Посол усмехнулся:
— Деньги это к кардиналу де Флери. Посольство Франции не располагает собственной казной.
– Однако могу я попросить вас об одолжении: мне нужны перо, чернила и бумага. Они не потребуют от вас дополнительных затрат, — Лесток саркастически улыбнулся.
«Неужели он действительно решил написать де Флери»? — Чиглинский с удивлением посмотрел на Лестока.
— Это рекомендательное письмо графу Остерману. Я настоятельно советую нанести ему визит как можно раньше, — Лесток протянул Чиглинскому письмо.
— Благодарю вас, месье, — князь очень удивился этому предложению, но не подал виду.
— Я полагаю, на сегодняшнюю ночь хватит шампанского и разговоров, — Шетарди поднялся из-за стола. — К тому же мне чертовски захотелось спать. Позвольте откланяться. Благодарю за прекрасное времяпровождение.
Светила бледная, будто нарисованная пастелью, луна. Морозный, колючий воздух проникал под епанчу*, и Чиглинский невольно поежился.
В голове бродили мысли, неизменно возвращавшиеся к вчерашней встрече с Софьей. Он готов на всё, лишь бы расстроить её помолвку с Ульрихом. Даже на участие в дворцовых интригах. Князь Белозерский даст согласие на их брак. А захочет ли этого Софья? Любит ли она его?
Этого Чиглинский не знал.
Новое, незнакомое прежде чувство было одновременно и волнующим, и болезненным. Если Софья его не любит — значит, всё будет впустую. И даже падение Бирона не поможет Чиглинскому стать счастливым.
***
Сон был вязким словно болото. Хаотичный, склеенный из множества кусочков, он оставил после себя тяжёлое впечатление. Злословящие придворные, дворцовые галереи, бумаги, череда бесконечных совещаний.
— Тебе никогда не стать регентом! Н - И - К - О - Г - Д - А! — Сердитый монарший голос оказался финальным аккордом сновидения.
Эта фраза впилась в память Бирона. И голос, которым она была произнесена, тоже. Герцог Курляндский чувствовал раздражение. Вскоре обнаружился и объект, на котором он смог выместить это чувство.
Его камердинер, выражаясь языком этих русских, был неуклюж как медведь. Содержимое наполненного до краёв кувшина для умывания он случайно пролил на шлафрок Бирона. Поймав На себе суровый взгляд герцога, камердинер занервничал и отскочил в сторону.
Видно, почуял, что над его головой сейчас разразится гроза.
— В последнее время ты меня раздражаешь своей нерасторопностью, — Бирон получал истинное удовольствие от этих слов. На его губах играла холодная улыбка. — Мне подумалось, отчего бы тебя не уволить….
Повисло угрожающее молчание.
— Что застыл как столб? Принимайся за работу, — рявкнул Бирон, посмотрев на своего камердинера. У того от страха, казалось, уже душа ушла в пятки.
— Х-хорошо, в-ваша светлость, – заикаясь, сказал он и принялся за работу.
Вскоре туалет Бирона был закончен. Зеркало в серебряной оправе примирило его с нерадивым камердинером, поскольку герцог Курляндский выглядел наилучшим образом.
— Положи гребень в шкатулку, — обратился он к своему камердинеру. Тон Бирона был уже гораздо теплее. - – Я не стану тебя увольнять, но ежели такое повторится ещё раз… — герцог многозначительно замолчал, давая камердинеру возможность додумать его судьбу.
За обедом Анна Иоанновна была невероятно словоохотлива. Она пожурила своего фаворита за то, что тот ни словом не обмолвился о помолвке княжны Белозерской с его племянником, интересовалась всякими скучными для него, но интересными для неё вопросами.
— А стреляет ли княжна ворон? – поинтересовалась императрица, тщательно прожевав кусок щуки.
— Стреляет, матушка, — ответил Бирон.
— Попадает? — Императрица вела себя прямо как Ушаков на допросе.
— Иное, матушка, попадает, а иное – кривенько, — с улыбкой ответил Бирон.
Анна Иоанновна довольно крякнула.
— Эка хороша осень, Эрнестушка. На Покров, глянь, сколько снега выпало, и мороз день ото дня крепчает… — Внезапно государыня замолкла, словно подавилась чем-то. Её широкое лицо вытянулось, а зрачки расширились.
— Что с тобой, Аннушка? — Бирон взволнованно посмотрел на императрицу.
— Дурно мне, батюшка, — неуверенно выговорила она. И, побледнев до синевы, обмякла на кресле.
***
Остерман смерил Чиглинского задумчивым взглядом:
— Юноша, ненавидимый вами герцог Бирон находится в странном положении. На днях императрице стало дурно, и он тут же засуетился, велел писать «определение» о регентстве. Его люди даже советовались со мной. — На его сухих губах появилась ироничная улыбка. — Монаршей подписи на сём документе не оказалось.
Князь почувствовал некое облегчение. Если Бирон не станет регентом, то Софья никогда выйдет замуж за Ульриха. Возможно, после смерти государыни Белозерские вообще потеряют вес при дворе.
— Впрочем, я до сих пор нахожусь в недоумении, отчего господин Лесток оказал мне такое доверие.
В тёмных глаза Остермана промелькнул лукавый огонёк.
— У вас есть замечательная возможность помешать Бирону стать регентом. Нам всем это должно принести свои бенефиции.
Чиглинский не поверил своим ушам. Неужели Остерман решит посвятить его в свои планы?
«Остерман, говорят, тот ещё хитрец. Таким нельзя доверять», — внезапно проснулся здравый смысл.
Однако тут же перед мысленным взором Чиглинского всплыло лицо Софьи – глаза, смотревшие прямо в душу, ироничная улыбка. И разум умолк, уступив место чувствам.
— Помилуйте, граф. Что вы намерены мне доверить?
— К чему церемонии? Зовите меня Андреем Ивановичем. Я ещё вашего батюшку, Афанасия Павлантьевича, знавал. Умнейший был человек. Жаль, что во взглядах не сошлись. — Остерман набил трубку табаком и закурил.— Надеюсь, вы понимаете, что всё, что я вам скажу, не должно уйти дальше моего кабинета? В противном случае, цена за это ваша жизнь.
— Я никому не обмолвлюсь об этом. Даже священнику на исповеди. — Князь произнёс эти слова так, будто давал торжественную клятву на Библии.
— Особенно священнику. Он, согласно букве закона, должен донести куда следует о государственной измене, — Андрей Иванович звучно рассмеялся.
— Сказывайте, что надобно делать. Я полон решимости, ваше сиятельство, — нетерпеливо выпалил Чиглинский. Он так и не осмелился обратиться к этому неприятному господину в засаленном камзоле и старомодном парике по имени отчеству.
Остерман тем временем открыл ключиком потайной ящик своего кабинетца из слоновой кости. Надо сказать, что этот предмет выделялся своей роскошью из остальной более чем аскетичной обстановки. Князя удивляло, что граф живёт хуже бедного помещика. Да и пахло в его доме хуже, чем в придорожном трактире.
— Сия цидулка* писана герцогом Бироном. Подкупленный курьер принёс её мне. — Остерман положил на стол письмо. — По сути, послание безобидное, но беда в том, что писано оно зело небрежно. А там, где герцог изволил по-русски изъясняться, и вовсе с ошибками. — Губы Остермана исказила усмешка. — Ежели мы кое-что изменим, то сия писанина вызовет монарший гнев.
— Вы предлагаете изменить письмо? — В голосе Чиглинского послышалось недоумение.
Остерман хитро сощурил глаза, отчего ещё больше стал напоминать князю лиса:
— В политике все средства хороши, Никита Афанасьевич. Если желаете устранить Бирона, то кончайте изображать из себя само благородство.
— Я сделаю всё, как вы скажете. — Чиглинский понял, что перешёл опреленную линию.
Андрей Иванович принялся подчищать какие-то буквы. Чиглинский с недоумением наблюдал за Остерманом.
— Теперь безобидное «Желаю счастья вам» вы можете превратить в «Пылаю страстью к вам». — Он отложил листок в сторону. – Однако ж дело это мудреное, ибо писаны буквы должны быть почерком Бирона, а не князя Чиглинского. Вот. Здесь можете поупражняться. — И Остерман пододвинул ему чистый лист бумаги.
Взявшись за перо, князь был уверен, что у него всё получится довольно быстро. Однако вскоре понял, что это дело действительно непростое. Бирон писал коряво, Чиглинский тоже. Но его почерк упрямо не хотел меняться.
— Эти два почерка неразборчивы. Но это единственное, что их объединяет, — хмыкнул Остерман и протянул князю ещё один лист для тех же самых экзерциций.
Биронов почерк покорился Чиглинскому лишь с третьей попытки.
В тот момент, когда Остерман протянул князю письмо, тот ощутил неприятное волнение, как будто то, что его просили сделать, было чем-то предосудительным, нечестным, похожим на обман. Усилием воли князь унял дрожь в руке, и аккуратно принялся выводить буквы. Перед его мысленным взором снова встала Софья. Если он сделает своё дело, то герцогу Бирону не видать регентства, а Ульриху — княжны Белозерской.
Успокоенный и ободренный открывшимся обстоятельством князь стал смелее водить пером по бумаге.
— Прекрасно, Никита Афанасьевич, — Андрей Иванович довольно улыбался, разглядывая цидулку. — Вы своё дело сделали, а всё остальное — моя забота.
Едва Чиглинский покинул дом Остермана, он вновь стал думать,что поступил неправильно. Никакие иные мысли на ум не шли.
«Даже дядьке Тихону об этом не скажешь», — с досадой подумал он.
С другой стороны, план Остермана мог сработать. Вдруг Бирон его, Чиглинского, стараниями лишится регентства? Выходит, риск стоил того. К тому же он сам себя не уважал бы, если б отказался от такого важного поручения.
— Поедем-ка мы в трактир. Развеяться надо. — Чиглинский откинулся на жесткую спинку каретного сиденья.
Забыться бы сейчас и отвлечься от терзавших его сомнений. А мысли вновь и вновь возвращались в обшарпанный кабинет Остермана. Где Чиглинский совершил то, что могло привести его на дыбу.
Памятуя о том, что с Ивашкой Хмельницким дружбы водить не стоит, вместо водки Чиглинский взял квас.
Утолив голод и жажду, он почувствовал себя куда спокойнее. Все его дурные мысли будто бы куда-то улетучились. Его бабушка говаривала, что дурные мысли от голодного желудка. И он не мог с ней не согласиться.
Дома его ждало письмо. Вероятно, его принесли, пока Чиглинский отсутствовал.
“Благодарю вас за столь интересную беседу на приёме у французского посла. На следующей неделе Миних даёт бал. Надеюсь вас там увидеть.
Софья Белозерская. “
Его сердце едва не выскочило из груди. Такого он и ожидать не смел.
Словарик:
1.Епанча – широкий тяжелый безрукавный плащ.
2.Цидулка – небольшая записка.
ГЛАВА 7
в которой кипят нешуточные страсти
— Ишь как ты вырядился, Эрнестушка. Небось для Лизки своей прихорашиваешься. — Взгляд Анны Иоанновны стал тяжёлым, будто свинцовым.
— Для какой такой Лизки? — Он недоуменно вскинул бровь. — Я пожелал сделать приятное тебе, Анхен. Ты ведь давеча попрекала меня тем, что я слишком скромно оделся. Вот нынче надел парчовый костюм, расшитый золотыми нитями.
— О Петровне, вестимо. Ты же жениться на ней возжелал! А мне всё голову морочишь своими клятвами да обещаниями, — хмыкнула императрица и отстранилась от него.
— Жениться при живой жене? Какой гнусный сплетник сообщил тебе об этом? — От гнева его глаза сузились.
Вместо ответа она достала из лифа своего домашнего платья письмо и протянула ему.
— Ещё скажи, что ты не писал оной цидулки. — Губы Анны Иоанновны сложились в слабую усмешку.
“Я надеюсь, вы пребываете в добром здравии и хорошем расположении духа. Те деньги, что вы просили, я готов прислать вам. Можете рассчитывать на меня впредь. Пылаю страстью к вам. Ваш Бирон.“
— Отчего ж врать, матушка? Письмо я писал, только, видно, оно попало в руки к недоброжелателям, подделавшим мой почерк.
Бирон готов был присягнуть на чём угодно, что он не клялся в любви Елизавете и ничего такого ей не обещал.
— Так, значится, ты желаешь сказать, что это чьи-то происки? — Её взгляд немного потеплел, но в нём ещё плескалось недоверие.
— Иной вариации и быть не может. Ты же знаешь, сколь много у меня недругов.
— И кто же по-твоему это мог быть? — Она внимательно посмотрела на него, словно бы хотела прочесть его мысли.
— Откуда мне сие знать, Анхен? — развёл руками Бирон. — Когда живёшь при дворе, не ведаешь, откуда ждать беды.
— И то верно, Эрнестушка. — Её голос зазвучал гораздо теплее, а лицо подобрело. — Клеветников в Питербурхе, как ворон нестрелянных. А что же Остерман Андрей Иваныч? Чай, не выздоровел ещё? — К удовольствию Бирона, Анна Иоанновна перевела разговор в другое русло.
— Он сильно недужит, — с усмешкой сказал Бирон. Герцог прекрасно знал, что граф любил сказываться больным, когда обстановка во дворце накалялась. — От вранья, конечно, никто не помирал, но этот может.
Бирон звучно хохотнул. Императрица тоже не удержалась от смеха.
— Мы, конечно, имеем сильную нужду в Андрее Ивановиче, однако тревожить болезного не станем. А вопрос о регентстве отложим, — довольно хмыкнула Анна Иоанновна.
У Бирона возникло ощущение, что государыня сейчас выдвинула ему свои кондиции. Что ж, ради её благосклонности он готов отложить разговоры о регентстве. «А потом, улучив подходящий момент, возобновить», — промелькнуло в его голове.
— Хватит Лизке роскошествовать. Я велю урезать ей содержание, — Анна Иоанновна вновь сделалась властной и сердитой. — Коли прознаю, что ты пособляешь ей, то ноги твоей больше в Летнем дворце не будет.
— Не посмею ослушаться твоего приказа, Ваше Величество, – нарочито торжественно произнёс Бирон.
В в ту же минуту он ощутил на себе насмешливый взгляд Анны Иоанновны.
***
— Рад вас видеть, князь. — Лесток был любезен и учтив. — Что привело вас ко мне?
— Я нанёс визит графу Остерману и сделал то, о чём обязался молчать.
— По вашему лицу видно, что вы желаете поделиться этим со мной. — Он смерил Чиглинского внимательным взглядом.
— Вероятно, вы правы, сударь.
С того дня как князь подделал письмо, мысли об этом не покидали его. Чиглинскому казалось, что все вокруг знают, что он это сделал. Он понимал, что совершил нечто предосудительное. И при мысли об этом по коже начинали бежать противные мелкие мурашки, а к лицу приливала кровь.
Покойный дядя, должно быть, в гробу перевернулся, узнав, что его любимый племянник позволил себе подделать чужое письмо.
А Софья? Неужели он решился на это авантюрство только из-за неё?
Чиглинский вспомнил недавнее письмо княжны. Да, он придёт на тот бал, они увидятся, но про письмо он ей не скажет.
— Присядьте, сударь. Я велю подать вина. Думаю, за ним наша беседа пройдёт более приятно и спокойно. — Из глубин собственных мыслей князя выдернул голос Лестока.
Чиглинский опустился в изящное кресло, обитое красным бархатом. Лесток сел напротив. Выпив терпкого вина, князь почувствовал, как дурные мысли начинают отступать.
— Вино – самое лучшее лекарство, что людям довелось изобрести, — философски заметил Лесток, покрутив бокал в руке.
— Поскольку я не эскулап, судить не берусь. Но это лекарство довольно приятное, — ответил князь, смакуя вино небольшими глотками. После него оставался горьковатый привкус, а по всему телу расползалось столь необходимое тепло.
— Граф Остерман, должно быть, не предложил вам ничего подобного, когда вы были у него в гостях? — Лесток лукаво подмигнул Чиглинскому.
