Более того, даже намекнула, что у Гарри какие-то дела, поэтому он не сможет составить им компанию. На завтраке никто из гриффиндорцев компанию им не составил, поэтому они, сидя вдвоем за огромным столом, успели о многом поговорить. Рон рассказал ей про свои прогулки в Косую аллею, поделился волнением за Джорджа, пожаловался на странное поведение их лучшего друга и даже немного поругал нового профессора Защиты. Гермиона слушала внимательно, но как-то рассеянно. Рон не мог отделаться от ощущения, что чего-то не хватает. Возможно, пристального взгляда, предназначенного только ему, или редких, но очень эмоциональных вздохов в тех местах его рассказа, которые пугают или расстраивают. И, конечно, очень не хватает легкого смеха. Гермиона слушала с интересом, но без эмоций. Пару раз Рон с тревогой наблюдал, как в душе любимой девушки борются интерес к нему и желание дочитать главу фолианта. «Все-таки, здорово, что она у меня такая умная и читающая», - твердо сказал себе Рон. Наконец, Гермиона все-таки убрала книгу обратно в сумку и сообщила, что готова идти.
Деревня, в которую семикурсников теперь пускали на любых выходных, встретила их тишиной. В отсутствии школьников на улицах было достаточно пустынно, хотя регулярно и попадались маги или волшебницы, спешившие по своим делам. Рон снова взял Гермиону за руку, и они пошли по главной улице. Несколько раз он пытался начать разговор, но Гермиона только рассеянно кивала в ответ или издавала непонятное мычание.
- О чем думаешь? – спросил он равнодушно, хотя и чувствовал, как в душе поднимается раздражение.
- Эм, - протянула Гермиона, - о свойствах розмарина. Я все-таки не думаю, что в зелье можно использовать корни. Только цветки. Но Драко утверждает…
- Драко утверждает? – Рон не выдержал и рявкнул так громко, что Гермиона испуганно подскочила на месте.
- Рон, в чем дело? – спросила она резко.
- Драко утверждает! Гермиона, очнись! Он – Пожиратель Смерти! А ты называешь его «Драко»!
- Рон, он просто подросток. И он не свершил ни одного убийства.
- Это он тебе так сказал? И ты ему веришь? Гермиона, полгода назад он и его папаша пытали тебя!
Да, Рон немного погрешил против правды – пытала Гермиону Беллатриса Лестрейндж, но это происходило в доме Малфоев. Рона едва ли не трясло от ярости. Как она может так легко забыть все преступления Малфоев?
- Да, я ему верю. И Гарри сказал, что… - это уже был перебор. Рон просто не мог больше слышать про Малфоев и всю пожирательскую компашку. Сначала они чуть не убили их всех, теперь отняли у него друга, да еще и тянут руки к его девушке.
- Знаешь, тогда иди и пообщайся с Малфоем! – сказал Рон, отталкивая Гермиону от себя, - Он же такой привлекательный собеседник!
После этого парень резко зашагал дальше. Ему нужно было побыть одному и подумать. В идеале – подальше от Гермионы. Видимо, она вернулась обратно в замок – во всяком случае, его никто не нагнал. «Даже не попыталась извиниться, - с болью подумал Рон, - эти чертовы Пожиратели ей важнее меня». Почему-то всегда кто-то оказывался важнее него. Почему Рон не мог быть тем, ради кого идут хотя бы на маленькие жертвы? Он не просил о многом. Но почему-то ради Джинни родители постарались, поэкономили, и сестра поехала в школу на первый курс с новыми мантиями и собственной палочкой. Ради Гарри директор постоянно закрывал глаза на нарушения правил. Ради Гермионы МакГонагалл когда-то пошла на риск и получила разрешения на использование маховика времени. Да много можно было примеров вспомнить! И только ради Рона никто никогда ничем не жертвовал. Правильно, зачем что-то делать для Рона Уизли? Он всегда довольствуется тем, что ему дадут. Всегда готов быть вторым. Или шестым, если нужно. И, конечно, он всегда поймет, если его девушке вдруг захочется пообщаться с другими парнями или мерзавцами-Пожирателями.
Накручивая себя, Рон почти дошел до окраины деревни, как услышал, что кто-то зовет его. Обернувшись, он увидел бегущую к нему Лаванду. Девушка запыхалась, поэтому, подбежав, с минуту не могла произнести ни слова. А отдышавшись, мило покраснела и сказала:
- Рон, привет! Прости, что отвлекаю. Но ты обронил свой значок капитана. Я решила, ты расстроишься, если потеряешь его.
Она протянула вперед ладонь, на которой сверкал его значок капитана команды по квиддичу. Парень взял безделушку и попытался прикрепить его на место, но пальцы, непривычные к мелкой работе, слушались плохо. Лаванда хихикнула, забрала у него значок и сама пристегнула на мантию.
Удивительно. Эта неспортивная девушка пробежала едва ли не четверть мили, чтобы отдать ему значок, который спокойно могла бы вернуть в школе.
- Спасибо, Лаванда, - искренне сказал Рон.
Как-то само собой получилось, что Рон позвал ее выпить сливочного пива, и вскоре они уже сидели в «Трех метлах», пили сладкий пенный напиток и смеялись над какой-то ерундой. С Лавандой ощущение того, что чего-то не хватает, исчезло. Были и вздохи, и смех, и этот замечательный взгляд. Она смотрела на него так, словно Рон – лучший человек на земле.
Гермиона провожала Рона взглядом, чувствуя, как начинают дрожать губы. Горло сжалось, во рту появился горьковато-соленый привкус. Как он мог поступить с ней подобным образом? Что она сделала? «Ты сама виновата, - сказала сама себе та Гермиона, которая всегда была права и все знала, - зачем ты вообще упоминала Малфоя?». Вышло, и в правду, глупо. Разве так уж необходимо было именно во время единственного за последние два месяца свидания с Роном думать об этом чертовом зелье и чертовом Малфое?
Рон уверено шел по широкой главной улице, даже и не думая оборачиваться. Гермионе страшно хотелось побежать за ним и извиниться, но гордость не позволила. Она не могла представить себе, что будет бегать за парнем. Родители никогда бы этого не одобрили. При мысли о родителях сердце привычно сжалось от боли. Еще одна ее ошибка, ее вина, которую никак не загладить и не искупить.
Гермиона повернулась и побрела в сторону замка. В сущности, дурацкое зелье, Рон, Малфой – все это просто ерунда по сравнению с тем, что родители потеряли память и рассудок по ее глупости. Девушка очень хотела бы сейчас оказаться в своей небольшой съемной квартире среди завалов книг, завернуться в теплое одеяло и заплакать. Увы, она точно знала – не поможет, поэтому сумела удержать слезы и с почти безразличным выражением лица вошла в главные ворота школы.
- Грейнджер, не стоило отбивать бладжеры лицом. Для этого есть биты, - раздалось у нее над ухом, стоило ей переступить порог.
Гермиона подняла голову и скривилась:
- Малфой, чего тебе?
- Грейнджер, ты разрываешь мне сердце, - сообщил парень, прижав руку к груди в том месте, где должен был находиться качающий кровь орган, - еще сегодня утром я был для тебя «Драко». Чем я заслужил твою немилость?
В последнее время паясничество некогда надменного и заносчивого слизеринца ее веселило, но сейчас видеть его совершенно не хотелось. Намного приятней было обвинить его во всех своих бедах или хотя бы в половине, но увы, честность не позволяла – Гермиона понимала, что во всем виновата сама, поэтому ответила нейтрально:
- Извини, Драко, я не в настроении сейчас, - и попыталась пойти к лестнице, но тут же была остановлена.
Малфой несильно, но достаточно твердо схватил ее чуть выше локтя и потянул за собой. Гермиона пару раз дернулась, а потом расслабилась. На самом деле, ей было все равно, куда идти.
- Видишь ли, Грейнджер, я считаю иначе, - сказал он и завел ее в один из пустующих классов на первом этаже. Заклинанием запечатал дверь.
Гермиона устало опустилась на пыльную парту и спросила:
- Ну, и зачем ты меня сюда притащил?
Малфой тоже сел на парту, но предварительно очистил ее от пыли.
- Конечно, чтобы похитить твою девичью честь, а потом зверски убить, - ответил он.
Гермиона подняла глаза к потолку:
- Давай без твоих дурацких шуточек, а?
- Неужели не ценишь мой искрометный юмор?
Гермиона не ответила. Ей не хотелось вступать в шуточную перепалку с Малфоем. Ей очень хотелось превратиться во что-то маленькое и незаметное, сжаться в комочек. К ее удивлению, Драко замолчал.
В кабинете было тихо, на потолке пауки за много лет сплели целое кружево необычных узоров, и рассматривать их было очень интересно. Например, паутина в углу была очень похожа на кресло. На папино любимое кресло в их домике в пригороде Лондона. Он часто сидел в нем по вечерам, пил чай и рассказывал дочери сказки или обсуждал с ней ее уроки. А паутина в центре потолка была точь-в-точь такой же, как отвратительная ажурная скатерть, которую маме подарила свекровь. Гермиона хорошо помнила, как мама кривилась, каждый раз перед приездом бабушки доставая жуткую вещицу и расстилая ее на столе. Невероятно, но пауки сплели в старом классе всю историю жизни Гермионы. Ей виделись и ее игрушки, и любимый рабочий стол, и мамино лицо. В одной из картин девушка узнала себя, пытающуюся печь пироги под громкий мамин смех. В другой – папу, воюющего с газоном. Постепенно узоры на потолке стали нечеткими, и Гермиона поняла, что плачет. Сначала слезы просто текли по щекам, а потом девушка начала захлебываться ими, закашлялась, попыталась закрыться руками, но, стоило ей чуть наклонить голову, как она уткнулась во что-то темное и твердое, вцепилась в него пальцами и зарыдала в голос, выплескивая всю боль и весь страх.
Она плакала, наверное, несколько минут, пока тихий голос не начал ее успокаивать:
- Ну же, Грейнджер, хватит. Мою мантию уже можно выжимать, а это, между прочим, подарок твоего любимого Поттера. Спорим, он расстроится, когда узнает, что я снова остался без вещей?
Смысл слов до Гермионы доходил с большим трудом, поэтому она просто крепче ухватилась за единственную оставшуюся в ее мире опору.
- Да, правильно, Грейнджер, давай еще синяков мне наставим, - ласково говорил ей голос, - отличная идея.
Девушка всхлипнула, почувствовав, как теплая рука гладит ее по волосам.
- Не переживай, Грейнджер, мантию ты мне уже испачкала. Так что и высморкаться в нее можешь. И пожевать, если хочется.
Гермиона тихо, почти истерически хихикнула.
- Драко! Ты – скотина. Редкостная, отвратительная, бессовестная, - Гермиона снова захихикала, то и дело прерывая нездоровый смех всхлипами.
- Разумеется, - согласился с ней как с душевнобольной Драко, - я вообще сосуд всех мыслимых и немыслимых грехов.
Гермиона чуть отстранилась и попыталась вытереть слезы. Малфой обреченно вздохнул, вытащил из кармана белоснежный платок и отдал ей со словами:
- Даже лучше моей мантии.
Гермиона стерла с лица слезы вместе с остатками легкого дневного макияжа, отстраненно подумав, что сейчас должна напоминать медведя-панду с черными кругами вокруг глаз. Малфой сел на парту рядом с ней, немного ссутулился, чтобы их лица оказались на одном уровне, покачал головой, отобрал у нее платок и принялся уничтожать следы ее истерики. На удивление он делал это мягко, как будто обладал большим опытом. Наколдовав немного воды, он намочил платок, и дело пошло быстрее. Гермиона чувствовала, как остывает разгоряченная кожа, хотя в носу и глазах все еще щипало.
- Складывается впечатление, что ты регулярно кого-нибудь приводишь в порядок. Прямо-таки чувствуется опыт, - слабо попыталась пошутить она и тут же поняла, что сказала что-то неправильное. Рука с платком упала безжизненной плетью, лицо Драко закаменело, в серых глазах потух огонек сочувствия.
Он чуть отвернулся, уставившись в стену, а потом все-таки произнес:
- Большой, Грейнджер.
Гермиона дотронулась до его напряженного плеча.
- Видишь ли, пока вы с Поттером ходили на пикник, мы жили в одном доме с главным чертовым неназываемым ублюдком этой страны. А у него «Круциатусы» входят… входили в ежедневный рацион.
Драко закрыл глаза, надеясь отбросить навязчивое воспоминание о том, как лорд пытает его мать за неудачно сказанное «здравствуйте». После пыток отец всегда уходил в свой кабинет и закрывался в одиночестве, а мама, шатаясь, шла к себе в комнату и плакала навзрыд. Драко часто утешал ее, стирал слезы с красивого и очень усталого лица, шутил, говорил о погоде. В душе клялся прикончить проклятого маньяка, но вслух никогда не сочувствовал и не обещал отомстить. Мать, хрупкая, нежная леди Нарцисса, так похожая на белоснежный, боящийся бурь цветок, оживала от его глупых шуток и пустой болтовни, отгораживалась от реальности. Из-за матери Драко так и не решился сбежать из особняка. Из-за нее прибыл в Хогвартс по первому же требованию лорда.
Из мыслей его вырвало приятное ощущение – ему разминали плечи. Он чуть расправил спину и едва не застонал от удовольствия – постоянное нервное напряжение, оказывается, привело к тому, что мышцы сильно затекли. Он приоткрыл глаза, и Грейнджер тут же убрала руки. Драко зашипел от разочарования:
- Грейнджер, если ты продолжишь, я после разрешу тебе меня даже убить. И отдам все оставшиеся мантии на носовые платки.
Девушка что-то пробормотала и снова вернулась к массажу, прощупывая позвонки, разминая мышцы. Удовольствие закончилось быстро. Она отстранилась и сообщила:
- Хватит с тебя.
Драко потер шею. Хандрить расхотелось категорически.
- Грейнджер, откуда такие таланты?
Теперь он задал неправильный вопрос и почти почувствовал, что Гермиона уплывает в собственные печальные воспоминания. Он, к сожалению, волшебными массажными техниками не владел, поэтому пощелкал пальцами у нее перед носом и повторил вопрос.
Гермиона посмотрела с подозрением и спросила:
- Кого ты утешал?
Драко сглотнул, но ответил:
- Маму. После пыток лорда. Так что с массажем?
- Папа научил. Он же врач…
Оба замолчали на некоторое время, думая о своем. Первым тишину нарушил Драко:
- Лорд часто пытал всех жителей мэнора. Но мама тяжелее всех переносила пытки. Она не боец и не стоик. Я еще с детства привык, что ее надо беречь. Раньше она казалась мне ожившей хрустальной статуэткой.
- Папа очень талантливый врач. Он выбрал стоматологическую практику, но в молодости работал в скорой помощи. Он всегда… был очень сильным и уверенным. Учил меня не сдаваться. Не могу видеть его таким, как сейчас.
Гермиона почувствовала, как Драко сжимает ее руку, и дышать стало легче.
- Знаешь, - продолжил Драко, - я всегда восхищался своим отцом. Подражал ему. Получалось хреново, понятное дело, но я очень старался. Думал, буду слушаться его всю жизнь. А вот, однако же, не сложилось. Не могу ему простить того дерьма, в которое он втянул нас с мамой.
- Я всегда считала маму непрактичной. С детства пыталась помочь ей решать проблемы с деньгами, делилась своими жутко умными мыслями. Наверное, из-за этого и рискнула стереть им память. Думала, сами не справятся, не смогут уехать, не найдут в себе сил оставить меня здесь.
- Ты не знаешь, наверное, но мой отец сейчас в том же состоянии, что и твои родители. Только не в Мунго, а в мэноре. Мать от него не отходит. А он никого не узнает, смеется чему-то своему, лепечет. Я не выдержал – сбежал.
Гермиона вздрогнула и уткнулась лбом ему в плечо. Драко обнял ее, но не как девушку, а скорее как плюшевую игрушку и положил подбородок ей на макушку, закрыл глаза. Стало тепло и почти спокойно.
Деревня, в которую семикурсников теперь пускали на любых выходных, встретила их тишиной. В отсутствии школьников на улицах было достаточно пустынно, хотя регулярно и попадались маги или волшебницы, спешившие по своим делам. Рон снова взял Гермиону за руку, и они пошли по главной улице. Несколько раз он пытался начать разговор, но Гермиона только рассеянно кивала в ответ или издавала непонятное мычание.
- О чем думаешь? – спросил он равнодушно, хотя и чувствовал, как в душе поднимается раздражение.
- Эм, - протянула Гермиона, - о свойствах розмарина. Я все-таки не думаю, что в зелье можно использовать корни. Только цветки. Но Драко утверждает…
- Драко утверждает? – Рон не выдержал и рявкнул так громко, что Гермиона испуганно подскочила на месте.
- Рон, в чем дело? – спросила она резко.
- Драко утверждает! Гермиона, очнись! Он – Пожиратель Смерти! А ты называешь его «Драко»!
- Рон, он просто подросток. И он не свершил ни одного убийства.
- Это он тебе так сказал? И ты ему веришь? Гермиона, полгода назад он и его папаша пытали тебя!
Да, Рон немного погрешил против правды – пытала Гермиону Беллатриса Лестрейндж, но это происходило в доме Малфоев. Рона едва ли не трясло от ярости. Как она может так легко забыть все преступления Малфоев?
- Да, я ему верю. И Гарри сказал, что… - это уже был перебор. Рон просто не мог больше слышать про Малфоев и всю пожирательскую компашку. Сначала они чуть не убили их всех, теперь отняли у него друга, да еще и тянут руки к его девушке.
- Знаешь, тогда иди и пообщайся с Малфоем! – сказал Рон, отталкивая Гермиону от себя, - Он же такой привлекательный собеседник!
После этого парень резко зашагал дальше. Ему нужно было побыть одному и подумать. В идеале – подальше от Гермионы. Видимо, она вернулась обратно в замок – во всяком случае, его никто не нагнал. «Даже не попыталась извиниться, - с болью подумал Рон, - эти чертовы Пожиратели ей важнее меня». Почему-то всегда кто-то оказывался важнее него. Почему Рон не мог быть тем, ради кого идут хотя бы на маленькие жертвы? Он не просил о многом. Но почему-то ради Джинни родители постарались, поэкономили, и сестра поехала в школу на первый курс с новыми мантиями и собственной палочкой. Ради Гарри директор постоянно закрывал глаза на нарушения правил. Ради Гермионы МакГонагалл когда-то пошла на риск и получила разрешения на использование маховика времени. Да много можно было примеров вспомнить! И только ради Рона никто никогда ничем не жертвовал. Правильно, зачем что-то делать для Рона Уизли? Он всегда довольствуется тем, что ему дадут. Всегда готов быть вторым. Или шестым, если нужно. И, конечно, он всегда поймет, если его девушке вдруг захочется пообщаться с другими парнями или мерзавцами-Пожирателями.
Накручивая себя, Рон почти дошел до окраины деревни, как услышал, что кто-то зовет его. Обернувшись, он увидел бегущую к нему Лаванду. Девушка запыхалась, поэтому, подбежав, с минуту не могла произнести ни слова. А отдышавшись, мило покраснела и сказала:
- Рон, привет! Прости, что отвлекаю. Но ты обронил свой значок капитана. Я решила, ты расстроишься, если потеряешь его.
Она протянула вперед ладонь, на которой сверкал его значок капитана команды по квиддичу. Парень взял безделушку и попытался прикрепить его на место, но пальцы, непривычные к мелкой работе, слушались плохо. Лаванда хихикнула, забрала у него значок и сама пристегнула на мантию.
Удивительно. Эта неспортивная девушка пробежала едва ли не четверть мили, чтобы отдать ему значок, который спокойно могла бы вернуть в школе.
- Спасибо, Лаванда, - искренне сказал Рон.
Как-то само собой получилось, что Рон позвал ее выпить сливочного пива, и вскоре они уже сидели в «Трех метлах», пили сладкий пенный напиток и смеялись над какой-то ерундой. С Лавандой ощущение того, что чего-то не хватает, исчезло. Были и вздохи, и смех, и этот замечательный взгляд. Она смотрела на него так, словно Рон – лучший человек на земле.
Глава 26. Мозгошмыг четвертый. Память
Гермиона провожала Рона взглядом, чувствуя, как начинают дрожать губы. Горло сжалось, во рту появился горьковато-соленый привкус. Как он мог поступить с ней подобным образом? Что она сделала? «Ты сама виновата, - сказала сама себе та Гермиона, которая всегда была права и все знала, - зачем ты вообще упоминала Малфоя?». Вышло, и в правду, глупо. Разве так уж необходимо было именно во время единственного за последние два месяца свидания с Роном думать об этом чертовом зелье и чертовом Малфое?
Рон уверено шел по широкой главной улице, даже и не думая оборачиваться. Гермионе страшно хотелось побежать за ним и извиниться, но гордость не позволила. Она не могла представить себе, что будет бегать за парнем. Родители никогда бы этого не одобрили. При мысли о родителях сердце привычно сжалось от боли. Еще одна ее ошибка, ее вина, которую никак не загладить и не искупить.
Гермиона повернулась и побрела в сторону замка. В сущности, дурацкое зелье, Рон, Малфой – все это просто ерунда по сравнению с тем, что родители потеряли память и рассудок по ее глупости. Девушка очень хотела бы сейчас оказаться в своей небольшой съемной квартире среди завалов книг, завернуться в теплое одеяло и заплакать. Увы, она точно знала – не поможет, поэтому сумела удержать слезы и с почти безразличным выражением лица вошла в главные ворота школы.
- Грейнджер, не стоило отбивать бладжеры лицом. Для этого есть биты, - раздалось у нее над ухом, стоило ей переступить порог.
Гермиона подняла голову и скривилась:
- Малфой, чего тебе?
- Грейнджер, ты разрываешь мне сердце, - сообщил парень, прижав руку к груди в том месте, где должен был находиться качающий кровь орган, - еще сегодня утром я был для тебя «Драко». Чем я заслужил твою немилость?
В последнее время паясничество некогда надменного и заносчивого слизеринца ее веселило, но сейчас видеть его совершенно не хотелось. Намного приятней было обвинить его во всех своих бедах или хотя бы в половине, но увы, честность не позволяла – Гермиона понимала, что во всем виновата сама, поэтому ответила нейтрально:
- Извини, Драко, я не в настроении сейчас, - и попыталась пойти к лестнице, но тут же была остановлена.
Малфой несильно, но достаточно твердо схватил ее чуть выше локтя и потянул за собой. Гермиона пару раз дернулась, а потом расслабилась. На самом деле, ей было все равно, куда идти.
- Видишь ли, Грейнджер, я считаю иначе, - сказал он и завел ее в один из пустующих классов на первом этаже. Заклинанием запечатал дверь.
Гермиона устало опустилась на пыльную парту и спросила:
- Ну, и зачем ты меня сюда притащил?
Малфой тоже сел на парту, но предварительно очистил ее от пыли.
- Конечно, чтобы похитить твою девичью честь, а потом зверски убить, - ответил он.
Гермиона подняла глаза к потолку:
- Давай без твоих дурацких шуточек, а?
- Неужели не ценишь мой искрометный юмор?
Гермиона не ответила. Ей не хотелось вступать в шуточную перепалку с Малфоем. Ей очень хотелось превратиться во что-то маленькое и незаметное, сжаться в комочек. К ее удивлению, Драко замолчал.
В кабинете было тихо, на потолке пауки за много лет сплели целое кружево необычных узоров, и рассматривать их было очень интересно. Например, паутина в углу была очень похожа на кресло. На папино любимое кресло в их домике в пригороде Лондона. Он часто сидел в нем по вечерам, пил чай и рассказывал дочери сказки или обсуждал с ней ее уроки. А паутина в центре потолка была точь-в-точь такой же, как отвратительная ажурная скатерть, которую маме подарила свекровь. Гермиона хорошо помнила, как мама кривилась, каждый раз перед приездом бабушки доставая жуткую вещицу и расстилая ее на столе. Невероятно, но пауки сплели в старом классе всю историю жизни Гермионы. Ей виделись и ее игрушки, и любимый рабочий стол, и мамино лицо. В одной из картин девушка узнала себя, пытающуюся печь пироги под громкий мамин смех. В другой – папу, воюющего с газоном. Постепенно узоры на потолке стали нечеткими, и Гермиона поняла, что плачет. Сначала слезы просто текли по щекам, а потом девушка начала захлебываться ими, закашлялась, попыталась закрыться руками, но, стоило ей чуть наклонить голову, как она уткнулась во что-то темное и твердое, вцепилась в него пальцами и зарыдала в голос, выплескивая всю боль и весь страх.
Она плакала, наверное, несколько минут, пока тихий голос не начал ее успокаивать:
- Ну же, Грейнджер, хватит. Мою мантию уже можно выжимать, а это, между прочим, подарок твоего любимого Поттера. Спорим, он расстроится, когда узнает, что я снова остался без вещей?
Смысл слов до Гермионы доходил с большим трудом, поэтому она просто крепче ухватилась за единственную оставшуюся в ее мире опору.
- Да, правильно, Грейнджер, давай еще синяков мне наставим, - ласково говорил ей голос, - отличная идея.
Девушка всхлипнула, почувствовав, как теплая рука гладит ее по волосам.
- Не переживай, Грейнджер, мантию ты мне уже испачкала. Так что и высморкаться в нее можешь. И пожевать, если хочется.
Гермиона тихо, почти истерически хихикнула.
- Драко! Ты – скотина. Редкостная, отвратительная, бессовестная, - Гермиона снова захихикала, то и дело прерывая нездоровый смех всхлипами.
- Разумеется, - согласился с ней как с душевнобольной Драко, - я вообще сосуд всех мыслимых и немыслимых грехов.
Гермиона чуть отстранилась и попыталась вытереть слезы. Малфой обреченно вздохнул, вытащил из кармана белоснежный платок и отдал ей со словами:
- Даже лучше моей мантии.
Гермиона стерла с лица слезы вместе с остатками легкого дневного макияжа, отстраненно подумав, что сейчас должна напоминать медведя-панду с черными кругами вокруг глаз. Малфой сел на парту рядом с ней, немного ссутулился, чтобы их лица оказались на одном уровне, покачал головой, отобрал у нее платок и принялся уничтожать следы ее истерики. На удивление он делал это мягко, как будто обладал большим опытом. Наколдовав немного воды, он намочил платок, и дело пошло быстрее. Гермиона чувствовала, как остывает разгоряченная кожа, хотя в носу и глазах все еще щипало.
- Складывается впечатление, что ты регулярно кого-нибудь приводишь в порядок. Прямо-таки чувствуется опыт, - слабо попыталась пошутить она и тут же поняла, что сказала что-то неправильное. Рука с платком упала безжизненной плетью, лицо Драко закаменело, в серых глазах потух огонек сочувствия.
Он чуть отвернулся, уставившись в стену, а потом все-таки произнес:
- Большой, Грейнджер.
Гермиона дотронулась до его напряженного плеча.
- Видишь ли, пока вы с Поттером ходили на пикник, мы жили в одном доме с главным чертовым неназываемым ублюдком этой страны. А у него «Круциатусы» входят… входили в ежедневный рацион.
Драко закрыл глаза, надеясь отбросить навязчивое воспоминание о том, как лорд пытает его мать за неудачно сказанное «здравствуйте». После пыток отец всегда уходил в свой кабинет и закрывался в одиночестве, а мама, шатаясь, шла к себе в комнату и плакала навзрыд. Драко часто утешал ее, стирал слезы с красивого и очень усталого лица, шутил, говорил о погоде. В душе клялся прикончить проклятого маньяка, но вслух никогда не сочувствовал и не обещал отомстить. Мать, хрупкая, нежная леди Нарцисса, так похожая на белоснежный, боящийся бурь цветок, оживала от его глупых шуток и пустой болтовни, отгораживалась от реальности. Из-за матери Драко так и не решился сбежать из особняка. Из-за нее прибыл в Хогвартс по первому же требованию лорда.
Из мыслей его вырвало приятное ощущение – ему разминали плечи. Он чуть расправил спину и едва не застонал от удовольствия – постоянное нервное напряжение, оказывается, привело к тому, что мышцы сильно затекли. Он приоткрыл глаза, и Грейнджер тут же убрала руки. Драко зашипел от разочарования:
- Грейнджер, если ты продолжишь, я после разрешу тебе меня даже убить. И отдам все оставшиеся мантии на носовые платки.
Девушка что-то пробормотала и снова вернулась к массажу, прощупывая позвонки, разминая мышцы. Удовольствие закончилось быстро. Она отстранилась и сообщила:
- Хватит с тебя.
Драко потер шею. Хандрить расхотелось категорически.
- Грейнджер, откуда такие таланты?
Теперь он задал неправильный вопрос и почти почувствовал, что Гермиона уплывает в собственные печальные воспоминания. Он, к сожалению, волшебными массажными техниками не владел, поэтому пощелкал пальцами у нее перед носом и повторил вопрос.
Гермиона посмотрела с подозрением и спросила:
- Кого ты утешал?
Драко сглотнул, но ответил:
- Маму. После пыток лорда. Так что с массажем?
- Папа научил. Он же врач…
Оба замолчали на некоторое время, думая о своем. Первым тишину нарушил Драко:
- Лорд часто пытал всех жителей мэнора. Но мама тяжелее всех переносила пытки. Она не боец и не стоик. Я еще с детства привык, что ее надо беречь. Раньше она казалась мне ожившей хрустальной статуэткой.
- Папа очень талантливый врач. Он выбрал стоматологическую практику, но в молодости работал в скорой помощи. Он всегда… был очень сильным и уверенным. Учил меня не сдаваться. Не могу видеть его таким, как сейчас.
Гермиона почувствовала, как Драко сжимает ее руку, и дышать стало легче.
- Знаешь, - продолжил Драко, - я всегда восхищался своим отцом. Подражал ему. Получалось хреново, понятное дело, но я очень старался. Думал, буду слушаться его всю жизнь. А вот, однако же, не сложилось. Не могу ему простить того дерьма, в которое он втянул нас с мамой.
- Я всегда считала маму непрактичной. С детства пыталась помочь ей решать проблемы с деньгами, делилась своими жутко умными мыслями. Наверное, из-за этого и рискнула стереть им память. Думала, сами не справятся, не смогут уехать, не найдут в себе сил оставить меня здесь.
- Ты не знаешь, наверное, но мой отец сейчас в том же состоянии, что и твои родители. Только не в Мунго, а в мэноре. Мать от него не отходит. А он никого не узнает, смеется чему-то своему, лепечет. Я не выдержал – сбежал.
Гермиона вздрогнула и уткнулась лбом ему в плечо. Драко обнял ее, но не как девушку, а скорее как плюшевую игрушку и положил подбородок ей на макушку, закрыл глаза. Стало тепло и почти спокойно.
