— Зато он предложил мне подделать письмо. И оно, как я слышал, уже попало в руки государыни. — Отчего-то князь не радовался этой новости. Вдруг узнают о том, что он приложил руку к этому письму, станет известно государыне?
— После того как императрица узнала об этом письме, она велела урезать содержание двору цесаревны. Должно быть, граф Остерман сделал вашими руками это нехорошее дело.
— Но там не было её имени! — удивился князь.
— Полагаю, всем и без имени было известно, кому адресовано это письмо, — Лесток отставил пустой бокал в сторону.
Жгучее чувство вины заполнило князя. Он невольно причинил проблемы цесаревне. А всё из-за своей глупости и наивности.
Когда же наконец князь перестанет оказываться в таких неудобных и неприятных ситуациях?
Каждый раз, попав в неловкое положение, став свидетелем ненужной сцены, он обещал себе впредь быть более умным и осторожным.
Сейчас в этом не было надобности.
«Вероятно, с осторожностью мне не по пути», — про себя усмехнулся он.
***
— Он действительно ловок и умен. Этот человек, о котором ты изволишь толковать. — Она оправила складки на платье.
— Он лоялен вам, Ваше Высочество. Таких людей довольно много….
Она обожгла его своим взглядом:
— Ты изволишь толковать о комплоте? Сему не бывать. Как зорко за мной следит сестрица. — Всё благодушие словно ветром сдуло.
— Однако как насчёт того молодого человека? Он восхищен вами.
Она приподняла одну бровь.
— Восхищен? Это весьма интригует. Учитывая тот факт, что он меня в глаза не видал.
— Между прочим, отец этого молодого человека весьма усердно служил вашему батюшке.
— А где же старший князь обретается нынче? — словно бы ради приличия поинтересовалась она.
Мужчина пожал плечами.
— Слышал, что не у дел. Со всеми министрами рассорился.
На её губах промелькнула улыбка.
— Будем надеяться, его сын человек более мягкий и сговорчивый.
***
Думаю, вы догадались, кто с кем беседует в финале главы. Пишите свои догадки в комментарии. Будет интересно ??
ГЛАВА 8
в которой Левенвольде работает горничной, а Софья с Ульрихом размышляют о тщете всего сущего
— После недавней ссоры государыня переменилась к Бирону. Я всё гадаю, станет герцог регентом али нет. Вероятно, императрица не допустит этого, — изрекла Наталья Лопухина и откинулась на шёлковую подушку.
— Не утруждай себя подобными думами. Политика не для твоих мозгов, meine Liebste, — лениво проговорил лежавший рядом с ней Левенвольде.
Лопухина надула губы, изобразив притворную обиду.
— А о чём ты прикажешь беседовать?
Вместо ответа Левенвольде наклонился к любовнице и прикоснулся к её губам. Поцелуй был опьяняюще-страстным. От удовольствия Лопухина зажмурила глаза. Она почувствовала, что её сердце стало биться так сильно, будто желало выскочить из груди. Приятное возбуждение заполнило всё её существо.
Её губы сами потянулись к устам Левенвольде, а руки обвили его шею.
Она испытывала к нему сильное, почти животное желание. Но никогда не любила. Любовь дарит одни страдания, а страсть – истинное наслаждение.
— Ты слышала, что Бирон хочет женить своего племянника на дочери князя Белозерского? — внезапно спросил Левенвольде.
— Разумеется, дорогой. Я в курсе почти всех светских авизий*.– В её голосе послышалась ирония. — Княжне не позавидуешь. Она будет несчастна в браке с этим человеком. Софья же почти не знает его, — философски добавила Лопухина.
— Найдёт себе аманта и успокоится, — отмахнулся Левенвольде.
На пухлых губах Лопухиной появилась саркастическая улыбка:
— Между прочим, Густав Бирон его до сих пор не узаконил. И Ульрих по-прежнему байстрюк.
Последнее слово она произнесла так, будто бы выплюнула косточку от вишни.
За окном забрезжил рассвет. В спальню осторожно и неторопливо начали проникать лучи уже по-зимнему холодного солнца.
Лопухиной абсолютно не хотелось подниматься с мягких шёлковых простыней и одеваться в громоздкое платье.
— Мне кажется, благоверный супруг может застать нас с тобой врасплох, — заметил Левенвольде, поднявшись с постели.
Лопухина хихикнула:
— Степану всё одно. В родстве с царями, а ведёт себя как обычный русский мужик. Пока мы в его доме тешим Венус, он пьёт в каком-нибудь герберге.
— Я не собирался беседовать о твоём супруге. Я лишь желал сказать, что сегодня у меня довольно много дел. — Тон Левенвольде посерьёзнел.
— Коль скоро ты собираешься уходить, не стану чинить тебе препятствий. Но помоги мне одеться. Не предстану же я, в конце концов, перед мужем в одном исподнем. — Она капризно оттопырила губу.
За это дело Левенвольде принялся без особого удовольствия. Расшнуровывать корсеты,судя по всему, ему нравилось больше, чем зашнуровывать их.
— Между прочим, цесаревна Елизавета живёт нынче, как и подобает дочери портомои. Из-за любовного письма герцога Бирона Анна Иоанновна урезала ей содержание, — сообщила Лопухина, пока её амант воевал с очередным крючком.
— Об этом и так весь двор болтает, — усмехнулся Левенвольде.
— Поговаривают также, будто бы письмо Бирона подделали.
-– И кто же это полагает? — недоверчиво хмыкнул Левенвольде.
— О сём весь двор судачит. И я, признаться, тоже. — Лопухина хохотнула.
— С двора станется, mein Liebste. При нём только и ищут поводы для сплетен да пересудов, — с иронией заметил Левенвольде, заканчивая бороться с последним крючком.
***
— В виду недавних событий с помолвкой придётся повременить, — сообщил задумчивый отец.
Софья еле удержалась от улыбки.
Господь всё-таки внял её мольбам! Помолвку отложат, а совсем скоро Миних даёт бал, на котором она встретится с Чиглинским. Будет ли Ульрих на том приёме, она не знала.
Может статься, и нет. Софья слышала, что танцует он преотвратно.
Слава Господу, Ульриха действительно не было на балу! Софья оглядела залу, ища глазами Чиглинского. Он говорил с какой-то матроной в темно синем, совершенно не бальном, по мнению княжны, платье.
На один из танцев её всё-таки ангажировал он. Софья чувствовала себя и счастливой, и несчастной одновременно. Они с Чиглинским навряд ли смогут быть вместе. Батюшка выдаст её замуж по расчёту. И не за князя.
А вдруг? Вдруг случится чудо, и она станет свободной? Коль скоро Ульрих не явился на этот бал, и батюшка сказал, что случай Бирона не вечен, то, может статься, судьба приготовит ей ещё какой-нибудь приятный сюрприз?
В танце князь держался неплохо, но порой двигался немного резко. Словно бы выполнял приказ, а не изящное па.
Софья видела, что он смотрит на неё с интересом и симпатией. Он не навязывается ей и не пытается куртизировать.
Как бы ей хотелось, чтобы этот бал длился дольше. Чтобы она танцевала с Чиглинским.
Проклятый этикет, согласно которому даме положено менять кавалеров и не отдавать все танцы одному!
***
В последнее время Ульрих чувствовал себя забытым и никому не нужным.
Танцмейстер, хмыкнув, отказался дальше учить его. Бирону с Левенвольде не было до этого никакого дела. Их интересовала только политика. Ульрих слышал, что его дядя стремится стать регентом. И, разумеется, власть для него куда важнее племянника.
Заказанные у портного парадные костюмы кормили в шкафу прожорливую моль. Никаких выходов в свет и встреч с важными персонами у Ульриха не было, посему нужда в притираниях отпала. Сначала это немного обрадовало его. В кой-то веки можно дольше спать, делать что вздумается…. Жить, в общем, в своё удовольствие.
Однако радость быстро испарилась, и на смену этому чувству пришла изматывающая скука.
Выходить на улицу не хотелось. От Петербурга веяло унынием, серостью и этой противной вездесущей сыростью. Ульриху становилось теплее, когда он вспоминал родную Митаву, её узкие улочки, небольшие домики и весёлые застолья в любимом трактире.
Сейчас его даже не пугала встреча со строгой матушкой. Если выбирать между её выговорами и полным отсутствием интереса со стороны дяди, то Ульрих выбрал бы первое. Даже если она наградит его сотней нелестных эпитетов, он не будет чувствовать себя лишним. Матушка поругает и остынет, а Бирон просто женит его на Софье и забудет о своём племяннике.
Часы на Адмиралтействе уже пробили двенадцать пополудни. Петербургская жизнь била ключом – из окна своей спальни Ульрих видел прогуливающихся дам и господ, продавцов настойчиво предлагающих свой товар. Слышал крик чаек, чем-то похожий на детский плач.
— Что за противная морось? — Ульрих поморщился при виде выступивших на стекле дождевых капель.
Словно бы обидевшись на это слово дождь начал нещадно молотить в окно.
— Сударь, вам письмо, — в комнату вошёл слуга.
Ульрих оживился. Письмо? От кого же, интересно? Неужто от матушки? Или дядя, наконец, соизволил вспомнить о своём любимом племяннике?
Он не удержался и спросил.
— От вашего отца.
Ответ изумил Ульриха. Отец никогда особенно не интересовался им.
“Дорогой сын,
Я предполагаю, что ты удивишься, когда получишь от меня это письмо. Однако я не мог не написать тебе, узнав, что ты приехал в Петербург. Я бы хотел увидеть тебя. Ты без труда найдёшь мой дворец. Он возле Красного канала. Его знает каждый петербуржец.
Твой отец Густав Бирон. “
***
Если бы Ульрих не знал, что это особняк его отца Густава Бирона, он бы подумал, что это королевский дворец. Высокое здание с четырьмя величественными колоннами из чёрного с белыми полосками мрамора. Лепнина, изразцы и прочие, недоступные простым смертным излишества, украшали и без того нарядный фасад. В Митаве таких непрактичных домов Ульрих видел немного. Разве что недостроенные дворцы его дядюшки.
— Мрамор для этих колонн, говорят, привезли из Карелии, — заметил кучер.
Хоть Ульрих успел повидать дворцы Левенвольде, князей Белозерских и даже резиденцию самой государыни, внутреннее убранство особняка поразило его. Изящные дамские фигуры, изготовленные из мрамора, лепнина на потолке, лакеи, одетые как графы. Подсвечники будто бы из чистого золота, мебель из красного дерева, скользкий поблескивающий паркет. Портреты нарядных дам и господ, взиравших на Ульриха то строго, то с улыбкой.
При мысли, что его отец живёт не в каком-нибудь небольшом бюргерском доме, а в таком великолепном здании Ульрих почувствовал прилив гордости. И даже немного пожалел, что свое детство провел не в таком роскошном дворце, а в скромном матушкином доме, единственным украшением которого был медный флюгер.
— Я не ожидал, что ты появишься так скоро. — Густав Бирон расплылся в улыбке.
Ульрих заметил, что отец был очень похож на дядю. Такое же широкое лицо, такой же крючковатый нос, такого же цвета волосы, только совершенно другие глаза. Тогда как дядин взгляд Ульриху казался колючим, отцовский был добрым и приветливым.
— А я не знал, что получу от тебя письмо, отец.
Как же странно Ульриху было так обращаться к человеку, которого он увидел впервые в своей жизни.
— Как тебе мой братец? — спросил отец, фамильярно хлопнув сына по плечу.
Ульрих сразу почувствовал доверие к нему, поэтому рассказал без обиняков всё, что думает о своём влиятельном дядюшке.
Отец хохотнул:
— Мой братец сложный человек, но я уверен, что у него доброе сердце. В конце концов, именно он помогал тебе и фрау Геллер. — Ульрих заметил, что, когда отец произнёс эту фамилию, на его лицо набежала тень задумчивости.
«С чего бы это»? — подумал Ульрих.
— Моя матушка рассказывала о вас. Однажды, когда она рассердилась на меня, она сказала, что я дан ей в наказанье за её грех, — бестактно сказал Ульрих.
Отец печально улыбнулся.
— Фрау Геллер — прекрасная женщина, но у нее очень тяжёлый характер. Мы расстались с ней уже после того, как ты появился на свет. Это произошло из-за моих любовных похождений. Она считала, что я должен принадлежать только ей одной и сильно рассердилась, застав меня с другой. — Его голос дрогнул.
Отцовский рассказ совершенно не зацепил Ульриха. Хотя…может, было бы и неплохо, если б фрау Геллер вышла бы замуж за Густава Бирона. Он, судя по всему, хороший человек и мог бы защищать Ульриха от материнского гнева.
— Как тебе твоя новая жизнь? Петербург гораздо больше и роскошнее Митавы, не так ли? — Отец, казалось, был совершенно безразличен к мнению Ульриха на этот счёт.
Разговоры о Петербурге и Митаве уже успели ему надоесть.
— Митава всё же мне милее. Там я мог охотиться вволю, а здесь я живу по правилам моего дяди, — недовольно протянул Ульрих. — Даже штуцера не дают, чтобы я мог хотя бы пострелять ворон.
— Похоже, братец держит тебя в чёрном теле, — с доброй иронией сказал отец. — Мне не составит труда исправить эту несправедливость.
Ощутив приятную тяжесть приклада, Ульрих прицелился в толстую ворону и выстрелил. Стрелком он был метким, поэтому не промазал. Однако выстрел спугнул остальных птиц, и стая с громким карканьем начала разлетаться.
— В меткости тебе не откажешь, — заметил отец, когда Ульрих отдал штуцер слуге.
После Ульрих рассказал отцу о своей помолвке с княжной Белозерской.
— Восемь лет назад я женился на дочери князя Меншикова Александре. Брак тоже был заключён по расчёту, но спустя некоторое время я проникся самыми нежными чувствами к этому прелестному созданию. Если бы не её ранняя смерть, мы бы до сих пор жили душа в душу. — Возможно, у тебя всё сложится наилучшим образом. — Отец тепло посмотрел на сына.
«Софья никогда не полюбит меня. Она слишком надменная».
Ульрих почему-то не поверил в слова отца. Ему казалось, что все и вся хотят его переубедить.
— Княжна, я думаю, посмеивается над моим происхождением, – хмыкнул Ульрих. — Её род старее черта, а я просто какой-то курляндский выскочка.
— Я признаю тебя своим законным сыном, ты получишь графский титул. И тогда никакая княжна не посмеет смотреть на тебя сверху вниз, — Отец положил свою тяжёлую на его плечо.
— А когда это случится?
Ульрих знал, что одними обещаниями сыт не будешь.
— Когда твой дядя станет регентом. Императрица очень привязана к моему брату, и я уверен, что, несмотря на козни придворных, она всё-таки сделает его регентом.
Ульрих тяжело вздохнул.
Почему теперь вся его судьба зависит от одной августейшей подписи на указе о регентстве Бирона?
ГЛАВА 9
в которой Ульрих говорит с отцом, а Чиглинский становится жертвой розыгрыша
Князь миновал дом купца Никитина. Высокое здание из серого камня как будто растворялось в тумане. Моросил мелкий дождь. Воздух был сырым. Изредка пробрасывал снег. Он таял, не успевая достигнуть брусчатки.
Путь Чиглинского лежал к Кадетскому корпусу, некогда бывшему дворцом Александра Меншикова. Конечно, князь мог бы преодолеть это расстояние в карете, но он предпочёл пойти пешком.
Лесток сообщил ему, что неподалёку от того самого корпуса около двух часов пополудни князя будет ждать карета. «Та самая важная персона, о которой я говорил вам, намерена почтить вас своим вниманием», — писал тот.
У Чиглинского не было сомнений, кого он имел в виду. Князь встретится с Елизаветой Петровной.
Перед взглядом Чиглинского предстал зловещий силуэт Петропавловской крепости.
