Подскочила к князю девка мерзкая, снизу вверх поглядела, оскалилась. Уже прыгнуть на пресветлого хотела, да вдруг руки вскинула, да деревом срубленным на землю и рухнула. А за ней еще одна, а там и следующая. А после и мертвяки изгрызенные оседать начали, так друг за дружкой и попадали. Стоят люди, вокруг себя озираются, тому, что видят, не верят.
- Неужто всё? – сипит один из ратников.
- Нашли колдунов? Жрецов работа?
- Уходить отсюда надобно, - Арнард велит, меч свой поднимая. – Нечего посередь гнили этой стоять, новых утрат дожидаясь.
Не стали спорить воины. Друг за друга держатся, кто жив остался, подальше от мертвяков уйти норовят. Князь первака на себе тащит, с тревогой спрашивает:
- Живой ли, Михай?
- Кажись, живой, - тот отвечает. – Не понял еще. Как пойму, так доклад и сделаю.
- Живой, стало быть, - усмехнулся Арнард.
Уже два дома прошли, как на них жрец и жрица вышли. И у них есть павшие… Из трех жриц одна только и осталась целехонькой, две другие в бою полегли. Будет им почет у Заступницы, честь свою не уронили дочери Аридины. Да и жреца павшего Бавлин милостиво встретит, и воинов всех, кто ночью этой жизнь за дело правое отдал, всех боги в объятья примут.
Глядит князь, ведут жрец со жрицею ведьму злобную. На чем свет браниться поганая, слова мерзкие по ветру бросает. Да только нет у ней больше силушки, на шее обруч надет от черных сил заговоренный. А на обруче замок висит со знаком Аридиным. Была ведьма, стала баба простая.
- Колдун где? – спросил Арнард.
- Нет его больше. От проклятия Бавлина прахом рассыпался. От него вся сила шла, эта чары наводила.
Поглядели друг на друга воители, да руки и пожали. Справились с заразой пакостной.
- С рассветом деревню вторую найти нужно, поглядеть, что там с людьми сделалось. Авось, живые остались, так сказать им об избавлении. А деревню проклятую огню предать, чтобы от погони черной даже памяти не было, - так решил Арнард, спорить никто и не стал.
Да и небо уж светлеть начало, вот и зорька близко. До зари управились, жаль не все выжили. Да только павшим и почет, и слава. Завтра же в храмах и скитах задымят курения, погибших воинов поминая. Молитвы за души их в небеса унесутся, а награду им сам Бавлин выдаст. Быть им одними из первых в его воинстве. В это живым верится.
Посмотрел на ведьму князь пресветлый, а та с него глаз не сводит. Так и жжет взором темным. Усмехнулся Арнард:
- А ты говорила, что не выстоим. Выходит слава-то за нами осталась. Нет у тебя больше не жизни долгой, ни мужа пакостника.
- У меня мужа нет, - ведьма ему отвечает. – Но и тебе счастливым не быть. Как я Смила своего не увижу боле, так и тебе жены твоей не видать. – Сказала, прокляла будто, ухмыльнулась только: - Последний вдох со Смилом моим разделила.
Побледнел вдруг Арнард, за грудь схватился. А как к ведьме подступил, так яростью и зажегся:
- Что сказала, проклятая?!
- Говорю, что видела. На дне речном лежит жена твоя. Не быть тебе, князь. Счастливым боле. В огне гореть, как я, будешь. Только мой-то до пепла выжжет, а твой тебе такой милости не даст. Сказала же, что болью захлебнешься, вот кричи криком, князь, только горю уже не поможешь.
- Лжешь, подлая! – воскликнул князюшка. – Покоя из мести лишить хочешь! Не верю я вороньему карканью.
- А мне то без разницы, - усмехнулась ведьма. – Мне твой крик уже – музыка сладкая. А как о горе твоем подумаю, так и вовсе помирать нестрашно. Сполна за Смила ответишь, пресветлый.
И пришел бы ведьме конец легкий, да жрец ее от гнева княжеского закрыл.
- Пусть народ судит проклятую, пусть на части рвут, камнями закидают. А что останется, то в огне сгорит.
Отшатнулся Арнард, головой мотнул, слова ведьмины отгоняя, да только в ушах всё одно звучат.
- Утонула! – снова ведьма кричит. – На дно пошла твоя Эринушка!
Жрец посохом Маркею и ударил, с ног сбил, лишил сознания. Михай к князю спешит, за руку схватил, заговорил жарко:
- Лжет же мерзкая! Откуда знать она может?
- Она жену мою по имени назвала, - отвечает Арнард хрипло. – Имя откуда знать могла?
- Так может подслушала? Мы с тобой Эрин поминали.
И вроде прав первак, да только на душе спокойней не становится, лишь жарче огонь разгорается. Взором шальным на Михая Арнард смотрит, ни о чем ином уж думать не может.
- Старшим будь, верный друг, а мне мочи нет ждать возвращения. Сейчас отправлюсь. И без того душа тревожится, теперь уж и вовсе покоя лишился. Нет морока больше, скоро до города стольного доберусь, а вы следом езжайте, как наказ мой исполните.
- Так ночь же еще…
- Лишь бы не ночь на веки.
Видит первак, не остановить ему князя. А после мертвечины ходячей и зверье дикое уже добрым кажется. Вздохнул Михай да рукой и махнул.
- Пусть боги с тобой будут, князюшка.
- На богов только и уповаю.
Сказал это Арнард да за конем своим побежал, до ночи еще спрятанным. Люди еще с места сдвинуться не успели, а князь уж в седло вскочил да прочь от деревни помчался. Чтобы ни было, но Эринку не выдаст. Коли надо и отцу поперек встанет.
- Лишь бы солгала ведьма проклятая, - шепчет пресветлый, коня погоняя. – Сохрани, Заступница!
Вот и еще миновал денечек, а мужа любимого всё нет и нет. Тоска да печаль одна. А без радости деньки и вовсе в года превращаются. Вот Эринке и кажется, что не седмица к концу подходит, а год цельный с концом встретился. Измучилась душенька, исстрадалось сердечко, истомилось друга милого звавши. И есться плохо, и спится коротко, сны тревожные одолевают. То снится Эринке, будто Арн, как брат его в болоте сгинул, то со стрелой в груди посередь поля широко лежит, вот и вскочит, вскрикнет со страха. А как чары сонные развеются, так в слезах и зайдется, от предчувствий страдаючи. А то стук вдруг послышится, вот и спешит к дверям, засов отомкнет, а там пустота одна да тишь ночная.
- Что вскочила, дитятко?
- Показалось, тетушка.
Глядит на жилицу свою Милолика, головой качает, печали Эринкины слушает да утешает. Обнимет заботливо, к сердцу прижмет, слова хорошие скажет. Слушает ее княгинюшка, головой кивает. Знаю, мол, тетенька, вернется Арн, всё ладно будет, да только ведь сердцу глупому замолчать не прикажешь, так ведь вскачь и просится. От дум невеселых и от надежд нечаянных.
Одно утешение только и есть, что в храм сходить, за мужа молить Заступницу. Чтоб от беды сберегла, да горя не допустила, и чтоб до дома дорожку белую выстлала. Пусть несет его конь быстроногий, с ветром споря, пусть к порогу вернет, а тут уж жена верная в объятья и примет. Обогреет гостя желанного, стол яствами уставит, в баньке жаркой отмоет, да к сердцу прижмется, лаской тело мужнино радуя. Отдохнет от трудов своих праведных, печалях да горестях позабудет, а о радости и счастье вспомнит, душой и оттает.
Еще радость была – с Арникой встретиться. Поглядишь на нее, а будто Арнарда повидала. Хоть и девка княжна, а с братом ликом, что капли водные схожи. Вот и полюбовалась бы на нее Эринка, да только не приходит Арника больше. То ли отец запрещает, то ли невестка ненадобна. А самой к золовке не сходишь, кто ж во дворец-то допустит? Вот и страдает княгинюшка, Милоликой одной утешаясь.
Да и все бы на этом Эринкины беды закончились, да только еще одна объявилась, откуда не ждали. И не сбежишь, не скроешься, сам князь гостем нянькиным стал. Арнике дорожку заказал, а сам-то и повадился. На другой день и объявился, как в первый-то наведался.
- Встречайте, хозяюшки.
А Милолика Эринку-то и спровадила.
- Сходи, - говорит, - на базар наведайся. Одна я гостя привечать стану, сама его попотчую.
Не стала спорить Эринка, ей оно и ненадобно. Корзинку взяла послушно, да и шасть за дверь поскорее, только пресветлому поклониться и успела. Следом за ней охранник увязался, а поодаль и соглядатаи тронулись. Как повелось у них, так и ходят по городу. Один сторожит, другие приглядывают, сами на помощь готовы броситься. Да только никто на княгиню не кинется, на жизнь пресветлую не покусится, вот и гуляют мирно, драк не затевают, на людей любуются, да и себя показывают.
А на Эринку-то глядеть залюбуешься. Плывет по улицам степенная, уж на что мужичка, а из себя величавая. Пообвыклась к городу-то, по сторонам глазеть перестала, рта в удивлении не раскроет, уж и вправду княгиня, только в платье простом. Коса на плечо перекинута, в ушах сережки – подарок мужнин, ярче солнца каменьями сияет. На перстах перстенек Арном дареный. Да и платье хоть и не из княжеских, а всё ж из ткани добротной пошито.
Мужики-то на нее оборачиваются, вслед поглядывают, да охранник ножичком поиграет, враз гляделки спрячут. А кто взгляд задержит дальше, того соглядатаи приласкать могут по-тихому, чтоб на жен чужих не пялился. А Эринка идет себе, ничего про это не ведает. Ей другие мужики без надобности, своего дожидается.
Привыкает к жизни городской княгинюшка, и с торговкой поспорить может, и охальника взглядом гневным ожечь. Да и пойдет себе дальше, за спиной-то охранник стоит, кто задирать станет, рот-то и заткнет. Вот и осмелела Эринка, смущаться меньше стала, глядит смелей да уверенней. Время придет и вовсе повелевать научится. Княгиней быть тоже наука нужна.
Вот так и нагулялись, полную корзину снеди набрали. На базар-то ее сама Эринка несла, а обратно страж ее верный, не дело это жене Арнарда рученьки надрывать. Тут уж и соглядатаи подтянулись близко. Заняты руки у охранника, так они на подхвате, оберегут, коль на то нужда появится.
- А и в храм схожу-ка я, - говорит стражу Эринка. Домой к няньке ей теперь совсем не хочется. Вот и ждет покуда князь не уйдет.
А после храма опять гулять решилась. На другую площадь вышли, а там еще базар, повеселей того, где побывать успела. Тут и шуты колесом ходят, и циркачи бродячие выступать затеяли. Вот и купила себе сластей княгинюшка, перед помостом встала да охраннику своему протягивает:
- Держи, друг верный, передохни маленько, полакомься.
Вдвоем стоят умиляются, от хохота за бока хватаются, уж больно потешные коленца пес с котом вытворяют. А потом Эрика и вовсе охнула, на мужика в шальварах глядючи. Стоит срамник по пояс голый, по себе факелом водит, а ничего ему не делается. Потом и вовсе огонь проглотил, княгиня глаза-то с испугу и закрыла, а мужик огонь обратно изрыгнул, стоит и ухмыляется. Вот уж диво дивное.
А как девка в платье лоскутном на канат забралась, тут уж все ахнули. Идет себе, не падает. То ногами махает, а то их так растянет, будто пополам порваться хочет.
- Ох, и отважная, - вздыхает Эринка. – А я б померла, сверху вниз-то глядючи.
- Так ведь девка-то ученая, - говорит ее охранник, глаза рукой от солнца прикрывает. – Абы кого на канат не пустят.
- И то верно, а то падали б на головы людские, будто яблоки спелые. Поубивались бы сами и других зашибли.
Хмыкнул охранник княгиню слушая, а после взгляд вниз опустил, да так в сердцах бранное слово и сказал. Увели лиходеи корзину полную. Всё, что купить успели, так к рукам и прибрали, пакостники. Тут и Эринка руками всплеснула – что ж это делается? Посередь дня обокрали! Уж запричитать собралась, да только соглядатаи тайные корзинку назад возвернули. Они-то не девку отважную смотрели, покражу сразу заприметили да лиходея поганого за руку поймали. А как вернули добро украденное, так опять тенью растворились, будто их и не было. Покачал головой охранник да больше корзину из рук не выпускал.
Глядит Эринка, притомился страж верный, с руки на руку поклажу перекидывает, да и устыдилась.
- Домой, - говорит, - идем.
А как к нянькиному дому подошли, смотрят, сам князь пресветлый из дверей выходит. Милолику за бок ущипнул, она рукой и замахала, по сторонам оглядываясь. Усмехнулся Олард да и обернулся, Эринку увидел. Поклонилась ему невестка, а как взгляд подняла, князь уж на коня стал усаживаться. А как в седло забрался, так и обернулся, снова долгим взглядом поглядел да поводья и тронул, ни с кем не прощаясь.
Милолика глаза от жилицы прячет, а видит Эринка блеск довольный, да румянец щеки теткины красит. Удивилась было княгиня, да вдруг и поняла, что за блеск в глазах Милоликиных. А от понимания сама и устыдилась да гневом наполнилась. Вот ведь охальник какой! Дома жена в горе своем сгорает, а он к княжеской няньке захаживает. А как Арника-то не появилась, так и тут Эринка понятием исполнилась. Видать, потому отец ей являться запретил, чтоб срама не угадала да матушке не донесла. Ох, ты ж лихо какое! И как про такое Арну-то сказать, чтоб сын с отцом не разругалися. Да и на Милолику довольную глядеть ей совестно. Промеж мужа с женой влезла.
А после подумала немножко, да и решила промолчать. За блуд на блудниках грех лежать будет, а она, Эринка промеж сродников склок разводить не станет, и к Милолике с поучениями не полезет. Кто она ей? Ни дочь, ни сестра – жилица временная. Под крышей совей приняла, приютила, правду от князя скрывать согласилась, воспитанникам своим помогая. Вот и выходит, что с добром к ней тетенька, а за добро злом платить ненадобно.
Решить-то решила, а Милолика сама о том разговор завела.
- Осуждаешь меня, Эринушка? Вижу, глазами недобро сверкаешь, думу дурную думаешь.
- Да что ты, тетенька? Мое ль то дело? Не дитя ты, сама знаешь, что делаешь.
- Одна я, дитятко, как перст одна. Нет у меня ни детей, ни мужа. Сыночек-то, что с грехом прижила, в младенчестве помер, молоко свое Арну с Арникой отдала, вскормила их, воспитала. А там и на отца их соблазнилась. Сама уж знаешь, каково это сладко бывает. А уж князь горяч, что огонь жжет, вот и сейчас не устояла. Он от скорби уставший, а я от постели холодной. Вот и согрели друг друга.
- Срамно мне о таком и слушать, тетенька, - вспыхнула Эринка да уши ладонями накрыла. – Не полезу я к тебе с поучением и судить за блуд не стану. И Арнарду слова не скажу, что отец его вытворяет. Только не говори ты мне слов постыдных, мне их слушать ненадобно.
- Так ведь знает Арн, что князь блудит с полюбовницами. Не первая я у него и не последняя. С женой-то давненько не ладится, только для порядку постелю только и делят. Не по любви женились, по выгоде, вот жизнь-то пыткой и обернулася. Не полюбилась княгиня Оларду, а он ей за норов горячий не по нраву пришелся. Но ты и впрямь про нас мужу не сказывай. Одно дело блудня чужая, другое – нянька, второй матерью ставшая.
- А про сына, что князь сказал?
- Нет вестей от Арнарда, сам пресветлый тревожится.
- Ох, лихо горькое…
- Не печалься, дитятко, как настанет срок, так сокол в гнездо и вернется.
Так тот день и закончили, а как день следующий солнце на небо выкатил, так уж о вчерашнем и не вспоминали, будто ничего и не было. Только всё одно думалось Эринке о судьбе превратностях. Ее вот батюшка по любви брал матушку, только любовь та была однобокой, несчастной быть обещала. Однако ж усмирил строптивицу, да неприязнь вспять повернул. Души в муже не чает матушка, во всем нахваливает да в пример ставит. Нет ее сердцу никого дороже мужа-охотника.
А у князей-то, вон, как выходит несчастливо. Детей троих прижили, а счастья не нашли. Не глядит на княгиню Олард пресветлый, да и ей он без надобности, для порядку живут, выходит. И как же так боги их соединить сумели, коли души обрядом связывают, да любовью сердца наполняют? Непонятно Эринке, как такое бывает.
- Неужто всё? – сипит один из ратников.
- Нашли колдунов? Жрецов работа?
- Уходить отсюда надобно, - Арнард велит, меч свой поднимая. – Нечего посередь гнили этой стоять, новых утрат дожидаясь.
Не стали спорить воины. Друг за друга держатся, кто жив остался, подальше от мертвяков уйти норовят. Князь первака на себе тащит, с тревогой спрашивает:
- Живой ли, Михай?
- Кажись, живой, - тот отвечает. – Не понял еще. Как пойму, так доклад и сделаю.
- Живой, стало быть, - усмехнулся Арнард.
Уже два дома прошли, как на них жрец и жрица вышли. И у них есть павшие… Из трех жриц одна только и осталась целехонькой, две другие в бою полегли. Будет им почет у Заступницы, честь свою не уронили дочери Аридины. Да и жреца павшего Бавлин милостиво встретит, и воинов всех, кто ночью этой жизнь за дело правое отдал, всех боги в объятья примут.
Глядит князь, ведут жрец со жрицею ведьму злобную. На чем свет браниться поганая, слова мерзкие по ветру бросает. Да только нет у ней больше силушки, на шее обруч надет от черных сил заговоренный. А на обруче замок висит со знаком Аридиным. Была ведьма, стала баба простая.
- Колдун где? – спросил Арнард.
- Нет его больше. От проклятия Бавлина прахом рассыпался. От него вся сила шла, эта чары наводила.
Поглядели друг на друга воители, да руки и пожали. Справились с заразой пакостной.
- С рассветом деревню вторую найти нужно, поглядеть, что там с людьми сделалось. Авось, живые остались, так сказать им об избавлении. А деревню проклятую огню предать, чтобы от погони черной даже памяти не было, - так решил Арнард, спорить никто и не стал.
Да и небо уж светлеть начало, вот и зорька близко. До зари управились, жаль не все выжили. Да только павшим и почет, и слава. Завтра же в храмах и скитах задымят курения, погибших воинов поминая. Молитвы за души их в небеса унесутся, а награду им сам Бавлин выдаст. Быть им одними из первых в его воинстве. В это живым верится.
Посмотрел на ведьму князь пресветлый, а та с него глаз не сводит. Так и жжет взором темным. Усмехнулся Арнард:
- А ты говорила, что не выстоим. Выходит слава-то за нами осталась. Нет у тебя больше не жизни долгой, ни мужа пакостника.
- У меня мужа нет, - ведьма ему отвечает. – Но и тебе счастливым не быть. Как я Смила своего не увижу боле, так и тебе жены твоей не видать. – Сказала, прокляла будто, ухмыльнулась только: - Последний вдох со Смилом моим разделила.
Побледнел вдруг Арнард, за грудь схватился. А как к ведьме подступил, так яростью и зажегся:
- Что сказала, проклятая?!
- Говорю, что видела. На дне речном лежит жена твоя. Не быть тебе, князь. Счастливым боле. В огне гореть, как я, будешь. Только мой-то до пепла выжжет, а твой тебе такой милости не даст. Сказала же, что болью захлебнешься, вот кричи криком, князь, только горю уже не поможешь.
- Лжешь, подлая! – воскликнул князюшка. – Покоя из мести лишить хочешь! Не верю я вороньему карканью.
- А мне то без разницы, - усмехнулась ведьма. – Мне твой крик уже – музыка сладкая. А как о горе твоем подумаю, так и вовсе помирать нестрашно. Сполна за Смила ответишь, пресветлый.
И пришел бы ведьме конец легкий, да жрец ее от гнева княжеского закрыл.
- Пусть народ судит проклятую, пусть на части рвут, камнями закидают. А что останется, то в огне сгорит.
Отшатнулся Арнард, головой мотнул, слова ведьмины отгоняя, да только в ушах всё одно звучат.
- Утонула! – снова ведьма кричит. – На дно пошла твоя Эринушка!
Жрец посохом Маркею и ударил, с ног сбил, лишил сознания. Михай к князю спешит, за руку схватил, заговорил жарко:
- Лжет же мерзкая! Откуда знать она может?
- Она жену мою по имени назвала, - отвечает Арнард хрипло. – Имя откуда знать могла?
- Так может подслушала? Мы с тобой Эрин поминали.
И вроде прав первак, да только на душе спокойней не становится, лишь жарче огонь разгорается. Взором шальным на Михая Арнард смотрит, ни о чем ином уж думать не может.
- Старшим будь, верный друг, а мне мочи нет ждать возвращения. Сейчас отправлюсь. И без того душа тревожится, теперь уж и вовсе покоя лишился. Нет морока больше, скоро до города стольного доберусь, а вы следом езжайте, как наказ мой исполните.
- Так ночь же еще…
- Лишь бы не ночь на веки.
Видит первак, не остановить ему князя. А после мертвечины ходячей и зверье дикое уже добрым кажется. Вздохнул Михай да рукой и махнул.
- Пусть боги с тобой будут, князюшка.
- На богов только и уповаю.
Сказал это Арнард да за конем своим побежал, до ночи еще спрятанным. Люди еще с места сдвинуться не успели, а князь уж в седло вскочил да прочь от деревни помчался. Чтобы ни было, но Эринку не выдаст. Коли надо и отцу поперек встанет.
- Лишь бы солгала ведьма проклятая, - шепчет пресветлый, коня погоняя. – Сохрани, Заступница!
Глава 15
Вот и еще миновал денечек, а мужа любимого всё нет и нет. Тоска да печаль одна. А без радости деньки и вовсе в года превращаются. Вот Эринке и кажется, что не седмица к концу подходит, а год цельный с концом встретился. Измучилась душенька, исстрадалось сердечко, истомилось друга милого звавши. И есться плохо, и спится коротко, сны тревожные одолевают. То снится Эринке, будто Арн, как брат его в болоте сгинул, то со стрелой в груди посередь поля широко лежит, вот и вскочит, вскрикнет со страха. А как чары сонные развеются, так в слезах и зайдется, от предчувствий страдаючи. А то стук вдруг послышится, вот и спешит к дверям, засов отомкнет, а там пустота одна да тишь ночная.
- Что вскочила, дитятко?
- Показалось, тетушка.
Глядит на жилицу свою Милолика, головой качает, печали Эринкины слушает да утешает. Обнимет заботливо, к сердцу прижмет, слова хорошие скажет. Слушает ее княгинюшка, головой кивает. Знаю, мол, тетенька, вернется Арн, всё ладно будет, да только ведь сердцу глупому замолчать не прикажешь, так ведь вскачь и просится. От дум невеселых и от надежд нечаянных.
Одно утешение только и есть, что в храм сходить, за мужа молить Заступницу. Чтоб от беды сберегла, да горя не допустила, и чтоб до дома дорожку белую выстлала. Пусть несет его конь быстроногий, с ветром споря, пусть к порогу вернет, а тут уж жена верная в объятья и примет. Обогреет гостя желанного, стол яствами уставит, в баньке жаркой отмоет, да к сердцу прижмется, лаской тело мужнино радуя. Отдохнет от трудов своих праведных, печалях да горестях позабудет, а о радости и счастье вспомнит, душой и оттает.
Еще радость была – с Арникой встретиться. Поглядишь на нее, а будто Арнарда повидала. Хоть и девка княжна, а с братом ликом, что капли водные схожи. Вот и полюбовалась бы на нее Эринка, да только не приходит Арника больше. То ли отец запрещает, то ли невестка ненадобна. А самой к золовке не сходишь, кто ж во дворец-то допустит? Вот и страдает княгинюшка, Милоликой одной утешаясь.
Да и все бы на этом Эринкины беды закончились, да только еще одна объявилась, откуда не ждали. И не сбежишь, не скроешься, сам князь гостем нянькиным стал. Арнике дорожку заказал, а сам-то и повадился. На другой день и объявился, как в первый-то наведался.
- Встречайте, хозяюшки.
А Милолика Эринку-то и спровадила.
- Сходи, - говорит, - на базар наведайся. Одна я гостя привечать стану, сама его попотчую.
Не стала спорить Эринка, ей оно и ненадобно. Корзинку взяла послушно, да и шасть за дверь поскорее, только пресветлому поклониться и успела. Следом за ней охранник увязался, а поодаль и соглядатаи тронулись. Как повелось у них, так и ходят по городу. Один сторожит, другие приглядывают, сами на помощь готовы броситься. Да только никто на княгиню не кинется, на жизнь пресветлую не покусится, вот и гуляют мирно, драк не затевают, на людей любуются, да и себя показывают.
А на Эринку-то глядеть залюбуешься. Плывет по улицам степенная, уж на что мужичка, а из себя величавая. Пообвыклась к городу-то, по сторонам глазеть перестала, рта в удивлении не раскроет, уж и вправду княгиня, только в платье простом. Коса на плечо перекинута, в ушах сережки – подарок мужнин, ярче солнца каменьями сияет. На перстах перстенек Арном дареный. Да и платье хоть и не из княжеских, а всё ж из ткани добротной пошито.
Мужики-то на нее оборачиваются, вслед поглядывают, да охранник ножичком поиграет, враз гляделки спрячут. А кто взгляд задержит дальше, того соглядатаи приласкать могут по-тихому, чтоб на жен чужих не пялился. А Эринка идет себе, ничего про это не ведает. Ей другие мужики без надобности, своего дожидается.
Привыкает к жизни городской княгинюшка, и с торговкой поспорить может, и охальника взглядом гневным ожечь. Да и пойдет себе дальше, за спиной-то охранник стоит, кто задирать станет, рот-то и заткнет. Вот и осмелела Эринка, смущаться меньше стала, глядит смелей да уверенней. Время придет и вовсе повелевать научится. Княгиней быть тоже наука нужна.
Вот так и нагулялись, полную корзину снеди набрали. На базар-то ее сама Эринка несла, а обратно страж ее верный, не дело это жене Арнарда рученьки надрывать. Тут уж и соглядатаи подтянулись близко. Заняты руки у охранника, так они на подхвате, оберегут, коль на то нужда появится.
- А и в храм схожу-ка я, - говорит стражу Эринка. Домой к няньке ей теперь совсем не хочется. Вот и ждет покуда князь не уйдет.
А после храма опять гулять решилась. На другую площадь вышли, а там еще базар, повеселей того, где побывать успела. Тут и шуты колесом ходят, и циркачи бродячие выступать затеяли. Вот и купила себе сластей княгинюшка, перед помостом встала да охраннику своему протягивает:
- Держи, друг верный, передохни маленько, полакомься.
Вдвоем стоят умиляются, от хохота за бока хватаются, уж больно потешные коленца пес с котом вытворяют. А потом Эрика и вовсе охнула, на мужика в шальварах глядючи. Стоит срамник по пояс голый, по себе факелом водит, а ничего ему не делается. Потом и вовсе огонь проглотил, княгиня глаза-то с испугу и закрыла, а мужик огонь обратно изрыгнул, стоит и ухмыляется. Вот уж диво дивное.
А как девка в платье лоскутном на канат забралась, тут уж все ахнули. Идет себе, не падает. То ногами махает, а то их так растянет, будто пополам порваться хочет.
- Ох, и отважная, - вздыхает Эринка. – А я б померла, сверху вниз-то глядючи.
- Так ведь девка-то ученая, - говорит ее охранник, глаза рукой от солнца прикрывает. – Абы кого на канат не пустят.
- И то верно, а то падали б на головы людские, будто яблоки спелые. Поубивались бы сами и других зашибли.
Хмыкнул охранник княгиню слушая, а после взгляд вниз опустил, да так в сердцах бранное слово и сказал. Увели лиходеи корзину полную. Всё, что купить успели, так к рукам и прибрали, пакостники. Тут и Эринка руками всплеснула – что ж это делается? Посередь дня обокрали! Уж запричитать собралась, да только соглядатаи тайные корзинку назад возвернули. Они-то не девку отважную смотрели, покражу сразу заприметили да лиходея поганого за руку поймали. А как вернули добро украденное, так опять тенью растворились, будто их и не было. Покачал головой охранник да больше корзину из рук не выпускал.
Глядит Эринка, притомился страж верный, с руки на руку поклажу перекидывает, да и устыдилась.
- Домой, - говорит, - идем.
А как к нянькиному дому подошли, смотрят, сам князь пресветлый из дверей выходит. Милолику за бок ущипнул, она рукой и замахала, по сторонам оглядываясь. Усмехнулся Олард да и обернулся, Эринку увидел. Поклонилась ему невестка, а как взгляд подняла, князь уж на коня стал усаживаться. А как в седло забрался, так и обернулся, снова долгим взглядом поглядел да поводья и тронул, ни с кем не прощаясь.
Милолика глаза от жилицы прячет, а видит Эринка блеск довольный, да румянец щеки теткины красит. Удивилась было княгиня, да вдруг и поняла, что за блеск в глазах Милоликиных. А от понимания сама и устыдилась да гневом наполнилась. Вот ведь охальник какой! Дома жена в горе своем сгорает, а он к княжеской няньке захаживает. А как Арника-то не появилась, так и тут Эринка понятием исполнилась. Видать, потому отец ей являться запретил, чтоб срама не угадала да матушке не донесла. Ох, ты ж лихо какое! И как про такое Арну-то сказать, чтоб сын с отцом не разругалися. Да и на Милолику довольную глядеть ей совестно. Промеж мужа с женой влезла.
А после подумала немножко, да и решила промолчать. За блуд на блудниках грех лежать будет, а она, Эринка промеж сродников склок разводить не станет, и к Милолике с поучениями не полезет. Кто она ей? Ни дочь, ни сестра – жилица временная. Под крышей совей приняла, приютила, правду от князя скрывать согласилась, воспитанникам своим помогая. Вот и выходит, что с добром к ней тетенька, а за добро злом платить ненадобно.
Решить-то решила, а Милолика сама о том разговор завела.
- Осуждаешь меня, Эринушка? Вижу, глазами недобро сверкаешь, думу дурную думаешь.
- Да что ты, тетенька? Мое ль то дело? Не дитя ты, сама знаешь, что делаешь.
- Одна я, дитятко, как перст одна. Нет у меня ни детей, ни мужа. Сыночек-то, что с грехом прижила, в младенчестве помер, молоко свое Арну с Арникой отдала, вскормила их, воспитала. А там и на отца их соблазнилась. Сама уж знаешь, каково это сладко бывает. А уж князь горяч, что огонь жжет, вот и сейчас не устояла. Он от скорби уставший, а я от постели холодной. Вот и согрели друг друга.
- Срамно мне о таком и слушать, тетенька, - вспыхнула Эринка да уши ладонями накрыла. – Не полезу я к тебе с поучением и судить за блуд не стану. И Арнарду слова не скажу, что отец его вытворяет. Только не говори ты мне слов постыдных, мне их слушать ненадобно.
- Так ведь знает Арн, что князь блудит с полюбовницами. Не первая я у него и не последняя. С женой-то давненько не ладится, только для порядку постелю только и делят. Не по любви женились, по выгоде, вот жизнь-то пыткой и обернулася. Не полюбилась княгиня Оларду, а он ей за норов горячий не по нраву пришелся. Но ты и впрямь про нас мужу не сказывай. Одно дело блудня чужая, другое – нянька, второй матерью ставшая.
- А про сына, что князь сказал?
- Нет вестей от Арнарда, сам пресветлый тревожится.
- Ох, лихо горькое…
- Не печалься, дитятко, как настанет срок, так сокол в гнездо и вернется.
Так тот день и закончили, а как день следующий солнце на небо выкатил, так уж о вчерашнем и не вспоминали, будто ничего и не было. Только всё одно думалось Эринке о судьбе превратностях. Ее вот батюшка по любви брал матушку, только любовь та была однобокой, несчастной быть обещала. Однако ж усмирил строптивицу, да неприязнь вспять повернул. Души в муже не чает матушка, во всем нахваливает да в пример ставит. Нет ее сердцу никого дороже мужа-охотника.
А у князей-то, вон, как выходит несчастливо. Детей троих прижили, а счастья не нашли. Не глядит на княгиню Олард пресветлый, да и ей он без надобности, для порядку живут, выходит. И как же так боги их соединить сумели, коли души обрядом связывают, да любовью сердца наполняют? Непонятно Эринке, как такое бывает.
