разбежались. На кого глядеть, чему дивиться? Шумно вокруг, пестро. Мужики переругиваются, кони ржут, вол скрипучую повозку тянет. Баба с яркой шалью на плечах заливается, хохочет, а ей из корзинки, что в руках держит, гусь белый вторит. Шею длинную вытянул и гогочет, мальчишку босоногого ущипнуть норовит. Батька ихний на дорогу сплюнул, сыну затрещину отвесил, жену в румяную щеку поцеловал, а гусь сам притих, будто и не лез драться. И пошло семейство, подбородки гордо задравши.
Голова уж кругом идет. Непривычная девка к кутерьме этой. То направо глядит, да слева забаву пропускает. То налево, а справа уж любопытное прошло, вот и крутится, что твой флюгер. А как иначе? Потом Унке всё подробно доложить надобно. И ведь еще и в город не въехали, а уже памяти не хватает, чтоб упомнить всё. На обоз купеческий загляделась, что товары вез, душеньку бедную всколыхнул, об Арне моем напомнил.
Загляделась, завздыхала, да и не заметила, что из города воины едут, плетьми по спинам охаживают, кто с дороги сам не убрался. Батька конька пегого по краю дороги направил, вот и не коснулись плети ратников, ни его, ни Эринки-раззявы. А как воины приблизились, так отец с телеги и спрыгнул, да дочь за собой потащил. По затылку шлепнул, девка пополам и согнулась. Глядит Эринка исподлобья, ноги лошадиные мимо топают. Кто в седле сидит, не видать, а выше головы не поднимешь, батькина ладонь на затылок давит. Вот и стояли согнувшись, пока всадники не проехали. А как выпрямились, так Эринка сразу вслед поглядела, да только лошадиные хвосты увидала.
- Князь молодой с дружиной своей поехал, - сказал Верет и опять на возок забирался. – Спешили, видать, дело важное.
- И не поглядела я на господина-то, - жалуется девка. – И на воинов не подивилась, что теперь Унке рассказывать?
- Тут, дочка, или плетью, или с почтением, - усмехнулся батька. – А что подруге рассказать, еще до вечера насобираешь лукошко полное. Глаза только шире растопыривай. Н-но, - коняжке причмокнул, - пошла, немочь кривоногая!
Фыркнул конь, усмехнулся будто, да и потянул возок, а Эринка опять по сторонам головой завертела. Не удалось на князя-то настоящего поглядеть, так на простой люд полюбуется, за него плетьми по спине не охаживают и денег не берут. Пока до ворот доехали, так даже и пресытилась, нагляделась. Притомилась от суеты дорожной. Батьке голову опять на плечо положила и к думам своим вернулась.
Вот зайдет она в храм Аридин, а что спросить и не ведает. С кем о горюшке своем говорить, кому слезы выплакать? И не знает. Была бы Унка рядом, так быстро во всем разобралась. Чтоб тому господину младшему не спалось спокойно, впредь подумает, как отцов из домов выманивать, да дочерей сватовства лишать! Вот сговорили б подружку верную, так вместе б поехали, и забот бы меньше стало. А так Эринка одна-одинешенька, у батьки совета и не спросишь.. Э-эх, горе-горькое. Ну и хорошо, что на князя не смотрела, на рожу-то его бесстыжую не пялилась. Тьфу, на него окаянного. Совсем осерчала страдалица.
