- Как почивалось, Эринушка?
Родители промеж собой беседуют, на детей не глядят, только Унка взор тревожный с подруги на Тиля переводит. Хотела смолчать Эринка, да только дурного жених не спросил, вот и ответила, на дорогу глядя:
- Хорошо, Тиль, почивалось.
Вот уж и местечко заветное скоро покажется, там друг сердечный повстречался. А за ним и тракт шумный. Снова кругом удивленье будет. Глядишь, и Тилю не до Эринки станет. На то и надеется страдалица.
- Ладно ли дела в кузнице? – Унка помогать подруге в беседе стала.
- Ладно всё, Уна, - ответил Тилис, да опять на невесту смотрит.
- Здорова ль ты, Эринушка?
- Здорова, Тиль.
Вздохнула девка, к жениху обернулась. А в его глазах опять тоска таится. Тяжелый взгляд, безрадостный. Вот и пожалела Тиля Эринка. Виновен разве, что счастью чужому дорожку перешел? За свое ведь борется. И без того таился сколько, любовь свою прятал. Устыдился девка, что грубой была. Раз уж ей хорошо, пусть и Тилю легче станет. Чай, не к жрецам на обряд едут. Вот и решилась сама спросить:
- Здоровы ль отец твой и матушка?
- Милостью богов, Эринушка, - вроде и кузнец вздохнул свободней.
Так слово за слово беседа и завязалась. Родители промеж себя болтают, а детей слушают. Тут и Унка подруге подмога. Где Эринка смолчит, подружка скажет. Глядь, и Тиль улыбаться стал. Говорит бойко, хмурь исчезла. А как посветлел ликом, так и милей показался. Пригож сын кузнецов, да купец лучше. И с лица краше, и сердцу родней. Назвался бы другом Тилис, приняла б его Эринка, не думая. И веселым быть может, и сметя так, что в ответ улыбнуться хочется. Да как вспомнит девка, что от свадьбы жених не отступится, так улыбка сама на устах меркнет.
Вот и местечко знакомое показалось. Увидала его Эринка, мысли вдаль и умчались. О чем говорят вокруг, не слышит. О своем думает, да улыбку и не сдержала. Вспомнила, как Арн защитой ей был от Михая строгого, как гнал прислужника, да на коне своем потом до дома вез. Ладно на душе измученной. Зажмурилась, будто кошка сытая, да лицо к солнышко подняла, вздохнула радостно. Тут и стихли голоса рядом. Открыла глаза Эринка, да со взглядом Тиля и встретилась. Глядит на нее жених взглядом знакомым. А как со взором невесты встретился, так губы сухие облизал.
- До чего же хороша ты, ненаглядная, - сказал вроде тихо, да для Эринка, будто гром прогремел.
- Обычная, - ворчит девка.
Кузнец головой и мотнул:
- Краше всех, Эринушка. Одна такая.
Тут Лета закашлялась, Тилис и замолчал. Опять нахмурился, да быстро оттаял. Опять беседу повел. Так на тракт и выехали. Да то ли день такой, то ли позже ехали, да только народа совсем мало было. И поглазеть не на что. А за разговором шумным и дорога короче кажется. Вот и не заметили, как к воротам Эльграда подъехали. Только дядька Хал вдруг прикрикнул:
- А ну цыц, горластые!. Горе княжье уважайте. Не шумите в городе.
Глядят, и вправду люди ходят притихшие. Говорят негромко, смеха веселого не слышно. Ну и озерные шуметь не стали. Цокают копыта неспешно, везет кобылка телегу к храму Заступницы. Тиль по сторонам глядит, да сурово ратников княжьи разглядывает. А их, что горох рассыпанный, тьма-тьмущая. Идут по городу, за порядком приглядывают. Чем храм ближе, тем морд наглых больше становится. А там опять озерные в цепь охранную уперлись. Тут и всплеснула руками Эринка. Неужто княжна у алтаря жить решилась?
Остановил телегу Хал, глядит на ратников. Старший их к телеге направился. Осмотрел строго и спрашивает:
- Откуда будете?
- Озерные мы, - отвечает Ункин батька. – Сыскарь я тамошний, Халом кличут. То жена моя с дочкой. И соседи мои. Верет с женой да дочерью, а то жених ейный.
- Звать как?
Подивился Хал, но всех поименно перечислил. Опять глядит ратник пытливо, будто прутом каленый насквозь прожег. А там и махнул рукой:
- Пропускай. Можно.
- А случилось-то чего? – Хал спрашивает.
- Не твоего ума дела, сыскарь. Пускают, вот и радуйся.
Зацокала кобылка, закрутились колеса, покатилась телега дальше. А седоки удивляются, чудеса какие. Обернулись, а других уж не пускают, одни они проехали. Еще больше удивляются, что за почесть такая. А там и додумались. Халу, видать, уважение, что князя Стигнарда найти сумел. Тут Унка нос задрала, вон, батька каков. Жена Хала на Лету глядит горделиво, а мать Эринка и вздохнула завистливо. Верет только хмыкнул, да рукой махнул. Ему завидовать нечему, каждому своя судьба дарована. А Эринка и вовсе о том не думает, у нее свои тягости. Думает, девка, как со жрицами заговорить, да о беде поведать. И то ладно, что невесты одни дары несут. Ни женихов рядом нет, ни сродников.
Вывернули на площадь озерные, да так и ахнули. Стоит храм красоты невиданной. Стены каменные, белые. А по стенам узор рунами вьется, серебром сияет. Ворота большие, чеканные, а в них дверка узкая. Стоит у двери жрица Аридина. На плечах плащ зеленый накинут, волосы в косу толстую собраны, да тесьмой перевиты. На груди знак круглый, а в нем око с изумрудом. Зеленые глаза у Матушки. Вот и зрит она с груди прислужницы верной. На поясе жрицы два меча коротких навешано – стражница. Испокон веку так принято. Сильны дщери Аридины не только в знаниях тайных, но и в дело ратное годятся. Коли надо, себя защитят, а то и в поле бранное выйдут. Бывало всякое.
- Ну, идите, невесты, - Лета велела. Тут и Тиль спешился, но Верет его удержал. Как глянул сурово, так кузнец на месте остался.
Взяли девки дары свои, да к храму направились. Идут, робеют, на стражницу смотрят. А то оглядела невест и с дороги прочь отошла. Да только войти не успели, дверь сама отворилась. Сама княжна из храма вышла. Глядят на нее Унка с Эринкой, любуются. Хороша дочь княжеская, только ликом бледная. А как глаза подняла на девок, так и обомлела Эринка. Очи-то, словно дым, серые! Пригляделась девка, и чертами с купцом схожа. И чем дольше смотрит, тем больше Арна видит. Вот уж диво-дивное! И княжна остановилась. Бровь точеную изломила, на Эринку глядит с удивлением.
- Что глаза пялишь, дура? – зашипел тут ратник подоспевший, рукой замахнулся, да тут Тиль не выдержал, заревел, как медведь взъяренный:
- Не тронь!
Опешил ратник от кузнецовой наглости, руку опустил, а Эринка очухалась. На колени пред княжной бухнулась, лбом в плиты каменные уткнулась.
- Прости ты меня, пресветлая, деревенщину глупую. Не по злобе я, от нерадивости.
Ничего княжна не ответила, дальше пошла. Унка над подругой стоит, пополам согнувшись, поклон держит и шепчет испуганно:
- Чего ты, Эринка, ум растеряла?
- Ох, Унка, как в огне я, - шепчет страдалица. – Княжна ликом один в один, как мой купец.
Распрямилась девки, вслед княжне смотрят. Да тут шум поднялся, они к родным повернулись. А там уж ратники кольцом вкруг телеги встали. Верет с Халом Тиля с боков обступили, от стражников прячут. Мамки руки к храму простерли, голосят горестно. Сердце беду и почуяло. Не до храма теперь, к родным подруги кинулись. Народ по краю площади собираться начал, глазеют, пальцами тычут. Да только конь вороной к сваре выскочил. На спине всадник грозный сидит, глядит сурово.
- Кто скорби княжьей мешать удумал?
- Они, вот, - тычут ратники, - к горю княжескому без уважения. Девка княжне не кланялась. Хотели дуру к почтенью принудить, парень ейный грозить стал.
И ведь ни слова кривого, так всё и было. Так, да всё одно иначе. Эринка в изумлении пнем стояла, вот спину-то согнуть и не додумалась. А Тиль невесту от побоев сберечь хотел. Где ж тут княжне поругание? Да только не стали и слушать, велел на суд к перваку вести. А первак-то по-простому будет, а по ученому – приор, значится. Советник первый, да помощник князю пресветлому. Окружили озерных ратники, мечи вытащили, деваться и некуда.
- Что ж, охламоны, наделали? – причитает мать Ункина. – Чего теперь будет?
- Не вой, - Хал прикрикнул. – Первак разберется.
Тилис так волком на воинов и смотрит, будто худого ждет. Собой Эринку закрыл, отходить не хочет. Девки за руки взялись, по сторонам озираются, да на ратников глядят с опаской. Чего ждать – не ведомо. Лета вздыхает тяжко – вот в храм и съездили. И что ж за напасть такая? Как к Ариде отправятся, так со стражами разругаются. В первый раз повезло, так во второй всей гурьбой попались. Мужья жен за плечи обняли, успокаивают. Так и дошли до дворца княжеского. Да только не в двери передние, в подвал повели.
Там в узилище и оставили для допроса строго. Обернулась Лета к дочери, глаза гневом сверкают, того гляди, в волосы вцепится. Заступил ей дорогу Тилис, невесту спрятал, а Верет жену удержал:
- Не бранись, Летушка, легче не станет. А ты, Тиль, невесту защищай, да меру знай. Я за жену и приласкать могу, не обрадуешься.
Повинился Тилис, склонил голову. Тут дверь и открылась. Обернулась Эринка, ахнула, Михай идет. Весь из себя важный, одежды на нем дорогие, смотрит строго. И что тут забыл? А Михай-то к столу подошел, да оглядел ослушников. На Эринке взгляд остановил, да и поманил к себе стражника. Шепнул что-то, тот головой кивнул, да убежал споро. Тут батька Эринку по затылку стукнул, она пополам и согнулась. Все уж кланяются, одна она в удивленье стоит. И кому кланяться-то? Прислужнику купцову! Вот уж чести много.
- Стало быть, вы покой нарушили, - говорит Михай. Опять на Эринку глянул, да и отвернулся. – Княжну не уважили, на ратников княжьи с кулаками кинулись.
- Да не так всё было, - Эринка воскликнула, отец на нее и рявкнул:
- Помолчи, неугомонная!
Тут Хал вперед выступил, да опять перед Михаем склонился.
- Ты прости нас, приор, что потревожили.
Эринка рот и раскрыла. Как сыскарь назвал Михая? Первак он? Так и закружилась голова шальная. И княжна девке вспомнилась, на купца похожая. И то, что горе Арново княжьему эхом откликается. Брат помер, отец захворал, да сестрица всё молится. И Михай вот… Ратники его слушались, а сейчас и вовсе перваком оказался. Только вот князя-то Арнардом кличут, а купца Эринкиного Арном. Тут огнем девку и обожгло. Арнард – Арн… Арн!
- Зачем от дел оторвал?
Обомлела девка, так и застыла столбом каменным. В дверях стоит ее Арн ненаглядный, да не в камзоле простом, в каком на встречи ездил. Наряд богатый на нем, княжеский. Ликом суров, в глазах гроза темная, того гляди, молнии полыхнут. Гневается пресветлый. Загляделась на него Эринка, да от отцовой затрещины и согнулась. Вроде и кланяется, а сама голову вывернула, подсматривает. Увидала она, как Михай на озерных указывает, так еще ниже склонилась, лицо спрятала. Ни жива – ни мертва стоит, что делать не ведает. Ни купца полюбила – князя пресветлого!
- Поднимитесь, - велел Арнард, будто плетью хлестнул. А голос сухим стал, надтреснутым. Взглянул на Эринку пристально, да и отвернулся, не узнал будто. – В чем вина их?
Ну и рассказал Хал, как дело было. Слушает девка, да с каждым словом холодеет. Ни на кого не глядит пресветлый. В стол ладони упер, лицо спрятал, слушает.
- Ратник на Эринку замахнулся…
- Ударил?
- Не успел, пресветлый. Как руку поднял, так Тилис и вмешался. За невесту свою…
- Стоять! – как гаркнул князь, так Эринка голову и втянула. Развернулся Арнард, в сыскаря взглядом уперся, да велел: – Повтори.
А голос-то и вовсе хриплым стал. Охнула Эринка, за грудь схватилась – вот и вскрылся обман, как боялась. Только ведь и Арн солгал, коль не князем – купцом назвался. На что теперь бедной надеяться?
- Что повторить, пресветлый?
- Что сказал сейчас, - требует Арнард.
- Так я ж и говорю, - Хал отвечает. – Тиль – сын кузнецов, за Эринку вступился. За невесту свою костьми ляжет…
- Кузнец, стало быть… - Будто эхом князь отозвался. Взглянул на Эринку, а той уж совсем худо сделалось. Стоит, трясется, снега белей стала. А у Арна очи уж не небо серое – ночь в глазах беспросветная. – Зачем в храм ехали? - Эринку спросил, да Хал ответил:
- Дары Ариде невесты везли, за счастье сказать спасибо хотели.
- За счастье, - князь усмехается, а у самого горечь в голосе. – Ну что ж, не всем горе горькое, кому-то и в радости жить должно. Отпусти их, Михай. Пусть сделают, зачем приехали.
Развернулся, да и ушел, не оглянувшись. Родители выдохнули шумно, поклоны вслед князю отвесили. Богов милости желают, улыбаются. Тиль Эринку за плечи обнял, к двери повел. Идет девка, в глазах муть серая, ничего пред собой не видит. Не держал бы Тилис, так и вовсе на пол упала. Шаг сделает, он в сердце болью отзовется. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, в груди огонь разгорается. А в ушах лишь слова княжеские: «За счастье…». Да где ж тут счастье, когда горечь одна?
- Милостив князь, ненаглядная, - шепчет Тиль. – Теперь уж всё хорошо будет.
Посмотрела на жениха Эринка, ахнула. Оттолкнула руки его, отпрянула, да к перваку обернулась. Глядит ей вслед Михай, бороду короткую поглаживает.
- Теперь всё, как должно будет, - сказал вдруг, на Эринку глядя.
И прав Михай, всё, как должно. Князю князево, девке простой – кузнец деревенский. Да разве ж сердцу легче от мыслей правильных станет? Как забыть друга милого? Разве ж не станешь любить по указке? Ох, ты ж горе горькое. Сам князь обнимал, звал голубкой ласковой. Теперь уж звать так некому… Был купец да весь вышел, померла вера в счастье долгое, только туман озерный и остался. Стылый туман, липкий. Бедой под кожу забрался, да душу замутил. Что ж ты, дух озерный не сказал, кого в суженые обещаешь? Вот любовь-то чистая отравой горькой обернулась? Жила б себе Эринка, как мать с отцом прикажут, ни о чем не думала. А теперь что же? Хоть в петлю головой, а хоть в реку быструю. Нет радости в жизни прежней, слезы только остались.
А князь почто лгал, коли знал, что любовь запретная! Зачем искал, зачем о встрече просил? Обнимал да слова разные нашептывал? Посмеяться удумал? Издевался над душой доверчивой! Почто покоя лишил? Повеселился Арн, позабавился, завтра уж не вспомнит. Позабудет Эринку из деревни Озерной, а Эринке как князя забыть? Ох, ты ж, доля злая…
Да тут вдруг и опомнилась. Гнев полыхнул пожаром погибельным, румянцем на щеках выступил. Осерчала на князя девка. Не бывать тому, чтоб с горя в петлю полезла. Мать отца полюбила, вот и дочь их с мужем о горе забудет. Не быть ей купчихой, княгиней тем более. Стало быть, и с судьбой спорить нечего. Быть Эринке кузнечихою.
- Тиль! – вскрикнула громко. – Где ты, суженый мой? Уводи прочь из дворца княжьего. Стены тесные на грудь давят. Не дворец, а домовина каменная.
- Ошалела глупая, - охнула Лета, да рот ладонью накрыла. Глядит Верет на дочь сурово, да ей злость глаза застит.
Обнял невесту кузнец, да и вывел из дворца княжьего. Унка следом спешит, на подругу глядит с тревогою. Спросить хочет, да молчит подруга. Родители идут, переглядываются. Да только Эринка слова вслух не сказала, лишь шла быстро. А как от дворца отошли, не заметила. И бегом бы бежать могла, да только ненадобно это. Отец-то глядит с подозрением, еще и вопросы задавать станет. А нет у дочки ответов, вот и терпит сердешная. Уж совсем от дворца удалились, тут Эринка не выдержала. Обернулась назад, да чуть и не завыла в голос. Стоит в воротах князь Арнард, вслед смотрит. А как заметил взгляд Эринкин, так сам и отвернулся. А там и вовсе ушел, не оглядываясь. А коль нет ему дела до девки несчастной, так и ей до него дела не будет.
Родители промеж собой беседуют, на детей не глядят, только Унка взор тревожный с подруги на Тиля переводит. Хотела смолчать Эринка, да только дурного жених не спросил, вот и ответила, на дорогу глядя:
- Хорошо, Тиль, почивалось.
Вот уж и местечко заветное скоро покажется, там друг сердечный повстречался. А за ним и тракт шумный. Снова кругом удивленье будет. Глядишь, и Тилю не до Эринки станет. На то и надеется страдалица.
- Ладно ли дела в кузнице? – Унка помогать подруге в беседе стала.
- Ладно всё, Уна, - ответил Тилис, да опять на невесту смотрит.
- Здорова ль ты, Эринушка?
- Здорова, Тиль.
Вздохнула девка, к жениху обернулась. А в его глазах опять тоска таится. Тяжелый взгляд, безрадостный. Вот и пожалела Тиля Эринка. Виновен разве, что счастью чужому дорожку перешел? За свое ведь борется. И без того таился сколько, любовь свою прятал. Устыдился девка, что грубой была. Раз уж ей хорошо, пусть и Тилю легче станет. Чай, не к жрецам на обряд едут. Вот и решилась сама спросить:
- Здоровы ль отец твой и матушка?
- Милостью богов, Эринушка, - вроде и кузнец вздохнул свободней.
Так слово за слово беседа и завязалась. Родители промеж себя болтают, а детей слушают. Тут и Унка подруге подмога. Где Эринка смолчит, подружка скажет. Глядь, и Тиль улыбаться стал. Говорит бойко, хмурь исчезла. А как посветлел ликом, так и милей показался. Пригож сын кузнецов, да купец лучше. И с лица краше, и сердцу родней. Назвался бы другом Тилис, приняла б его Эринка, не думая. И веселым быть может, и сметя так, что в ответ улыбнуться хочется. Да как вспомнит девка, что от свадьбы жених не отступится, так улыбка сама на устах меркнет.
Вот и местечко знакомое показалось. Увидала его Эринка, мысли вдаль и умчались. О чем говорят вокруг, не слышит. О своем думает, да улыбку и не сдержала. Вспомнила, как Арн защитой ей был от Михая строгого, как гнал прислужника, да на коне своем потом до дома вез. Ладно на душе измученной. Зажмурилась, будто кошка сытая, да лицо к солнышко подняла, вздохнула радостно. Тут и стихли голоса рядом. Открыла глаза Эринка, да со взглядом Тиля и встретилась. Глядит на нее жених взглядом знакомым. А как со взором невесты встретился, так губы сухие облизал.
- До чего же хороша ты, ненаглядная, - сказал вроде тихо, да для Эринка, будто гром прогремел.
- Обычная, - ворчит девка.
Кузнец головой и мотнул:
- Краше всех, Эринушка. Одна такая.
Тут Лета закашлялась, Тилис и замолчал. Опять нахмурился, да быстро оттаял. Опять беседу повел. Так на тракт и выехали. Да то ли день такой, то ли позже ехали, да только народа совсем мало было. И поглазеть не на что. А за разговором шумным и дорога короче кажется. Вот и не заметили, как к воротам Эльграда подъехали. Только дядька Хал вдруг прикрикнул:
- А ну цыц, горластые!. Горе княжье уважайте. Не шумите в городе.
Глядят, и вправду люди ходят притихшие. Говорят негромко, смеха веселого не слышно. Ну и озерные шуметь не стали. Цокают копыта неспешно, везет кобылка телегу к храму Заступницы. Тиль по сторонам глядит, да сурово ратников княжьи разглядывает. А их, что горох рассыпанный, тьма-тьмущая. Идут по городу, за порядком приглядывают. Чем храм ближе, тем морд наглых больше становится. А там опять озерные в цепь охранную уперлись. Тут и всплеснула руками Эринка. Неужто княжна у алтаря жить решилась?
Остановил телегу Хал, глядит на ратников. Старший их к телеге направился. Осмотрел строго и спрашивает:
- Откуда будете?
- Озерные мы, - отвечает Ункин батька. – Сыскарь я тамошний, Халом кличут. То жена моя с дочкой. И соседи мои. Верет с женой да дочерью, а то жених ейный.
- Звать как?
Подивился Хал, но всех поименно перечислил. Опять глядит ратник пытливо, будто прутом каленый насквозь прожег. А там и махнул рукой:
- Пропускай. Можно.
- А случилось-то чего? – Хал спрашивает.
- Не твоего ума дела, сыскарь. Пускают, вот и радуйся.
Зацокала кобылка, закрутились колеса, покатилась телега дальше. А седоки удивляются, чудеса какие. Обернулись, а других уж не пускают, одни они проехали. Еще больше удивляются, что за почесть такая. А там и додумались. Халу, видать, уважение, что князя Стигнарда найти сумел. Тут Унка нос задрала, вон, батька каков. Жена Хала на Лету глядит горделиво, а мать Эринка и вздохнула завистливо. Верет только хмыкнул, да рукой махнул. Ему завидовать нечему, каждому своя судьба дарована. А Эринка и вовсе о том не думает, у нее свои тягости. Думает, девка, как со жрицами заговорить, да о беде поведать. И то ладно, что невесты одни дары несут. Ни женихов рядом нет, ни сродников.
Вывернули на площадь озерные, да так и ахнули. Стоит храм красоты невиданной. Стены каменные, белые. А по стенам узор рунами вьется, серебром сияет. Ворота большие, чеканные, а в них дверка узкая. Стоит у двери жрица Аридина. На плечах плащ зеленый накинут, волосы в косу толстую собраны, да тесьмой перевиты. На груди знак круглый, а в нем око с изумрудом. Зеленые глаза у Матушки. Вот и зрит она с груди прислужницы верной. На поясе жрицы два меча коротких навешано – стражница. Испокон веку так принято. Сильны дщери Аридины не только в знаниях тайных, но и в дело ратное годятся. Коли надо, себя защитят, а то и в поле бранное выйдут. Бывало всякое.
- Ну, идите, невесты, - Лета велела. Тут и Тиль спешился, но Верет его удержал. Как глянул сурово, так кузнец на месте остался.
Взяли девки дары свои, да к храму направились. Идут, робеют, на стражницу смотрят. А то оглядела невест и с дороги прочь отошла. Да только войти не успели, дверь сама отворилась. Сама княжна из храма вышла. Глядят на нее Унка с Эринкой, любуются. Хороша дочь княжеская, только ликом бледная. А как глаза подняла на девок, так и обомлела Эринка. Очи-то, словно дым, серые! Пригляделась девка, и чертами с купцом схожа. И чем дольше смотрит, тем больше Арна видит. Вот уж диво-дивное! И княжна остановилась. Бровь точеную изломила, на Эринку глядит с удивлением.
- Что глаза пялишь, дура? – зашипел тут ратник подоспевший, рукой замахнулся, да тут Тиль не выдержал, заревел, как медведь взъяренный:
- Не тронь!
Опешил ратник от кузнецовой наглости, руку опустил, а Эринка очухалась. На колени пред княжной бухнулась, лбом в плиты каменные уткнулась.
- Прости ты меня, пресветлая, деревенщину глупую. Не по злобе я, от нерадивости.
Ничего княжна не ответила, дальше пошла. Унка над подругой стоит, пополам согнувшись, поклон держит и шепчет испуганно:
- Чего ты, Эринка, ум растеряла?
- Ох, Унка, как в огне я, - шепчет страдалица. – Княжна ликом один в один, как мой купец.
Распрямилась девки, вслед княжне смотрят. Да тут шум поднялся, они к родным повернулись. А там уж ратники кольцом вкруг телеги встали. Верет с Халом Тиля с боков обступили, от стражников прячут. Мамки руки к храму простерли, голосят горестно. Сердце беду и почуяло. Не до храма теперь, к родным подруги кинулись. Народ по краю площади собираться начал, глазеют, пальцами тычут. Да только конь вороной к сваре выскочил. На спине всадник грозный сидит, глядит сурово.
- Кто скорби княжьей мешать удумал?
- Они, вот, - тычут ратники, - к горю княжескому без уважения. Девка княжне не кланялась. Хотели дуру к почтенью принудить, парень ейный грозить стал.
И ведь ни слова кривого, так всё и было. Так, да всё одно иначе. Эринка в изумлении пнем стояла, вот спину-то согнуть и не додумалась. А Тиль невесту от побоев сберечь хотел. Где ж тут княжне поругание? Да только не стали и слушать, велел на суд к перваку вести. А первак-то по-простому будет, а по ученому – приор, значится. Советник первый, да помощник князю пресветлому. Окружили озерных ратники, мечи вытащили, деваться и некуда.
- Что ж, охламоны, наделали? – причитает мать Ункина. – Чего теперь будет?
- Не вой, - Хал прикрикнул. – Первак разберется.
Тилис так волком на воинов и смотрит, будто худого ждет. Собой Эринку закрыл, отходить не хочет. Девки за руки взялись, по сторонам озираются, да на ратников глядят с опаской. Чего ждать – не ведомо. Лета вздыхает тяжко – вот в храм и съездили. И что ж за напасть такая? Как к Ариде отправятся, так со стражами разругаются. В первый раз повезло, так во второй всей гурьбой попались. Мужья жен за плечи обняли, успокаивают. Так и дошли до дворца княжеского. Да только не в двери передние, в подвал повели.
Там в узилище и оставили для допроса строго. Обернулась Лета к дочери, глаза гневом сверкают, того гляди, в волосы вцепится. Заступил ей дорогу Тилис, невесту спрятал, а Верет жену удержал:
- Не бранись, Летушка, легче не станет. А ты, Тиль, невесту защищай, да меру знай. Я за жену и приласкать могу, не обрадуешься.
Повинился Тилис, склонил голову. Тут дверь и открылась. Обернулась Эринка, ахнула, Михай идет. Весь из себя важный, одежды на нем дорогие, смотрит строго. И что тут забыл? А Михай-то к столу подошел, да оглядел ослушников. На Эринке взгляд остановил, да и поманил к себе стражника. Шепнул что-то, тот головой кивнул, да убежал споро. Тут батька Эринку по затылку стукнул, она пополам и согнулась. Все уж кланяются, одна она в удивленье стоит. И кому кланяться-то? Прислужнику купцову! Вот уж чести много.
- Стало быть, вы покой нарушили, - говорит Михай. Опять на Эринку глянул, да и отвернулся. – Княжну не уважили, на ратников княжьи с кулаками кинулись.
- Да не так всё было, - Эринка воскликнула, отец на нее и рявкнул:
- Помолчи, неугомонная!
Тут Хал вперед выступил, да опять перед Михаем склонился.
- Ты прости нас, приор, что потревожили.
Эринка рот и раскрыла. Как сыскарь назвал Михая? Первак он? Так и закружилась голова шальная. И княжна девке вспомнилась, на купца похожая. И то, что горе Арново княжьему эхом откликается. Брат помер, отец захворал, да сестрица всё молится. И Михай вот… Ратники его слушались, а сейчас и вовсе перваком оказался. Только вот князя-то Арнардом кличут, а купца Эринкиного Арном. Тут огнем девку и обожгло. Арнард – Арн… Арн!
- Зачем от дел оторвал?
Обомлела девка, так и застыла столбом каменным. В дверях стоит ее Арн ненаглядный, да не в камзоле простом, в каком на встречи ездил. Наряд богатый на нем, княжеский. Ликом суров, в глазах гроза темная, того гляди, молнии полыхнут. Гневается пресветлый. Загляделась на него Эринка, да от отцовой затрещины и согнулась. Вроде и кланяется, а сама голову вывернула, подсматривает. Увидала она, как Михай на озерных указывает, так еще ниже склонилась, лицо спрятала. Ни жива – ни мертва стоит, что делать не ведает. Ни купца полюбила – князя пресветлого!
- Поднимитесь, - велел Арнард, будто плетью хлестнул. А голос сухим стал, надтреснутым. Взглянул на Эринку пристально, да и отвернулся, не узнал будто. – В чем вина их?
Ну и рассказал Хал, как дело было. Слушает девка, да с каждым словом холодеет. Ни на кого не глядит пресветлый. В стол ладони упер, лицо спрятал, слушает.
- Ратник на Эринку замахнулся…
- Ударил?
- Не успел, пресветлый. Как руку поднял, так Тилис и вмешался. За невесту свою…
- Стоять! – как гаркнул князь, так Эринка голову и втянула. Развернулся Арнард, в сыскаря взглядом уперся, да велел: – Повтори.
А голос-то и вовсе хриплым стал. Охнула Эринка, за грудь схватилась – вот и вскрылся обман, как боялась. Только ведь и Арн солгал, коль не князем – купцом назвался. На что теперь бедной надеяться?
- Что повторить, пресветлый?
- Что сказал сейчас, - требует Арнард.
- Так я ж и говорю, - Хал отвечает. – Тиль – сын кузнецов, за Эринку вступился. За невесту свою костьми ляжет…
- Кузнец, стало быть… - Будто эхом князь отозвался. Взглянул на Эринку, а той уж совсем худо сделалось. Стоит, трясется, снега белей стала. А у Арна очи уж не небо серое – ночь в глазах беспросветная. – Зачем в храм ехали? - Эринку спросил, да Хал ответил:
- Дары Ариде невесты везли, за счастье сказать спасибо хотели.
- За счастье, - князь усмехается, а у самого горечь в голосе. – Ну что ж, не всем горе горькое, кому-то и в радости жить должно. Отпусти их, Михай. Пусть сделают, зачем приехали.
Развернулся, да и ушел, не оглянувшись. Родители выдохнули шумно, поклоны вслед князю отвесили. Богов милости желают, улыбаются. Тиль Эринку за плечи обнял, к двери повел. Идет девка, в глазах муть серая, ничего пред собой не видит. Не держал бы Тилис, так и вовсе на пол упала. Шаг сделает, он в сердце болью отзовется. Ни вдохнуть, ни выдохнуть, в груди огонь разгорается. А в ушах лишь слова княжеские: «За счастье…». Да где ж тут счастье, когда горечь одна?
- Милостив князь, ненаглядная, - шепчет Тиль. – Теперь уж всё хорошо будет.
Посмотрела на жениха Эринка, ахнула. Оттолкнула руки его, отпрянула, да к перваку обернулась. Глядит ей вслед Михай, бороду короткую поглаживает.
- Теперь всё, как должно будет, - сказал вдруг, на Эринку глядя.
И прав Михай, всё, как должно. Князю князево, девке простой – кузнец деревенский. Да разве ж сердцу легче от мыслей правильных станет? Как забыть друга милого? Разве ж не станешь любить по указке? Ох, ты ж горе горькое. Сам князь обнимал, звал голубкой ласковой. Теперь уж звать так некому… Был купец да весь вышел, померла вера в счастье долгое, только туман озерный и остался. Стылый туман, липкий. Бедой под кожу забрался, да душу замутил. Что ж ты, дух озерный не сказал, кого в суженые обещаешь? Вот любовь-то чистая отравой горькой обернулась? Жила б себе Эринка, как мать с отцом прикажут, ни о чем не думала. А теперь что же? Хоть в петлю головой, а хоть в реку быструю. Нет радости в жизни прежней, слезы только остались.
А князь почто лгал, коли знал, что любовь запретная! Зачем искал, зачем о встрече просил? Обнимал да слова разные нашептывал? Посмеяться удумал? Издевался над душой доверчивой! Почто покоя лишил? Повеселился Арн, позабавился, завтра уж не вспомнит. Позабудет Эринку из деревни Озерной, а Эринке как князя забыть? Ох, ты ж, доля злая…
Да тут вдруг и опомнилась. Гнев полыхнул пожаром погибельным, румянцем на щеках выступил. Осерчала на князя девка. Не бывать тому, чтоб с горя в петлю полезла. Мать отца полюбила, вот и дочь их с мужем о горе забудет. Не быть ей купчихой, княгиней тем более. Стало быть, и с судьбой спорить нечего. Быть Эринке кузнечихою.
- Тиль! – вскрикнула громко. – Где ты, суженый мой? Уводи прочь из дворца княжьего. Стены тесные на грудь давят. Не дворец, а домовина каменная.
- Ошалела глупая, - охнула Лета, да рот ладонью накрыла. Глядит Верет на дочь сурово, да ей злость глаза застит.
Обнял невесту кузнец, да и вывел из дворца княжьего. Унка следом спешит, на подругу глядит с тревогою. Спросить хочет, да молчит подруга. Родители идут, переглядываются. Да только Эринка слова вслух не сказала, лишь шла быстро. А как от дворца отошли, не заметила. И бегом бы бежать могла, да только ненадобно это. Отец-то глядит с подозрением, еще и вопросы задавать станет. А нет у дочки ответов, вот и терпит сердешная. Уж совсем от дворца удалились, тут Эринка не выдержала. Обернулась назад, да чуть и не завыла в голос. Стоит в воротах князь Арнард, вслед смотрит. А как заметил взгляд Эринкин, так сам и отвернулся. А там и вовсе ушел, не оглядываясь. А коль нет ему дела до девки несчастной, так и ей до него дела не будет.
