- Ох, и славная ты, Эринка! – купец воскликнул, да к себе девку рывком прижал. Отпустил сразу, еще и шаг назад сделал, чтоб всё по чести было. Глядит на Эринку, улыбается. – Лес красив, да без тебя не лучше леса любого. И всё ж странно это…
- Лес странный?
- Лес, как лес, - хмыкнул парень. – О другом я. Все дни тяжко было, душа плакала. Пришла в дом беда, тут не до радости. И батюшка слег, и матушка глаза выплакала. Сестрица всё ходит, молится. А тебя увидал, и на сердце спокойно. Не зря, выходит, Михая не слушал, да на дорогу лесную с тракта тогда свернул.
- Ох, Михай! – тут Эринка про город и вспомнила.
- Что – Михай? – спросил купец удивленно.
- А то Михай, - говорит Эринка. – Были мы в Эльграде, к храму Матушки ехали. А там псы княжьи стеной стоят, пиками тыкают. Батю моего обидели, а мне и вовсе слова срамные сказали. Вот и не стерпел батюшка, за честь дочкину вступился. За кнут уж взялся, да я с перепугу наговорила всякое. Ратник уж совсем, будто зверь сделался. На нас хотел кинуться, да подоспел Михай. Отпустил нас с батюшкой, да на ратников браниться начал. А они его послушали, слова поперек не сказали. Вот ведь загадка. Прислужник купеческий, а княжьи воины слушаются. Скажи ты мне, сделай милость, в чем разгадка прячется?
А глаза-то Арна вдруг темнеть стали. Не дымок ласковый – небо грозовое! Того гляди, молнии сверкать станут. Тут и притихла Эринка. Никак купца обидела?
- Говоришь, обидели ратники? Срамным слово честь твою марали?
- Такое и повторить-то совестно. – Опять Эринка потупилась. – Да только Михай-то ко времени успел. Вот и ушли без урона, в храме лишь не были. А теперь уж и боязно. А ну как пса того встретим, да он мстить удумает?
- Не бойся, голубушка. Нет вам боле угрозы в Эльграде. Никто обидеть не посмеет.
Улыбнулся Арн, челом посветлел, да снова смотрит ласково. А девка глядит недоверчиво, вот и не сдержался купец. Смеется парень, а Эринка брови хмурит, обиделась, значится. Отвернулась строптивица, нос задрала, да вдруг и охнула. Совсем близко Арна оказался, да и обнял крепко. Держит крепко, да отпускать не спешит, а ей вырываться не хочется. Так бы век простояла, в глаза его глядючи. Тут улыбка на губах парня и застыла, да и сглотнул гулко.
Потом опомнился будто, да и отпустил Эринку. А она руками плечи обняла, холод стылый почуяв. Зябко без рук ласковых. Да как со взором Арна встретилась, так и оттаяла, сама улыбнулась. Развернулись и пошли дальше. Идут рядышком, а куда, того не ведают. И так им ладно, что век целый идти б смогли. Ничего боле не надобно. Друг на дружку поглядывают, улыбки прячут.
Да вдруг Эринка о городе опять вспомнила, вот и сказала, что думалось.
- Нечестно это. Храм для людей поставили, для всех врата открыты. А коль знатный кто зашел, так простому люду уж и места нет. Это что же? Молитвы знати поважней других молитв будут? Князья, выходит, и богам указ? Иль ратникам знать лучше, кому помощь богини нужней?
Усмехнулся Арн:
- А ведь верно. Одна княжна, а в храме ни для кого мест не осталось. Да только смеяться не над чем. – А потом и прищурился: - Уж не бунтарка ль ты, Эринушка?
Она глаза и округлила. И что сказал? Как уж не назвал только, теперь вот и вовсе словом непонятным. Тут и вспомнилось, что обзывал забавной. Поглядела Эринка сурово, да опять и обиделась. Обзываться, стало быть, нечего! Отвернулась от Арна, насупившись. А он со спины руками-то оплел, да к груди своей и прижал. Замерла девка, шелохнуться боится. Лишь бы не отпускал боле.
- Верно подметила. Храм для всех стоит. Да только Арида все молитвы слышит, хоть в храме молись, хоть в поле чистом. На то и богиня. А коль вошла в храм княжна пресветлая, так ратники на защиту ее становятся. Откуда ж знать, кто в храм войти может? То ли человек добрый, а то ли лиходей какой. В душу-то только боги глядеть могут. Вот и не пускают никого, чтоб беды не вышло. Понимаешь, голубка?
- Стало быть, и нас с батей во благо обидели? – пошевелилась Эринка, отойти хотела, да Арн прижал крепче.
- А вот вас зазря. Больше такого не будет, - ответил купец строго.
- А Миха…
Притянул к себе Арн Эринку, щекой к волосам прижался, она и замолчала.
- Хорошо с тобой, Эринушка. На душе ладно. И сама ты ладная, из рук выпускать не хочется. Как есть чаровница.
- Обычная, - шепчет Эринка.
- Обычная чаровница, - сказал Арн, а сам улыбается. А потом и вздохнул с сожалением: - Пора мне, Эринушка. Идем, провожу тебя, да и сам поеду.
Вспомнила Эринка, что спросить хотела:
- А в деревне делал? Никак меня сыскивал?
- Конь захромал, вот в кузню и съездил. – Купец ответил, а девка и вспыхнула. Так вон оно как вышло, значит. Не конь, так и не свиделись, стало быть. А она уж себе и надумать успела, уже тому, чего нет, и порадовалась. Глядит на нее Арн, а у самого улыбка на губах веселая. А покуда Эринка себе грызла, он сызнова рассмеялся: - Ох, и чудо ты, голубушка. Да как же было напрямик к тебе ехать, да дом искать? Я уеду, а разговоры людские тебе останутся. Вот и думал, как дело обставить, да тебе без чести не оставить. А покуда раздумывал, тут и конь захромал. Вот повод заехать и сыскался. А уж у кузнеца про житье деревенское спрашивать взялся. Да только он про свое всё втолковывал. Про сына единственного, про свадьбу его скорую. Невестой хвалился, мол, раскрасавица, да по сердцу сыну будет. А про тебя и слова не услышал, как не надеялся. Вот я счастья сынку кузнецову и пожелал, да сам прочь неспешно отправился, авось, где объявишься. А как за околицу выехал, так и вовсе камень на душу навалился. Думал, уж и не свидимся. Хотел уж в город ехать, да тут меня будто остановил кто. Вот и спешился. А там уж и ты ко мне вышла. Чего побелела, голубушка? Иль сказал, что обидное?
Стоит девка, снега белей стала. Да и повторила эхом бездушным:
- Счастья, стало быть, пожелал…
- Да что не так, Эринка?
И не знает Арн, что счастье голубушке своей желает, да жениху другому. А девка и ответить не может. А коль уйдет купец, да и не вернется сызнова? Почто ему невеста чужая? Вот и заледенела душа Эринка, от страха язык и правды сказать не поворачивается. Нахмурился Арн, да девка уж с собой совладала. Стряхнула оторопь, будто пыль дорожную, да и улыбнулась:
Улыбнулась я и головой помотала:
- А и пусть ему счастье будет.
- Пусть, - Арн в ответ улыбнулся, а сам еще смотрит пытливо. А вскоре уж и он оттаял. Чего о кузнецах-то думать, да загадки их решать?
Дошли уж до места, где встретились. Купец Эринку за плечи взял, да в глаза и взглянул:
- Придешь ли, коль время назначу?
- Приду, - кивает девка уверенно.
- Тогда через день, как солнце высоко поднимется, буду здесь тебя дожидаться.
- А коль не выйду? – Эринка спрашивает, а у самой глаза горят лукаво.
- Придется с копыт коня подковы рвать. Да не одну, а все четыре, - Арн хмыкнул. – Иль ночью темной, будто вор постылый, по дворам полезу. Авось, и сыщешься.
Засмеялась девка, да рукой на парня махнула:
- Не мучь животину несчастную, и собакам в пасть не суйся. Приду я, боги свидетели.
- До встречи, Эринушка.
Улыбнулся ей Арн, в седло вскочил, а сам с места не тронулся. Глядит на девку сверху, глаза не отводит. А там и сознался:
- Коль не уйдешь первой, так и я не уеду.
- Вот и оставайся, - смеется Эринка.
- Так ведь я б и остался, да дела есть важные. Они покрепче оков держат. Беги, голубушка.
Последний разочек поглядела на друга милого, да и побежала к деревне Эринка. Отбежала немного, а там и обернулась. Идет следом конь потихонечку, опять за ней купец приглядывает, от беды оберегает. Только какая уж беда тут случиться может, коль дом отчий рядом? А всё одно на сердце радостно. И о чести позаботился, и от напастей стережет. Махнула рукой Эринка, да и больше уж не обернулась, как душа поглядеть не просила.
А дома уж мать ждет сердитая. Руки в бока уперла, да на дочь сурово смотрит. Склонила девка голову, будто винится, а сама счастье в глазах прячет. Увидит свет их матушка, глядишь, и поймет всё. А коль поймет, так и выпорют. А Лета пальцем погрозила только, да к себе дочь отправила. Вроде гроза минула, а Эринка всё одно опасается. Не пришел еще батюшка, про побег дочкин не знает. Да только Верет вернулся, когда дочь легла. Вот и не стал трогать.
Сидят с матушкой за столом, говорят негромко. Эринка на лесенку выбралась, стоит, подслушивает, о чем беседу ведут. Уж больно знать хочется, чего завтра ждать будет. А Лета мужу про гостевание сказывает, а сама возмущается:
- Вот ведь медведь неуклюжий! Сказывали увальню, чтоб другом стал. Да не утерпел Тиль, целовать стал дочь нашу. Вот Эринка и не стерпела, прочь с кузнецова двора бросилась.
- Целовал, говоришь? – спросил батюшка, да кулаком так и дал по столу. – Ох, уж я охальнику!
- Да я уж ему ума-то вложила, за всё высказала, - отвечает Лета. – А он красный весь. Стоит, шапку в кулаках мнет, да слушает. – Да тут мамка и вздохнула: - Полюбилась ему дочь наша. Хоть бы и она в нем желанного разглядела. Были б тогда счастливы.
Да отец-то всё одно недоволен:
- И я тебя полюбил, да не лез с поцелуями. Ждал, покуда доверишься, да друга увидишь. Как душа не просила, а всё одно терпения набрался. А этот орясиной вымахал, а в ручищах своих только молот держать и может. За себя, выходит, не в ответе. Нет уж, сам с ним толковать стану, да плетью охаживать. Впредь наука будет. Не позволю я дочь свою бесчестьем позорить. – Да сызнова кулаком по столу и ударил.
Эринка дверь за собой притворила, да в кровать ужом юркнула. Лежит, о словах батькиных думает. И не сносить ведь головы бедовой, коль про Арна прознают. Как же это? Сговоренная, а тайком к другому бегает? Вот уж позору-то будет. Да только и от купца не откажешься. И страшно девке, и сладко. Будь что будет, защити, Заступница.
И вновь дорожка лентой пыльной стелется, вьется меж сосенок. Бежит рыжая кобылка, резво крепкими ногами перебирает, подковами о редкие камешки цокает. Свистнет гибкий кнут:
- Эге-гей, ленивица!
И бежит лошадка дальше, везет телегу к городу большому. А в городе улочки длинные, дома каменные с крышами черепичными. Это тебе не деревенские домики со стенами бревенчатыми, ребристыми. Только нет у домов городских садиков цветущих, нет покоя за высокими стенами крепостными. Душа там к воле тянется, на свободу рвется, обратно в деревеньку родимую, где собак перелай да деток шальных гвалт веселый стоит. Хорошо в городе, а дома-то завсегда лучше.
Дома лес под боком шумит, а в лесу том ждет сердце верное. Хорошо дома, а в лесу еще лучше, спокойно да радостно. Друг сердечный улыбкой встретит, к груди прижмет, и сразу день без солнца светлей становится.
- О чем замечталась, Эринка?
- Лето, матушка, птички поют…
- Ну-ну, - кивает матушка.
Сколько счастье свое не прячь, а другим в глаза бросается. Вот и еще две седмицы прошли, пролетели птицей быстрокрылой. Не каждый день купец к Эринке являлся, а всё ж приходил, дожидался. Пусть недолго рядом был, а всё сердечку радость. А как задержится, так уж конь его стрелой летит, несет всадника на встречу тайную. На землю спрыгнет ненаглядный, обнимет крепко и скажет жарко:
- Дождалась, Эринушка.
- Дождалась, - кивнет в ответ девка, да очи потуплю.
А душа поет птицей звонкою. Таись, не таись, на весь свет слыхать. Матушка смотрит пытливо, батька хмурится. Жених докучливый и вовсе мрачней тучи ходит, одной Эринке всё ладится. Подружка любимая покрывает, глаза всем отводит, а сама головой качает:
- Не спеши, - говорит, - Эринка. Клятву ведь Бавлину дали, и как измены-то не заметил?
А где ж в том измена, коли за руки только держатся? Не понимает Эринка. Даже в уста Арн голубку свою не целовал, в щеку только, да и то разок. Уж больно рассердилась девка. Руками махала, да грозила, что не свидятся больше. Вот и не лезет парень с поцелуями-то, лишь на уста взглядом долгим смотрит, да не притронется. Нет чести в том, чтоб насильно ласку девичью взять. Обнимает крепко, да и то радостно.
По ночам девке объятья те снятся, ох, и сладко ей, ох, и томительно. А днем руки решетом становятся, так всё и валится. Мыслями о купце любимом душа полнится, да пред очами образ его. А как про сговор вспомнит, так и жизнь не мила. Признаться бы купцу надобно, а только язык, будто камнем становится. Страшно Эринке – прознает про жениха Арн, да и уйдет восвояси, о девке блудной забыв. А как от других услышит? Тут уж и вовсе жуть нападает. Как страдалице быть? Как из силков кузнецовых выбраться? Уж и Унка бранится, мол, скажи, глупая. Да только Эринка головой кивает, а сама помалкивает. И совестно ей, а счастье-то еще чуть продлить хочется.
- Эринка, - подруга за рукав растяпу дергает, а сама глазами знаки делает. Чего, мол, сидишь колодой рассохшейся? Того гляди, развалишься, да всем нутро свое тайное покажешь. Да чтоб не зря звать при родителях, говорит Унка: - Отвезем дары Заступнице. Уж и не верится.
- Отвезем, никуда не денемся, - кивает Эринка, а сама про Арна думает.
Велел купец не ездить в храм. Сказал, что княжна еще две седмицы брата оплакивать станет, как обычай велит. Дары понесет, да слезьми грехи брата пред ликом богов смоет. Вот и не ходи, говорит, покуда срок не истечет. Как бы вновь вам под дверями зря не топтаться.
Так и подруге сказала Эринка. Они к сыскарю-то и подступили, будто незнаючи. Расспрашивать про горести княжеские стали, тот и кивнул важно. Так поездку и отложили. И на базар за тканями спешить не стали, чего два раза ездить? А теперь вот все вместе в Эльград и отправились: Эринка с отцом да матерью, да Унка с родителями.
Мамки болтают без умолку, батьки слушают их, посмеиваются, а подружки переглядываемся, о своем думают. Им говорить при родителях не о чем. А про платья свадебные да украшения уже наперед всё знают. Унка уже давно про вышивку рассказала, да сережками похвасталась, а Эринке про свое говорить не хочется. Что матушка укажет, то и сделает. Авось, не сгодится. У нее одно на уме, как от жениха да свадьбы избавиться.
Едут себе люди добрые, о дурном не думают. Спокойно на душе, надежда огоньком теплится. Да только вдруг топот копыт послышался. Глядят, всадник следом, нагнал уж почти. Плечи могучие, взгляд смурной, невеселый. Тиль, стало быть. Жених за невестой скачет. А она и не рада. Брови насупила, отвернуться хотела, да Унка локтем вдарила. Держись, мол, подруга, затаись. Зашипела Эринка, а Тилису кивнула. Он родителям поклонился, а сам со сговоренной своей взгляда не сводит.
- С вами, - говорит, - поеду. Дела в городе есть. Заодно провожу, пригляжу, чтобы никто не обидел.
- Еще один мужик лишним не будет, - говорит ему Верет.
Остальные с ним согласились. Едут себе, улыбаются, одна Эринка, будто хмурь небесная. Как на Тиля взглянет, так себя пташкой в силках чувствует, как в руках могучих билась забыть не может. Уж и просил кузнец прощенья. Будто коршун кружил над голубкой, в ноги падал. Гостинцами задабривал, да не трогать боле обещался. Да только девке от того не легче. Плачет ее душенька, от горя заходится. Отпустил бы постылый, она б до земли ему кланяться стала, да богов за Тиля молить. Только ведь и ему без нее тошно. Глядит да хмурится, а у самого тоска в глазах стылая. Взор такой камнем девку к земле клонит, и не вздохнуть грудью полной. Теперь вот и вовсе с ними ехать сподобился.
- Лес странный?
- Лес, как лес, - хмыкнул парень. – О другом я. Все дни тяжко было, душа плакала. Пришла в дом беда, тут не до радости. И батюшка слег, и матушка глаза выплакала. Сестрица всё ходит, молится. А тебя увидал, и на сердце спокойно. Не зря, выходит, Михая не слушал, да на дорогу лесную с тракта тогда свернул.
- Ох, Михай! – тут Эринка про город и вспомнила.
- Что – Михай? – спросил купец удивленно.
- А то Михай, - говорит Эринка. – Были мы в Эльграде, к храму Матушки ехали. А там псы княжьи стеной стоят, пиками тыкают. Батю моего обидели, а мне и вовсе слова срамные сказали. Вот и не стерпел батюшка, за честь дочкину вступился. За кнут уж взялся, да я с перепугу наговорила всякое. Ратник уж совсем, будто зверь сделался. На нас хотел кинуться, да подоспел Михай. Отпустил нас с батюшкой, да на ратников браниться начал. А они его послушали, слова поперек не сказали. Вот ведь загадка. Прислужник купеческий, а княжьи воины слушаются. Скажи ты мне, сделай милость, в чем разгадка прячется?
А глаза-то Арна вдруг темнеть стали. Не дымок ласковый – небо грозовое! Того гляди, молнии сверкать станут. Тут и притихла Эринка. Никак купца обидела?
- Говоришь, обидели ратники? Срамным слово честь твою марали?
- Такое и повторить-то совестно. – Опять Эринка потупилась. – Да только Михай-то ко времени успел. Вот и ушли без урона, в храме лишь не были. А теперь уж и боязно. А ну как пса того встретим, да он мстить удумает?
- Не бойся, голубушка. Нет вам боле угрозы в Эльграде. Никто обидеть не посмеет.
Улыбнулся Арн, челом посветлел, да снова смотрит ласково. А девка глядит недоверчиво, вот и не сдержался купец. Смеется парень, а Эринка брови хмурит, обиделась, значится. Отвернулась строптивица, нос задрала, да вдруг и охнула. Совсем близко Арна оказался, да и обнял крепко. Держит крепко, да отпускать не спешит, а ей вырываться не хочется. Так бы век простояла, в глаза его глядючи. Тут улыбка на губах парня и застыла, да и сглотнул гулко.
Потом опомнился будто, да и отпустил Эринку. А она руками плечи обняла, холод стылый почуяв. Зябко без рук ласковых. Да как со взором Арна встретилась, так и оттаяла, сама улыбнулась. Развернулись и пошли дальше. Идут рядышком, а куда, того не ведают. И так им ладно, что век целый идти б смогли. Ничего боле не надобно. Друг на дружку поглядывают, улыбки прячут.
Да вдруг Эринка о городе опять вспомнила, вот и сказала, что думалось.
- Нечестно это. Храм для людей поставили, для всех врата открыты. А коль знатный кто зашел, так простому люду уж и места нет. Это что же? Молитвы знати поважней других молитв будут? Князья, выходит, и богам указ? Иль ратникам знать лучше, кому помощь богини нужней?
Усмехнулся Арн:
- А ведь верно. Одна княжна, а в храме ни для кого мест не осталось. Да только смеяться не над чем. – А потом и прищурился: - Уж не бунтарка ль ты, Эринушка?
Она глаза и округлила. И что сказал? Как уж не назвал только, теперь вот и вовсе словом непонятным. Тут и вспомнилось, что обзывал забавной. Поглядела Эринка сурово, да опять и обиделась. Обзываться, стало быть, нечего! Отвернулась от Арна, насупившись. А он со спины руками-то оплел, да к груди своей и прижал. Замерла девка, шелохнуться боится. Лишь бы не отпускал боле.
- Верно подметила. Храм для всех стоит. Да только Арида все молитвы слышит, хоть в храме молись, хоть в поле чистом. На то и богиня. А коль вошла в храм княжна пресветлая, так ратники на защиту ее становятся. Откуда ж знать, кто в храм войти может? То ли человек добрый, а то ли лиходей какой. В душу-то только боги глядеть могут. Вот и не пускают никого, чтоб беды не вышло. Понимаешь, голубка?
- Стало быть, и нас с батей во благо обидели? – пошевелилась Эринка, отойти хотела, да Арн прижал крепче.
- А вот вас зазря. Больше такого не будет, - ответил купец строго.
- А Миха…
Притянул к себе Арн Эринку, щекой к волосам прижался, она и замолчала.
- Хорошо с тобой, Эринушка. На душе ладно. И сама ты ладная, из рук выпускать не хочется. Как есть чаровница.
- Обычная, - шепчет Эринка.
- Обычная чаровница, - сказал Арн, а сам улыбается. А потом и вздохнул с сожалением: - Пора мне, Эринушка. Идем, провожу тебя, да и сам поеду.
Вспомнила Эринка, что спросить хотела:
- А в деревне делал? Никак меня сыскивал?
- Конь захромал, вот в кузню и съездил. – Купец ответил, а девка и вспыхнула. Так вон оно как вышло, значит. Не конь, так и не свиделись, стало быть. А она уж себе и надумать успела, уже тому, чего нет, и порадовалась. Глядит на нее Арн, а у самого улыбка на губах веселая. А покуда Эринка себе грызла, он сызнова рассмеялся: - Ох, и чудо ты, голубушка. Да как же было напрямик к тебе ехать, да дом искать? Я уеду, а разговоры людские тебе останутся. Вот и думал, как дело обставить, да тебе без чести не оставить. А покуда раздумывал, тут и конь захромал. Вот повод заехать и сыскался. А уж у кузнеца про житье деревенское спрашивать взялся. Да только он про свое всё втолковывал. Про сына единственного, про свадьбу его скорую. Невестой хвалился, мол, раскрасавица, да по сердцу сыну будет. А про тебя и слова не услышал, как не надеялся. Вот я счастья сынку кузнецову и пожелал, да сам прочь неспешно отправился, авось, где объявишься. А как за околицу выехал, так и вовсе камень на душу навалился. Думал, уж и не свидимся. Хотел уж в город ехать, да тут меня будто остановил кто. Вот и спешился. А там уж и ты ко мне вышла. Чего побелела, голубушка? Иль сказал, что обидное?
Стоит девка, снега белей стала. Да и повторила эхом бездушным:
- Счастья, стало быть, пожелал…
- Да что не так, Эринка?
И не знает Арн, что счастье голубушке своей желает, да жениху другому. А девка и ответить не может. А коль уйдет купец, да и не вернется сызнова? Почто ему невеста чужая? Вот и заледенела душа Эринка, от страха язык и правды сказать не поворачивается. Нахмурился Арн, да девка уж с собой совладала. Стряхнула оторопь, будто пыль дорожную, да и улыбнулась:
Улыбнулась я и головой помотала:
- А и пусть ему счастье будет.
- Пусть, - Арн в ответ улыбнулся, а сам еще смотрит пытливо. А вскоре уж и он оттаял. Чего о кузнецах-то думать, да загадки их решать?
Дошли уж до места, где встретились. Купец Эринку за плечи взял, да в глаза и взглянул:
- Придешь ли, коль время назначу?
- Приду, - кивает девка уверенно.
- Тогда через день, как солнце высоко поднимется, буду здесь тебя дожидаться.
- А коль не выйду? – Эринка спрашивает, а у самой глаза горят лукаво.
- Придется с копыт коня подковы рвать. Да не одну, а все четыре, - Арн хмыкнул. – Иль ночью темной, будто вор постылый, по дворам полезу. Авось, и сыщешься.
Засмеялась девка, да рукой на парня махнула:
- Не мучь животину несчастную, и собакам в пасть не суйся. Приду я, боги свидетели.
- До встречи, Эринушка.
Улыбнулся ей Арн, в седло вскочил, а сам с места не тронулся. Глядит на девку сверху, глаза не отводит. А там и сознался:
- Коль не уйдешь первой, так и я не уеду.
- Вот и оставайся, - смеется Эринка.
- Так ведь я б и остался, да дела есть важные. Они покрепче оков держат. Беги, голубушка.
Последний разочек поглядела на друга милого, да и побежала к деревне Эринка. Отбежала немного, а там и обернулась. Идет следом конь потихонечку, опять за ней купец приглядывает, от беды оберегает. Только какая уж беда тут случиться может, коль дом отчий рядом? А всё одно на сердце радостно. И о чести позаботился, и от напастей стережет. Махнула рукой Эринка, да и больше уж не обернулась, как душа поглядеть не просила.
А дома уж мать ждет сердитая. Руки в бока уперла, да на дочь сурово смотрит. Склонила девка голову, будто винится, а сама счастье в глазах прячет. Увидит свет их матушка, глядишь, и поймет всё. А коль поймет, так и выпорют. А Лета пальцем погрозила только, да к себе дочь отправила. Вроде гроза минула, а Эринка всё одно опасается. Не пришел еще батюшка, про побег дочкин не знает. Да только Верет вернулся, когда дочь легла. Вот и не стал трогать.
Сидят с матушкой за столом, говорят негромко. Эринка на лесенку выбралась, стоит, подслушивает, о чем беседу ведут. Уж больно знать хочется, чего завтра ждать будет. А Лета мужу про гостевание сказывает, а сама возмущается:
- Вот ведь медведь неуклюжий! Сказывали увальню, чтоб другом стал. Да не утерпел Тиль, целовать стал дочь нашу. Вот Эринка и не стерпела, прочь с кузнецова двора бросилась.
- Целовал, говоришь? – спросил батюшка, да кулаком так и дал по столу. – Ох, уж я охальнику!
- Да я уж ему ума-то вложила, за всё высказала, - отвечает Лета. – А он красный весь. Стоит, шапку в кулаках мнет, да слушает. – Да тут мамка и вздохнула: - Полюбилась ему дочь наша. Хоть бы и она в нем желанного разглядела. Были б тогда счастливы.
Да отец-то всё одно недоволен:
- И я тебя полюбил, да не лез с поцелуями. Ждал, покуда доверишься, да друга увидишь. Как душа не просила, а всё одно терпения набрался. А этот орясиной вымахал, а в ручищах своих только молот держать и может. За себя, выходит, не в ответе. Нет уж, сам с ним толковать стану, да плетью охаживать. Впредь наука будет. Не позволю я дочь свою бесчестьем позорить. – Да сызнова кулаком по столу и ударил.
Эринка дверь за собой притворила, да в кровать ужом юркнула. Лежит, о словах батькиных думает. И не сносить ведь головы бедовой, коль про Арна прознают. Как же это? Сговоренная, а тайком к другому бегает? Вот уж позору-то будет. Да только и от купца не откажешься. И страшно девке, и сладко. Будь что будет, защити, Заступница.
Глава 6
И вновь дорожка лентой пыльной стелется, вьется меж сосенок. Бежит рыжая кобылка, резво крепкими ногами перебирает, подковами о редкие камешки цокает. Свистнет гибкий кнут:
- Эге-гей, ленивица!
И бежит лошадка дальше, везет телегу к городу большому. А в городе улочки длинные, дома каменные с крышами черепичными. Это тебе не деревенские домики со стенами бревенчатыми, ребристыми. Только нет у домов городских садиков цветущих, нет покоя за высокими стенами крепостными. Душа там к воле тянется, на свободу рвется, обратно в деревеньку родимую, где собак перелай да деток шальных гвалт веселый стоит. Хорошо в городе, а дома-то завсегда лучше.
Дома лес под боком шумит, а в лесу том ждет сердце верное. Хорошо дома, а в лесу еще лучше, спокойно да радостно. Друг сердечный улыбкой встретит, к груди прижмет, и сразу день без солнца светлей становится.
- О чем замечталась, Эринка?
- Лето, матушка, птички поют…
- Ну-ну, - кивает матушка.
Сколько счастье свое не прячь, а другим в глаза бросается. Вот и еще две седмицы прошли, пролетели птицей быстрокрылой. Не каждый день купец к Эринке являлся, а всё ж приходил, дожидался. Пусть недолго рядом был, а всё сердечку радость. А как задержится, так уж конь его стрелой летит, несет всадника на встречу тайную. На землю спрыгнет ненаглядный, обнимет крепко и скажет жарко:
- Дождалась, Эринушка.
- Дождалась, - кивнет в ответ девка, да очи потуплю.
А душа поет птицей звонкою. Таись, не таись, на весь свет слыхать. Матушка смотрит пытливо, батька хмурится. Жених докучливый и вовсе мрачней тучи ходит, одной Эринке всё ладится. Подружка любимая покрывает, глаза всем отводит, а сама головой качает:
- Не спеши, - говорит, - Эринка. Клятву ведь Бавлину дали, и как измены-то не заметил?
А где ж в том измена, коли за руки только держатся? Не понимает Эринка. Даже в уста Арн голубку свою не целовал, в щеку только, да и то разок. Уж больно рассердилась девка. Руками махала, да грозила, что не свидятся больше. Вот и не лезет парень с поцелуями-то, лишь на уста взглядом долгим смотрит, да не притронется. Нет чести в том, чтоб насильно ласку девичью взять. Обнимает крепко, да и то радостно.
По ночам девке объятья те снятся, ох, и сладко ей, ох, и томительно. А днем руки решетом становятся, так всё и валится. Мыслями о купце любимом душа полнится, да пред очами образ его. А как про сговор вспомнит, так и жизнь не мила. Признаться бы купцу надобно, а только язык, будто камнем становится. Страшно Эринке – прознает про жениха Арн, да и уйдет восвояси, о девке блудной забыв. А как от других услышит? Тут уж и вовсе жуть нападает. Как страдалице быть? Как из силков кузнецовых выбраться? Уж и Унка бранится, мол, скажи, глупая. Да только Эринка головой кивает, а сама помалкивает. И совестно ей, а счастье-то еще чуть продлить хочется.
- Эринка, - подруга за рукав растяпу дергает, а сама глазами знаки делает. Чего, мол, сидишь колодой рассохшейся? Того гляди, развалишься, да всем нутро свое тайное покажешь. Да чтоб не зря звать при родителях, говорит Унка: - Отвезем дары Заступнице. Уж и не верится.
- Отвезем, никуда не денемся, - кивает Эринка, а сама про Арна думает.
Велел купец не ездить в храм. Сказал, что княжна еще две седмицы брата оплакивать станет, как обычай велит. Дары понесет, да слезьми грехи брата пред ликом богов смоет. Вот и не ходи, говорит, покуда срок не истечет. Как бы вновь вам под дверями зря не топтаться.
Так и подруге сказала Эринка. Они к сыскарю-то и подступили, будто незнаючи. Расспрашивать про горести княжеские стали, тот и кивнул важно. Так поездку и отложили. И на базар за тканями спешить не стали, чего два раза ездить? А теперь вот все вместе в Эльград и отправились: Эринка с отцом да матерью, да Унка с родителями.
Мамки болтают без умолку, батьки слушают их, посмеиваются, а подружки переглядываемся, о своем думают. Им говорить при родителях не о чем. А про платья свадебные да украшения уже наперед всё знают. Унка уже давно про вышивку рассказала, да сережками похвасталась, а Эринке про свое говорить не хочется. Что матушка укажет, то и сделает. Авось, не сгодится. У нее одно на уме, как от жениха да свадьбы избавиться.
Едут себе люди добрые, о дурном не думают. Спокойно на душе, надежда огоньком теплится. Да только вдруг топот копыт послышался. Глядят, всадник следом, нагнал уж почти. Плечи могучие, взгляд смурной, невеселый. Тиль, стало быть. Жених за невестой скачет. А она и не рада. Брови насупила, отвернуться хотела, да Унка локтем вдарила. Держись, мол, подруга, затаись. Зашипела Эринка, а Тилису кивнула. Он родителям поклонился, а сам со сговоренной своей взгляда не сводит.
- С вами, - говорит, - поеду. Дела в городе есть. Заодно провожу, пригляжу, чтобы никто не обидел.
- Еще один мужик лишним не будет, - говорит ему Верет.
Остальные с ним согласились. Едут себе, улыбаются, одна Эринка, будто хмурь небесная. Как на Тиля взглянет, так себя пташкой в силках чувствует, как в руках могучих билась забыть не может. Уж и просил кузнец прощенья. Будто коршун кружил над голубкой, в ноги падал. Гостинцами задабривал, да не трогать боле обещался. Да только девке от того не легче. Плачет ее душенька, от горя заходится. Отпустил бы постылый, она б до земли ему кланяться стала, да богов за Тиля молить. Только ведь и ему без нее тошно. Глядит да хмурится, а у самого тоска в глазах стылая. Взор такой камнем девку к земле клонит, и не вздохнуть грудью полной. Теперь вот и вовсе с ними ехать сподобился.
