А как к храму вернулись, так и угас огонь гневный. Идет Эринка, слезы удерживает. Ей бы повыть в одиночестве, да не судьба даже выплакаться. Вот и стиснула зубы, чтоб тайну сберечь. Огляделись озерные, телегу заприметили. Стоит в сторонке целехонькая. И дары в ней лежат собранные. Жрицы, видать, выходили, о людях добрых позаботились, да пропажу схоронили.
- Идите уже, - Хал велит.
- С тобой пойду, - Тилис решился.
Головой покачала Эринка, да руки жениховы от себя убрала. Взяла узелок из телеги и к храму направилась. Как уж дошла и не ведает. Догнала Унка подругу, взяла под руку, да и спросила тихо:
- Он ли?
- Он, - кивает Эринка.
- Так князь же! – шепчет подруга.
- Не купец, уж точнехонько. – Усмехнулась страдалица.
- И как теперь быть-то?
- А теперь уж никак, - отвечает Эринка. – Быть мне кузнечихой, а о пресветлом забуду.
Сказать-то легко, да сделать трудно. Как забыть глаза колдовские? Днем везде мерещатся, да ночи во снах видятся. Разве ж забудешь того, кем душа полнится? Да только подруге мысли чужие не ведомы, вот и кивает Эринке:
- И то верно, подруженька, - сама вздохнула украдкой да по плечу Эринку погладила. – Прости ты меня, дуреху неумную. Не ведала я, что такое закрутится.
- Нет вины на тебе, - улыбнулась Эринка, да только улыбка ее лучинкой угасшей Унке показалась. – Солгал пресветлый. Коли б сразу Арн князем назвался, глядишь, и не надумала б я жизни счастливой. Теперь уж поумнела, перечить судьбе боле не стану. Чем не муж Тилис?
- Хороший муж, - кивает Унка.
Не сдержалась Эринка, в плечо подруге уткнулась, да заплакала горько. Как раз в храм девки вошли, так слезы ее только жрица и видела. Посмотрела, как Унка подругу успокаивает, да и пошла к ним степенно. Взяла Эринку за плечи и встряхнула легонечко. .
- Ты, девонька, не платье чужое слезами смачивай, перед Матушкой их пролей. Коль беда не пустая, так и поможет Заступница. – Говорит вроде строго, да только нет злости в прислужнице Аридиной. Лицо доброе, чистое, а очи ясные, зеленые. Будто сама богиня на Эринку глядит.
- Мне б дары в благодарность на алтарь положить, - говорит девка растерянно.
- Так радость велика, что слезами заливаешься? – улыбнулась жрица. – За что дар поднести Матушке хочешь? Богине нашей дары в благодарность за беду-несчастье не надобны. Обидишь Заступницу, век потом ее не дозовешься.
- За жениха благодарить хотела, - сказала Эринка, а самой чудится, будто повинилась перед жрицей.
- Так за любимого жениха благодарят-то, - отвечает прислужница. – Люб тебе сговоренный твой?
- Не люб, сестрица, - отвечает страдалица. – Но хороший он, меня любит…
- Так все говорят?
- Откуда знаешь? – удивилась Эринка, а жрица головой с укоризной качает.
- Одной любви на двоих не бывает, девонька. Ежели один за двоих любить станет, любовь такая из крыльев легких камнем обернется, да ношей тяжкой на плечи ляжет. А коли летал один, то под камнем оба согнутся, - слушает ее Эринка, рот открыла, слова-то верные! – Как звать тебя, дитятко?
- Эринкой кличут.
- Идем со мной, Эринушка, о печалях поведаешь. – Потом на Унку посмотрела: - А ты, девонька, делай, что надобно. Твоя печаль не за судьбу чужую. Ты свое счастье от Матушки уже получила, вот и благодари с улыбкою.
Поклонилась Унка, да к алтарю направилась. На подругу не взглянула, будто ее и вовсе рядом не было. Ни спросила ничего, не успокоила, в провожатые не набилась. Улыбнулась жрица лукаво, да и взяла Эринку за руку. Привела в коморку светлую, на стул усадила:
- Рассказывай.
Сама рядом присела, за руку держит, поглаживает, да глаза заглядывает. А от взора ее тепло становится, вот и отогрелась Эринка, оттаяла. А как легче стало, так и заговорила. Про духа озерного поведала, про встречу желанную, да сватовство проклятое. Во всех горестях и радостях открылась, ничего про себя не оставила. Добралась до того, как взаимный обман открылся, так опять загрустила. И в злости своей покаялась, и про мысли последние рассказал.
- Не стану я боле судьбе противиться. Коли уж дан мне Тилис, так бегать от него уж не стану. Глядишь, и сладится…
Слушает прислужница, слова не скажет. По руке наглаживает, да глаз не сводит, будто в душу самую глядит. А как замолчала Эринка, так и сказала жрица задумчиво:
- Ни слова лживого не сказала.
Да и опять замолчала. Поднялась на ноги, отошла от девки, о своем думает. Сидит Эринка, с тревогой на сестрицу смотрит. Никак бранится на непутевую станет, да прочь гнать начнет? Да только и на брань девка согласная, лишь бы совет мудрый услыхать. Вернулась к ней жрица, села рядом, да опять за руки взяла.
.- Стало быть, на озеро бегала Потаенное? Приглянулась, видать, духу озерному, коли с даром ушла. Только дар не по тебе будет.
- Так ведь князь, - вздохнула Эринка. – Как уж снести такой подарочек? Только сердце измучаю.
- Верно, да не всё, - отвечает сестрица. – Дух своим даром связал вас накрепко. Ничего не скажу более, только подсказки дам. А ты слушай, да додумывай. И вот тебе подсказка первая: Бавлин на связанных новый узел не накинет. Уразумеешь, придет черед второй подсказки – выбор. Сама его сделаешь, сама решать станешь, как жить дальше. А коли решишь, так сама за всё в ответе будешь. Но лучше уж своим умом, чем родительским. Не всякое их решение мудрое, не всякая ошибка твоя ведет к погибели. Иди теперь, Эринка, еще свидимся.
- Вот и дух так мне сказал, - вздыхает Эринка. – Обещал, что свидимся, а я зачем, о том молчать вздумал.
- Долг на тебе перед духом озерным, вот и спросит его, - жрица отвечает. – А уж что взамен спросит, то одному духу ведомо. Может медяк дырявый, а может и услугу какую.
- Вот тебе и дар, - развела руками девка.
- Так ведь он тебе услугу оказал. Показал, как просила – то услуга. А раз понравилась, то навстречу с судьбой отправил прежде времени да свидание ваше ускорил – дар, выходит.
- И что же делать-то? – совсем растерялась Эринка.
- Для начала слова мои уразумей. А теперь ступай, Эринка, подруга уж заждалась.
- А дары?
- Поклонись нашей Матушке, спасибо скажи, что живешь да на солнышко ясное любуешься. За то дары и положи на алтарь.
Так девка и сделала. Обо всем остальном подумать после решила.
Сменяет солнышко месяц ясный. На небе черном то вспыхнут звезды, то погаснут. Зорька утренняя с вечерней чередуется. Идут деньки, бежит времечко, течет, словно реченька шустрая, не вернешь вспять, не догонишь. В душе моей обида стыдом заменяется, а потом опять обидой. То сержусь и ногой топаю, то молчу, ни на кого не гляжу, о милом своем думаю. Больно мне, будто ножом на части режут, а как осерчаю, так вроде и вздохну свободней. Только недолго это. Потом и вовсе ничего не хочу. Иду, куда скажут, говорю, что ждут, что велят, то и сделаю.
Денек первый держалась, второй крепилась, на третий за матушкой хвостом ходила, словно дитя малое, отойти страшилась, чтобы ноги меня к месту заветному не понесли. На четвертый с Тилем гулять пошла, сама напросилась. Он и рад, идет улыбается, а я молчу да головой киваю. Что спросит, всё невпопад отвечаю. Себя извела и его измучила. Сказалась, что недужится и сбежала домой, опять за мамкин подол уцепилась.
- О чем кручинишься, дочка?
- Кажется тебе, матушка, веселая я.
- Ой ли…
А уж что на душе моей делается, даже подружка не знает. Как признаться, коли она теперь, как и все, жениха моего нахваливает? А я и не спорю. Хороший Тилис, да только друга в нем вижу, от любви его, как от огня шарахаюсь. И жаль мне кузнецова сына, а себя жальче. Он опять хмуриться начал, на мои метания глядючи. Смотрит пытливо, словно спросить о чем хочет. И опять свое заводит: «Моя, никому не отдам». И страшно, что о тайне моей догадался, и горько – отдавать-то некому.
Так четыре дня и промучилась, за околицу тоскливо поглядывая, истомилась вся. На пятый день не сдержалась. Как взошло высоко солнышко, так и ускользнула из дома тенью незаметной. До околицы шла неторопливо, за околицей и вовсе остановилась. Сердечко мое стучит, оглушает, ни ветра в деревах не слышу, ни пичуг малых, ни ворон крикливых, ни собак брехливых, ни детей шумных. Постояла-постояла, да обратно идти хотела, но почудилось, будто конь в лесу заржал. И не почуяла, как ноги понесли меня, только у кустов знакомых остановилась. Стою, дышу часто, за грудь держусь, а сама думаю, вот раздвину я ветки гибкие, а там стоит ненаглядный мой. Поглядит и скажет, пришла, мол. А я отвечу… Только что ответить и не знаю.
Не ровня я ему, и любовь моя запретная. Мамка велела от господ, как от огня бегать. Батька поучал, что у господ богатства невиданно, власти вдосталь, земли взглядом не окинуть, а у простого люда только порты с дырой да честь с гордостью.
- То дары нам богами даденные, их беречь крепче жизни надобно.
Вот и стою честная и гордая, а сама мечтаю, хоть еще разочек взглянуть на друга сердечного. Хотя бы полразочка, да чтоб на всю жизнь налюбоваться. Хоть попрощаться с ним, только ведь князю девка деревенская не нужна, а уж с женихом сговоренным и подавно. Ох, и тяжко, ох, и маетно. Так стояла перед кустами и мучилась, а потом решилась. Зажмурилась и ветки раздвинула. Тишина… Глаза открыла, а там и нет никого.
- Ох, ты ж горюшко…
Вздохнула и уселась под деревом ждать. Долго ль ждала или коротко, да только солнышко книзу пошло, вечер приблизился, а князь Арнард так и не появился. Вот и пятый день впустую прошел. Помыкалась по дорожке, потопталась у луга широкого да обратно пошла. Иду, сама над собой смеюсь невесело. Ишь, чего девка удумала. Пресветлого встретить собралась. То купец Арн приезжал, а князю Арнарду до Эринки дела нет. И с чего бы ему обманщицу вспоминать? А мне зачем по обманщику сохнуть? Топнула ногой да в деревню бегом побежала.
В деревне остановилась и тише пошла. Соседям улыбаюсь, здороваюсь, бабке Рагнете поклонилась. Вот ведь старая, так и не сказала никому, что меня как-то с утра раннего приметила.
- Эринка, погоди-ка!
- Простите, бабушка Рагнета, мамка заждалась.
И дальше поспешила. О чем расспросить хочет, чего выведать? Ни словечка не скажу, моя тайна пусть моей только останется. А у дома моего уже Тиль дожидается. Завидел меня и встал посередь дороги, не обойдешь. Глядит исподлобья хмуро, пытливым взглядом осматривает.
- Куда бегала невеста моя? Где пропадала?
Спросил, а сам кулаки сжал, неужто ударить собрался? Отступила я на шажок, еще на один, а Тилис один шаг сделал и ближе, чем был стал, не равняться мне с его поступью.
- Что ты, Тиль? Ополоумел? Никак ударишь?
Он остановился, на руки свои удивленно взглянул да за спину их спрятал. После головой мотнул:
- Тебя не трону.
- А кого же еще тебе трогать, коли кроме меня, и нет никого?
- Так ли и некого?
И взгляд в то сторону, откуда я пришла, бросил, злой взгляд, жгучий. До косточек меня это взгляд пронял, да только ведь и вправду одна я теперь одинешенька. После на меня посмотрел и поник разом:
- Думаешь, слепой я? Думаешь, не вижу, что с невестой моей делается? То кошкой шипишь, отгоняешь, то вдруг чуть не на шею кидаешься, а то и вовсе, будто мертвая. Вроде и дышишь, а в глазах свет потух, пустые глаза у тебя стали, Эринка. А недавно светили ярче солнца, только при взгляде на меня гасли, словно свечу задули. Кто враг мой? Скажи мне имя его. Коли раньше не успел, теперь соваться промеж нас нечего!
И опять кулаки сжал. Страшный совсем стал, незнакомый. Вздохнула я украдкой да подошла к нему, за руку взяла и в глаза заглянула. Так и вздрогнул жених мой, от меня дернулся, а после тяжело оглядел и сам за руку взял.
- Тяжко мне, Эринушка. Вроде и моя теперь, а совсем чужой стала. Раньше пробежишь, хоть взглядом скользнешь, поздороваешься, а теперь и вовсе стороной обходишь. И ведь могла бы привыкнуть ко мне, да только чую я, что пробежал меж нами Дух Черный. И ведь не было никого, точно знаю, а теперь ты сама не своя. Поверил бы, что свадьбы боишься, только ведь душа беду чувствует. Кто он? Скажи ты мне, ненаглядная, не мучь ты меня.
- Нет никого, Тиль, - честно сказала, а самой совсем худо от слов своих. – Аридой клянусь заступницей, что один ты у меня остался… Ох.
- Остался… - словно эхо далекое кузнец мой откликнулся. – Был другой, стало быть. Был да отказался от тебя. Так?
Кивнула и еще ниже голову опустила, слезы пряча.
- Отчего отказался?
- Про сговор узнал, - совсем уж шепотом сказала и отвернулась, с тоской за околицу глядючи.
- Выходит, я твоему счастью дорогу перешел? Не наш он ведь, так? Не озерный?
Промолчала я, вперед пошла, жених мой за мной следом. Поравнялся и уже не отстает, идет рядышком, себе под ноги смотрит. Я молчу, и Тиль молчит, свою думу тяжкую думает.
- Не было счастья, Тиль, сон один короткий, - усмехнулась вдруг. – Утро пришло, и сон развеялся. Хочешь брани, хочешь, назови срамно, заслужила. Только…
Рукой махнула да вздохнула протяжно. Сын кузнецов руку мою поймал, в ладонях сжал широких и остановился. Он стоит, и мне не уйти, не отпускает.
- Не буду я бранить тебя, ненаглядная. И называть срамно да пакостно тоже не буду. Позволь печаль твою развеять, уж я не отступлюсь. Что хочешь, сделаю, чтобы улыбнулась ты мне милостиво. Хочешь, в город на ярмарку свожу? А хочешь, в село соседнее сходим, на диво полюбуемся? Медведь там у мужика живет, под дудку пляшет. А захочешь, еще веселья придумаю, только не прогоняй меня, Эринушка. Совсем мочи нет уже терпеть, так и жжет в груди. И как столько таиться сумел, теперь и сам не пойму.
Глаза на него подняла, со взглядом встретилась, и муки столько увидала, что сжалось сердечко мое. «Добрая ты, Эринка, да глупая»… Так ведь дух озерный сказал, кажется. Да то ли глупость, что жалостью зовется? А потом про слова жрицы, про любовь одну на двоих, вспомнила. Вырастут ли у меня два крыла ответных, или тяжестью на наши плечи с Тилем любовь его упадет, кто скажет, кто вразумит? Только ведь мне худо, и ему не лучше, так, глядишь, поможем друг другу хоть капельку.
- Согласна я, Тиль, - ответила, - на медведя поглядеть и еще веселья придумать. Только… Скажи мне, как на духу, сговоренный мой.
- Что сказать, Эринушка?
- Принял ли клятву Бавлин? – спросила и в глаза ему смотрю пытливо.
Закаменел кузнецов сын будто, поверх меня глядит, не отвечает. А я ведь над словами жрицы-то думала. Дух нас с князем связал, так она говорила, а Бавлин уже не свяжет связанных. Так ведь дух раньше бога сурового был, стало быть, обманул батька, не принял Бавлин клятву взаимную. Недаром глядел так странно отец мой, когда домой вернулся.
- Принял, - глухо сказал мне в ответ Тилис, - принял бог клятву.
- Я честна с тобой была, открылась, а ты мне довериться не хочешь, - усмехнулась невесело, руку отняла и к дому своему направилась. – Не пойду я с тобой, Тиль, никуда не пойду.
- Постой, Эринушка!
Не стала я слушать уговоров новых, так и дошла до калитки дома отчего. Только тут обернулась. Где оставила я жениха своего, там он и стоит по-прежнему, голову опустил. Подождала, не спешит на вопрос ответить. Развернулся и ушел шагом широким прочь, а я домой воротилась. Мамке ничего говорить не стала, а она спрашивать. Не полезла в дело наше с Тилисом, и на том спасибо. Только когда я наверх пошла, за плечо придержала:
- Идите уже, - Хал велит.
- С тобой пойду, - Тилис решился.
Головой покачала Эринка, да руки жениховы от себя убрала. Взяла узелок из телеги и к храму направилась. Как уж дошла и не ведает. Догнала Унка подругу, взяла под руку, да и спросила тихо:
- Он ли?
- Он, - кивает Эринка.
- Так князь же! – шепчет подруга.
- Не купец, уж точнехонько. – Усмехнулась страдалица.
- И как теперь быть-то?
- А теперь уж никак, - отвечает Эринка. – Быть мне кузнечихой, а о пресветлом забуду.
Сказать-то легко, да сделать трудно. Как забыть глаза колдовские? Днем везде мерещатся, да ночи во снах видятся. Разве ж забудешь того, кем душа полнится? Да только подруге мысли чужие не ведомы, вот и кивает Эринке:
- И то верно, подруженька, - сама вздохнула украдкой да по плечу Эринку погладила. – Прости ты меня, дуреху неумную. Не ведала я, что такое закрутится.
- Нет вины на тебе, - улыбнулась Эринка, да только улыбка ее лучинкой угасшей Унке показалась. – Солгал пресветлый. Коли б сразу Арн князем назвался, глядишь, и не надумала б я жизни счастливой. Теперь уж поумнела, перечить судьбе боле не стану. Чем не муж Тилис?
- Хороший муж, - кивает Унка.
Не сдержалась Эринка, в плечо подруге уткнулась, да заплакала горько. Как раз в храм девки вошли, так слезы ее только жрица и видела. Посмотрела, как Унка подругу успокаивает, да и пошла к ним степенно. Взяла Эринку за плечи и встряхнула легонечко. .
- Ты, девонька, не платье чужое слезами смачивай, перед Матушкой их пролей. Коль беда не пустая, так и поможет Заступница. – Говорит вроде строго, да только нет злости в прислужнице Аридиной. Лицо доброе, чистое, а очи ясные, зеленые. Будто сама богиня на Эринку глядит.
- Мне б дары в благодарность на алтарь положить, - говорит девка растерянно.
- Так радость велика, что слезами заливаешься? – улыбнулась жрица. – За что дар поднести Матушке хочешь? Богине нашей дары в благодарность за беду-несчастье не надобны. Обидишь Заступницу, век потом ее не дозовешься.
- За жениха благодарить хотела, - сказала Эринка, а самой чудится, будто повинилась перед жрицей.
- Так за любимого жениха благодарят-то, - отвечает прислужница. – Люб тебе сговоренный твой?
- Не люб, сестрица, - отвечает страдалица. – Но хороший он, меня любит…
- Так все говорят?
- Откуда знаешь? – удивилась Эринка, а жрица головой с укоризной качает.
- Одной любви на двоих не бывает, девонька. Ежели один за двоих любить станет, любовь такая из крыльев легких камнем обернется, да ношей тяжкой на плечи ляжет. А коли летал один, то под камнем оба согнутся, - слушает ее Эринка, рот открыла, слова-то верные! – Как звать тебя, дитятко?
- Эринкой кличут.
- Идем со мной, Эринушка, о печалях поведаешь. – Потом на Унку посмотрела: - А ты, девонька, делай, что надобно. Твоя печаль не за судьбу чужую. Ты свое счастье от Матушки уже получила, вот и благодари с улыбкою.
Поклонилась Унка, да к алтарю направилась. На подругу не взглянула, будто ее и вовсе рядом не было. Ни спросила ничего, не успокоила, в провожатые не набилась. Улыбнулась жрица лукаво, да и взяла Эринку за руку. Привела в коморку светлую, на стул усадила:
- Рассказывай.
Сама рядом присела, за руку держит, поглаживает, да глаза заглядывает. А от взора ее тепло становится, вот и отогрелась Эринка, оттаяла. А как легче стало, так и заговорила. Про духа озерного поведала, про встречу желанную, да сватовство проклятое. Во всех горестях и радостях открылась, ничего про себя не оставила. Добралась до того, как взаимный обман открылся, так опять загрустила. И в злости своей покаялась, и про мысли последние рассказал.
- Не стану я боле судьбе противиться. Коли уж дан мне Тилис, так бегать от него уж не стану. Глядишь, и сладится…
Слушает прислужница, слова не скажет. По руке наглаживает, да глаз не сводит, будто в душу самую глядит. А как замолчала Эринка, так и сказала жрица задумчиво:
- Ни слова лживого не сказала.
Да и опять замолчала. Поднялась на ноги, отошла от девки, о своем думает. Сидит Эринка, с тревогой на сестрицу смотрит. Никак бранится на непутевую станет, да прочь гнать начнет? Да только и на брань девка согласная, лишь бы совет мудрый услыхать. Вернулась к ней жрица, села рядом, да опять за руки взяла.
.- Стало быть, на озеро бегала Потаенное? Приглянулась, видать, духу озерному, коли с даром ушла. Только дар не по тебе будет.
- Так ведь князь, - вздохнула Эринка. – Как уж снести такой подарочек? Только сердце измучаю.
- Верно, да не всё, - отвечает сестрица. – Дух своим даром связал вас накрепко. Ничего не скажу более, только подсказки дам. А ты слушай, да додумывай. И вот тебе подсказка первая: Бавлин на связанных новый узел не накинет. Уразумеешь, придет черед второй подсказки – выбор. Сама его сделаешь, сама решать станешь, как жить дальше. А коли решишь, так сама за всё в ответе будешь. Но лучше уж своим умом, чем родительским. Не всякое их решение мудрое, не всякая ошибка твоя ведет к погибели. Иди теперь, Эринка, еще свидимся.
- Вот и дух так мне сказал, - вздыхает Эринка. – Обещал, что свидимся, а я зачем, о том молчать вздумал.
- Долг на тебе перед духом озерным, вот и спросит его, - жрица отвечает. – А уж что взамен спросит, то одному духу ведомо. Может медяк дырявый, а может и услугу какую.
- Вот тебе и дар, - развела руками девка.
- Так ведь он тебе услугу оказал. Показал, как просила – то услуга. А раз понравилась, то навстречу с судьбой отправил прежде времени да свидание ваше ускорил – дар, выходит.
- И что же делать-то? – совсем растерялась Эринка.
- Для начала слова мои уразумей. А теперь ступай, Эринка, подруга уж заждалась.
- А дары?
- Поклонись нашей Матушке, спасибо скажи, что живешь да на солнышко ясное любуешься. За то дары и положи на алтарь.
Так девка и сделала. Обо всем остальном подумать после решила.
Глава 7
Сменяет солнышко месяц ясный. На небе черном то вспыхнут звезды, то погаснут. Зорька утренняя с вечерней чередуется. Идут деньки, бежит времечко, течет, словно реченька шустрая, не вернешь вспять, не догонишь. В душе моей обида стыдом заменяется, а потом опять обидой. То сержусь и ногой топаю, то молчу, ни на кого не гляжу, о милом своем думаю. Больно мне, будто ножом на части режут, а как осерчаю, так вроде и вздохну свободней. Только недолго это. Потом и вовсе ничего не хочу. Иду, куда скажут, говорю, что ждут, что велят, то и сделаю.
Денек первый держалась, второй крепилась, на третий за матушкой хвостом ходила, словно дитя малое, отойти страшилась, чтобы ноги меня к месту заветному не понесли. На четвертый с Тилем гулять пошла, сама напросилась. Он и рад, идет улыбается, а я молчу да головой киваю. Что спросит, всё невпопад отвечаю. Себя извела и его измучила. Сказалась, что недужится и сбежала домой, опять за мамкин подол уцепилась.
- О чем кручинишься, дочка?
- Кажется тебе, матушка, веселая я.
- Ой ли…
А уж что на душе моей делается, даже подружка не знает. Как признаться, коли она теперь, как и все, жениха моего нахваливает? А я и не спорю. Хороший Тилис, да только друга в нем вижу, от любви его, как от огня шарахаюсь. И жаль мне кузнецова сына, а себя жальче. Он опять хмуриться начал, на мои метания глядючи. Смотрит пытливо, словно спросить о чем хочет. И опять свое заводит: «Моя, никому не отдам». И страшно, что о тайне моей догадался, и горько – отдавать-то некому.
Так четыре дня и промучилась, за околицу тоскливо поглядывая, истомилась вся. На пятый день не сдержалась. Как взошло высоко солнышко, так и ускользнула из дома тенью незаметной. До околицы шла неторопливо, за околицей и вовсе остановилась. Сердечко мое стучит, оглушает, ни ветра в деревах не слышу, ни пичуг малых, ни ворон крикливых, ни собак брехливых, ни детей шумных. Постояла-постояла, да обратно идти хотела, но почудилось, будто конь в лесу заржал. И не почуяла, как ноги понесли меня, только у кустов знакомых остановилась. Стою, дышу часто, за грудь держусь, а сама думаю, вот раздвину я ветки гибкие, а там стоит ненаглядный мой. Поглядит и скажет, пришла, мол. А я отвечу… Только что ответить и не знаю.
Не ровня я ему, и любовь моя запретная. Мамка велела от господ, как от огня бегать. Батька поучал, что у господ богатства невиданно, власти вдосталь, земли взглядом не окинуть, а у простого люда только порты с дырой да честь с гордостью.
- То дары нам богами даденные, их беречь крепче жизни надобно.
Вот и стою честная и гордая, а сама мечтаю, хоть еще разочек взглянуть на друга сердечного. Хотя бы полразочка, да чтоб на всю жизнь налюбоваться. Хоть попрощаться с ним, только ведь князю девка деревенская не нужна, а уж с женихом сговоренным и подавно. Ох, и тяжко, ох, и маетно. Так стояла перед кустами и мучилась, а потом решилась. Зажмурилась и ветки раздвинула. Тишина… Глаза открыла, а там и нет никого.
- Ох, ты ж горюшко…
Вздохнула и уселась под деревом ждать. Долго ль ждала или коротко, да только солнышко книзу пошло, вечер приблизился, а князь Арнард так и не появился. Вот и пятый день впустую прошел. Помыкалась по дорожке, потопталась у луга широкого да обратно пошла. Иду, сама над собой смеюсь невесело. Ишь, чего девка удумала. Пресветлого встретить собралась. То купец Арн приезжал, а князю Арнарду до Эринки дела нет. И с чего бы ему обманщицу вспоминать? А мне зачем по обманщику сохнуть? Топнула ногой да в деревню бегом побежала.
В деревне остановилась и тише пошла. Соседям улыбаюсь, здороваюсь, бабке Рагнете поклонилась. Вот ведь старая, так и не сказала никому, что меня как-то с утра раннего приметила.
- Эринка, погоди-ка!
- Простите, бабушка Рагнета, мамка заждалась.
И дальше поспешила. О чем расспросить хочет, чего выведать? Ни словечка не скажу, моя тайна пусть моей только останется. А у дома моего уже Тиль дожидается. Завидел меня и встал посередь дороги, не обойдешь. Глядит исподлобья хмуро, пытливым взглядом осматривает.
- Куда бегала невеста моя? Где пропадала?
Спросил, а сам кулаки сжал, неужто ударить собрался? Отступила я на шажок, еще на один, а Тилис один шаг сделал и ближе, чем был стал, не равняться мне с его поступью.
- Что ты, Тиль? Ополоумел? Никак ударишь?
Он остановился, на руки свои удивленно взглянул да за спину их спрятал. После головой мотнул:
- Тебя не трону.
- А кого же еще тебе трогать, коли кроме меня, и нет никого?
- Так ли и некого?
И взгляд в то сторону, откуда я пришла, бросил, злой взгляд, жгучий. До косточек меня это взгляд пронял, да только ведь и вправду одна я теперь одинешенька. После на меня посмотрел и поник разом:
- Думаешь, слепой я? Думаешь, не вижу, что с невестой моей делается? То кошкой шипишь, отгоняешь, то вдруг чуть не на шею кидаешься, а то и вовсе, будто мертвая. Вроде и дышишь, а в глазах свет потух, пустые глаза у тебя стали, Эринка. А недавно светили ярче солнца, только при взгляде на меня гасли, словно свечу задули. Кто враг мой? Скажи мне имя его. Коли раньше не успел, теперь соваться промеж нас нечего!
И опять кулаки сжал. Страшный совсем стал, незнакомый. Вздохнула я украдкой да подошла к нему, за руку взяла и в глаза заглянула. Так и вздрогнул жених мой, от меня дернулся, а после тяжело оглядел и сам за руку взял.
- Тяжко мне, Эринушка. Вроде и моя теперь, а совсем чужой стала. Раньше пробежишь, хоть взглядом скользнешь, поздороваешься, а теперь и вовсе стороной обходишь. И ведь могла бы привыкнуть ко мне, да только чую я, что пробежал меж нами Дух Черный. И ведь не было никого, точно знаю, а теперь ты сама не своя. Поверил бы, что свадьбы боишься, только ведь душа беду чувствует. Кто он? Скажи ты мне, ненаглядная, не мучь ты меня.
- Нет никого, Тиль, - честно сказала, а самой совсем худо от слов своих. – Аридой клянусь заступницей, что один ты у меня остался… Ох.
- Остался… - словно эхо далекое кузнец мой откликнулся. – Был другой, стало быть. Был да отказался от тебя. Так?
Кивнула и еще ниже голову опустила, слезы пряча.
- Отчего отказался?
- Про сговор узнал, - совсем уж шепотом сказала и отвернулась, с тоской за околицу глядючи.
- Выходит, я твоему счастью дорогу перешел? Не наш он ведь, так? Не озерный?
Промолчала я, вперед пошла, жених мой за мной следом. Поравнялся и уже не отстает, идет рядышком, себе под ноги смотрит. Я молчу, и Тиль молчит, свою думу тяжкую думает.
- Не было счастья, Тиль, сон один короткий, - усмехнулась вдруг. – Утро пришло, и сон развеялся. Хочешь брани, хочешь, назови срамно, заслужила. Только…
Рукой махнула да вздохнула протяжно. Сын кузнецов руку мою поймал, в ладонях сжал широких и остановился. Он стоит, и мне не уйти, не отпускает.
- Не буду я бранить тебя, ненаглядная. И называть срамно да пакостно тоже не буду. Позволь печаль твою развеять, уж я не отступлюсь. Что хочешь, сделаю, чтобы улыбнулась ты мне милостиво. Хочешь, в город на ярмарку свожу? А хочешь, в село соседнее сходим, на диво полюбуемся? Медведь там у мужика живет, под дудку пляшет. А захочешь, еще веселья придумаю, только не прогоняй меня, Эринушка. Совсем мочи нет уже терпеть, так и жжет в груди. И как столько таиться сумел, теперь и сам не пойму.
Глаза на него подняла, со взглядом встретилась, и муки столько увидала, что сжалось сердечко мое. «Добрая ты, Эринка, да глупая»… Так ведь дух озерный сказал, кажется. Да то ли глупость, что жалостью зовется? А потом про слова жрицы, про любовь одну на двоих, вспомнила. Вырастут ли у меня два крыла ответных, или тяжестью на наши плечи с Тилем любовь его упадет, кто скажет, кто вразумит? Только ведь мне худо, и ему не лучше, так, глядишь, поможем друг другу хоть капельку.
- Согласна я, Тиль, - ответила, - на медведя поглядеть и еще веселья придумать. Только… Скажи мне, как на духу, сговоренный мой.
- Что сказать, Эринушка?
- Принял ли клятву Бавлин? – спросила и в глаза ему смотрю пытливо.
Закаменел кузнецов сын будто, поверх меня глядит, не отвечает. А я ведь над словами жрицы-то думала. Дух нас с князем связал, так она говорила, а Бавлин уже не свяжет связанных. Так ведь дух раньше бога сурового был, стало быть, обманул батька, не принял Бавлин клятву взаимную. Недаром глядел так странно отец мой, когда домой вернулся.
- Принял, - глухо сказал мне в ответ Тилис, - принял бог клятву.
- Я честна с тобой была, открылась, а ты мне довериться не хочешь, - усмехнулась невесело, руку отняла и к дому своему направилась. – Не пойду я с тобой, Тиль, никуда не пойду.
- Постой, Эринушка!
Не стала я слушать уговоров новых, так и дошла до калитки дома отчего. Только тут обернулась. Где оставила я жениха своего, там он и стоит по-прежнему, голову опустил. Подождала, не спешит на вопрос ответить. Развернулся и ушел шагом широким прочь, а я домой воротилась. Мамке ничего говорить не стала, а она спрашивать. Не полезла в дело наше с Тилисом, и на том спасибо. Только когда я наверх пошла, за плечо придержала:
