Только сейчас его накрыло неприятное осознание — Полоумная Лавгуд, похоже, была не совсем полоумной. Понадеявшись, что у когтевранки всё будет в порядке, Северус развернул сэндвичи и съел первый, даже не разобрав вкуса.
Еда упала в пустой желудок, заставила его сжаться, но всё-таки не стала проситься обратно, чего он так боялся. Второй сэндвич он убрал во внутренний карман мантии — после голодовки (а не ел он уже как минимум двое суток) переизбыток пищи оказался бы даже опаснее недостатка. Теперь ему нужно было убираться из деревни. С этой мыслью он махнул палочкой, почти не надеясь на результат. Тем не менее, через пару секунд на дороге возник двухэтажный фиолетовый автобус. Прыщавый, противно улыбающийся (как будто в Ночном рыцаре они все проходят специальный кастинг на соответствие требованиям к внешности!) кондуктор открыл дверцу, оглядел Северуса пристальным взглядом, хлопнул по плечу и проорал:
— Да здравствует Гарри Поттер!
Чтобы не вызывать подозрений, Северус повторил этот клич, только не так громко, после чего прошёл внутрь автобуса и занял место у окна. Кроме него пассажиров не наблюдалось.
Снова проорав пожелания здоровья Поттеру, кондуктор захлопнул дверь, сказал слепому водителю трогаться и чуть не упал, когда автобус сорвался с места.
— Вам куда, мистер? — спросил он мужчину, восстановив равновесие.
— В Паучий Тупик, — ответил Северус и откинулся на спинку сиденья.
Кондуктор не спросил, где это — автобус всегда знал, куда ехать.
Несмотря на тряску, Северус умудрился заснуть и проснулся только тогда, когда кондуктор потряс его за плечо и заорал:
— Паучий Тупик! Да здравствует Гарри Поттер!
Сделав вид, что его мутит, Северус шатаясь вышел из автобуса и уставился в землю. Подождав, пока безумный транспорт скроется из виду, он побрёл к своему нелюбимому и неуютному жилью. Оставаться здесь он не планировал — рано или поздно Министерство вспомнит о его скромной персоне и обязательно наведается в его дом. Он уже успел пожалеть, что не догадался трансфигурировать что-нибудь в собственное тело и поджечь хижину. Поттер наверняка рассказал всему магическому миру о его смерти и о его воспоминаниях. Впрочем, Северус не сильно боялся, что Поттер покажет их кому-нибудь. Он был редкостным придурком, но не болтуном. Тех немногих мозгов, которые мариновались в его голове, в сочетании с гриффиндорским благородством должно было хватить, чтобы не трогать умерших. Единственная проблема — собственно, сама смерть. Если Поттер прознает, что его нелюбимый профессор выжил, то он обязательно кинется обелять его имя. Если уже не кинулся, разумеется. Значит, надо предоставить Поттеру и всему миру собственный убедительный труп.
Северус поднялся по ступеням, снял защитные заклинания и вошёл в дом. Возможно, это — лучшее место для инсценировки смерти. Это будет выглядеть логично. Он выжил после укуса змеи, доехал до дома, у него отказало сердце. Проблемы всего две: для воплощения задумки нужно было тело, а живой Северус страшно хотел есть.
К сожалению, здесь у него не было погреба с запасами пропитания. Не было даже забытого где-нибудь в шкафу печенья, а значит, отдыхать было рано — нужно было выйти из дома, найти любой магазин, неважно какой, маггловский или магический, и купить хотя бы какую-то еду.
Северус подумал, что сделает это прямо сейчас, но мир вокруг него зашатался, повернулся несколько раз и растворился в темноте. В третий раз за день он потерял сознание.
Когда он очнулся, было уже темно, голова нестерпимо болела, а во рту стоял отчетливый привкус рвоты. Полупереваренные остатки сэндвича Лавгуд лежали на полу. Северус встал, шатаясь и с трудом дыша. Видимо, ранение и голод повлияли на него сильнее, чем он рассчитывал. Невербальным Эванеско убрав следы рвоты, Северус дошёл до стола и опустился на старый деревянный стул. Он вспомнил, что у него в кармане лежит ещё один сэндвич и, с осторожностью, маленькими кусочками, съел верхний кусок хлеба, запив чистой магической водой.
Прошло три месяца после окончания Войны (про неё так и писали — с большой буквы). Магическая Британия возрождалась. Никогда ещё не игралось такое количество свадеб, как в первые месяцы после победы. Все волшебники словно бы сговорились не вспоминать о пережитом кошмаре. Не было ни долгого траура, ни скорби. Как бы ни тосковали маги по своим родным, как бы ни болело каждое отдельное сердце, внешне Англия ликовала и праздновала. Портреты Гарри Поттера висели повсюду; всех без исключения мальчиков, рождавшихся в это время, называли Гарри, это имя стало самым популярным в стране. Газеты, словно сговорившись, писали исключительно о хорошем — о новом Министре Магии, Кингсли Бруствере, о новом директоре Школы Чародейства и Волшебства — Минерве МакГонагалл, о праздниках, о судьбах героев войны. Только иногда выходили некрологи или посмертные благодарности. Ни слова даже в «Ежедневном Пророке» не было об арестах Пожирателей Смерти, о закрытых судебных процессах и о сотнях смертных казней. Новое правительство не решилось снова обратиться за помощью к дементорам, и Азкабан прекратил своё существование. Временно для заключённых приспособили Нурменгард, а смертные приговоры приводили в исполнение в особом отделе Аврората.
Вечером десятого июля Гарри Поттер, во всех отношениях необычный и исключительный мальчик, сидел в пабе на окраине магического Лондона, натянув на голову капюшон, пил пиво. Не сливочное, обычное, на редкость мерзкое на вкус. В пабе стояла тишина, бармен задумчиво протирал стаканы, посетителей, за исключением самого Гарри, не было. В последнее время он полюбил это место. Бармен-сквиб, возможно, и узнавал в постоянном клиенте национального героя, но не афишировал это. Три раза в неделю Гарри приходил сюда, клал на стойку галлеон, бармен наливал ему пива и желал хорошего вечера. Дальнейшее общение сводилось к тому, что, как только пиво в бокале заканчивалось, бармен подливал свежего.
А заканчивалось пиво быстро. Несмотря на отвратительный вкус и ещё более мерзкий запах, оно помогало успокоиться и расслабиться. В этом была основная проблема Гарри — он не мог расслабиться. Ни в горячей ванне, ни в постели с любимой девушкой, ни на метле. Ему казалось, что каждая клетка его тела постоянно напряжена. Он сутки напролёт был готов отражать опасность и уворачиваться от заклинаний, но никто не нападал. Волдеморт был повержен, его приспешники заперты в тюрьмах или казнены, на улицах стало безопасно, а всё существо Гарри жаждало действия.
К третьему-четвёртому бокалу пива, по крайней мере, приходила лёгкая истома, проходила вечная боль в мышцах, глаза начинали закрываться. Только после посещения паба он мог нормально заснуть, а не провалиться в беспокойный прерывистый сон, залитый зелёным светом Авады и пустыми взглядами погибших. Друзья видели, что с Гарри что-то не так, но не могли ничем помочь. Джинни старалась быть мягкой, заботливой, но ей и самой было непросто.
Казалось, лучше всех понимает его Луна, милая и немного сумасшедшая Луна, вечно подмечавшая самые невероятные вещи. Она несколько раз пыталась поговорить с ним, но Гарри уходил от прямых вопросов. Он не хотел ни с кем обсуждать свои проблемы. Он просто хотел избавиться от них. В одиночку.
Сегодняшний вечер оказался для него особенно тяжёлым — он принял решение вернуться в Хогвартс на седьмой курс и теперь катастрофически жалел об этом. Идея доучиться принадлежала не столько ему, сколько Гермионе, и ведь сначала он живо поддержал её. В конце-концов, разве нормальная мирная жизнь не была основной целью в их войне? И разве учеба, вечерние посиделки с друзьями, баллы, отработки и квиддич не лучшее воплощение мирной жизни? Но к вечеру, уже после того, как сова (Гермионы, не его) унесла в школу просьбу о зачислении на седьмой курс, он начал жалеть об этом. Мысль о том, чтобы вернуться в некогда родной и любимый, а теперь запятнанный кровью замок, страшила. Он не был уверен, что сможет спокойно ходить по коридорам, не оборачиваясь на каждый шорох и не бросаясь заклинаниями в каждую тень. К сожалению, отступать было поздно — решение уже принято. Допив третий бокал пива, Гарри Поттер встал из-за стойки, кивнул бармену и вышел на тёмную улицу. Ветер тут же попытался сдёрнуть с него капюшон, но Гарри не позволил этому произойти. Крепче сжав в кармане волшебную палочку, он зашагал по дороге. Вокруг было пустынно, как и всегда в этом районе. Мимо прошмыгнула бродячая собака. Гарри дёрнулся и оглушил её. Осмотрел: дворняга не могла пошевелиться, но в глазах плескался тихий ужас; убедился, что это просто псина, а не анимаг, отпустил и выдохнул. Это то и было сложнее всего — поверить, что всё закончилось, перестать защищать свою жизнь. Не раз он вспоминал «постоянную бдительность» покойного Грюма — сейчас он как никогда понимал старого аврора, который разгромил полквартала из-за зачарованных мусорных баков. Улица заворачивала за угол, и слева в переулке Гарри заметил какое-то движение. Послышался короткий резкий всхлип или оборвавшийся крик.
Гарри прошептал дезиллюминационное заклинание и медленно пошёл в переулок. Через два десятка шагов до него стали долетать обрывки разговора.
— … ждать. Используй Круцио, и дело с…
— … выдадим. Знаешь… отслеживают непростительные. Я не хочу бегать от…
Голоса стали ещё тише, но Гарри услышанного вполне хватило: двое собираются пытать третьего. Его сердце разом стало биться медленней, на языке появился знакомый горьковатый привкус. Адреналин поступил в кровь, и Гарри почувствовал, что оживает. Истома, вызванная спиртным, исчезла без следа, мир стал ярче. Он сделал ещё несколько шагов, чтобы рассмотреть врагов.
Оказалось, их было не двое, а трое — все в чёрных мантиях и в капюшонах. Четвёртый лежал на земле чёрным кулем, и Гарри увидел его только тогда, когда один из троих пнул его по рёбрам.
— У нас не будет второго шанса, — сказал до сих пор молчавший, — нам нужна информация, причём сейчас. Пытай его.
— Круцио.
Лежащий на земле задергался в судорогах, но не издал ни звука — видимо, на него наложили Силенцио.
Ждать было больше нечего. Пользуясь преимуществом, Гарри оглушил того, кто отдал приказ. Оставшиеся двое заозирались по сторонам. Несколько правее Гарри ударил красный луч.
Переместившись ближе к жертве, Гарри послал обезоруживающее заклинание во второго, но, к сожалению, этим себя выдал. Оставшийся на ногах маг отскочил в сторону и наугад выпустил три луча, один из которых едва не достиг цели. Помог, как ни странно, тот, кто лежал на земле. Катнувшись под ноги магу, он на секунду заставил его отвлечься, и Гарри сразу же отправил того в отключку.
Короткий бой закончился, и Гарри едва смог сдержаться и не рассмеяться. Он давно не чувствовал себя так хорошо. Неожиданно жизнь показалась ему идеальной, а мир — прекрасным. Движением палочки он связал троих и подошел к четвёртому. Тот лежал на земле, лицом вниз. Гарри перевернул его и уставился в крайне знакомые глаза на грязном, покрытом ссадинами и синяками лице.
— Малфой?
Можно было не спрашивать. Уж своего школьного врага он не узнать не мог. Правда, Драко Малфой выглядел на редкость отвратительно. Не считая того, что его лицо было разукрашено всевозможными царапинами и следами от ударов, словно он воевал с Гремучей Ивой, так ещё ко всему сильно исхудал. Вместо дорогой мантии его тело прикрывали страшные обноски.
— Финита, — сказал Гарри, и Малфой, обретя возможность говорить, заковыристо выругался.
— Спасибо, Поттер, — произнёс он, закончив свой трехэтажный матерный оборот.
Гарри протянул ему руку и рывком поставил на ноги. Малфой покачнулся и едва не завалился обратно — Гарри едва его поймал, заодно выслушав ещё пару довольно интересных словосочетаний.
— Ты стоять можешь?
— Нет, — честно ответил Малфой и пояснил, — у меня, похоже, нога сломана.
Гарри посадил его на землю и посоветовал не двигаться, а сам пошёл к связанным магам.
Заклинание все ещё действовало, и двигаться они не могли.
Лица оказались знакомые лишь частично. Двоих он никогда не видел, а третьим оказался Маркус Флинт, некогда капитан сборной Слизерина. Не церемонясь с ними, Гарри обнажил его предплечье и совершенно не удивился, увидев Тёмную Метку.
— Экспекто Патронум, — произнёс Гарри и, выпустив из палочки серебряного оленя, продиктовал Кингсли Брустверу:
— Кингсли, мне встретились три Пожирателя. Использовали Круциатус. Я их оглушил и связал, — после этого добавил название переулка и отпустил патронуса.
Олень исчез, и парень повернулся к Малфою. Тот с трудом дышал и явно чувствовал себя отвратительно.
— Знаешь, Малфой, я понятия не имею, зачем это делаю, но я уже во второй раз спасаю твой зад.
Малфой ответил что-то невразумительное, поэтому Гарри поднял его на ноги, закинул его руку себе на плечо и аппарировал в свою квартиру.
— Не вздумай сдохнуть, — сказал он, укладывая бывшего врага на диван и доставая домашнюю аптечку со множеством зелий и магические бинты.
Уже проваливаясь в тяжелый мятежный сон, Малфой пробормотал:
— И не надейся.
Первое, что Гарри сделал утром — вызвал Гермиону. К сожалению, даже за время их странствий лечить ранения он не научился, а Малфою явно требовалось что-то посерьёзней, чем несколько обезболивающих и снотворное.
Бывший враг всё ещё дрых на диване в гостиной, когда из камина вышла мрачная Гермиона Грейнджер. Впрочем, это было её обычное состояние в последнее время, так что Гарри не стал интересоваться, как у неё дела, а просто махнул рукой в сторону дивана.
Гермиона подошла к Малфою и весьма буднично спросила:
— Откуда ты его взял? И зачем пытал?
— Я не пытал его. Меня лишили этого удовольствия.
И он рассказал ей вчерашнюю историю, опустив то, что он делал в переулке.
Гермиона посмотрела на него каким-то странным взглядом, но достала из сумочки (новой, но всё такой же безразмерной) несколько склянок.
Взмахом палочки она очистила своего пациента от грязи и раздела, оставив только панталоны. Гарри поперхнулся, буркнул что-то про то, что вида Малфоя в одних трусах он не переживёт, и ушёл на кухню. Конечно, оставлять Гермиону с потенциальным врагом не хотелось, но палочки у него не было, а снотворное должно было действовать ещё несколько часов. Заваривая чай, Гарри подумал о принятии смерти от руки Рона – новость о том, что Гермиона лечила слизеринца, да ещё и почти голого, наверняка приведёт его в ярость. Впрочем, Гермиона закончила очень быстро. Не прошло и пятнадцати минут, как она позвала Гарри обратно. Когда он вошёл, Малфой уже был до подбородка укрыт одеялом, а синяки и ссадины на его лице полностью исчезли. Однако он оставался всё таким же аномально худым.
— Мне кажется, он долго голодал, — сказала Гермиона, поймав взгляд друга, а потом задумчиво добавила, — хотела бы я знать, во что он вляпался и куда делись все его фамильные сокровища.
— Насчёт первого не знаю, а вот сокровища кончились, — отозвался Гарри, — Кингсли ещё месяц назад подписал указ о конфискации имущества у Пожирателей.
Еда упала в пустой желудок, заставила его сжаться, но всё-таки не стала проситься обратно, чего он так боялся. Второй сэндвич он убрал во внутренний карман мантии — после голодовки (а не ел он уже как минимум двое суток) переизбыток пищи оказался бы даже опаснее недостатка. Теперь ему нужно было убираться из деревни. С этой мыслью он махнул палочкой, почти не надеясь на результат. Тем не менее, через пару секунд на дороге возник двухэтажный фиолетовый автобус. Прыщавый, противно улыбающийся (как будто в Ночном рыцаре они все проходят специальный кастинг на соответствие требованиям к внешности!) кондуктор открыл дверцу, оглядел Северуса пристальным взглядом, хлопнул по плечу и проорал:
— Да здравствует Гарри Поттер!
Чтобы не вызывать подозрений, Северус повторил этот клич, только не так громко, после чего прошёл внутрь автобуса и занял место у окна. Кроме него пассажиров не наблюдалось.
Снова проорав пожелания здоровья Поттеру, кондуктор захлопнул дверь, сказал слепому водителю трогаться и чуть не упал, когда автобус сорвался с места.
— Вам куда, мистер? — спросил он мужчину, восстановив равновесие.
— В Паучий Тупик, — ответил Северус и откинулся на спинку сиденья.
Кондуктор не спросил, где это — автобус всегда знал, куда ехать.
Несмотря на тряску, Северус умудрился заснуть и проснулся только тогда, когда кондуктор потряс его за плечо и заорал:
— Паучий Тупик! Да здравствует Гарри Поттер!
Сделав вид, что его мутит, Северус шатаясь вышел из автобуса и уставился в землю. Подождав, пока безумный транспорт скроется из виду, он побрёл к своему нелюбимому и неуютному жилью. Оставаться здесь он не планировал — рано или поздно Министерство вспомнит о его скромной персоне и обязательно наведается в его дом. Он уже успел пожалеть, что не догадался трансфигурировать что-нибудь в собственное тело и поджечь хижину. Поттер наверняка рассказал всему магическому миру о его смерти и о его воспоминаниях. Впрочем, Северус не сильно боялся, что Поттер покажет их кому-нибудь. Он был редкостным придурком, но не болтуном. Тех немногих мозгов, которые мариновались в его голове, в сочетании с гриффиндорским благородством должно было хватить, чтобы не трогать умерших. Единственная проблема — собственно, сама смерть. Если Поттер прознает, что его нелюбимый профессор выжил, то он обязательно кинется обелять его имя. Если уже не кинулся, разумеется. Значит, надо предоставить Поттеру и всему миру собственный убедительный труп.
Северус поднялся по ступеням, снял защитные заклинания и вошёл в дом. Возможно, это — лучшее место для инсценировки смерти. Это будет выглядеть логично. Он выжил после укуса змеи, доехал до дома, у него отказало сердце. Проблемы всего две: для воплощения задумки нужно было тело, а живой Северус страшно хотел есть.
К сожалению, здесь у него не было погреба с запасами пропитания. Не было даже забытого где-нибудь в шкафу печенья, а значит, отдыхать было рано — нужно было выйти из дома, найти любой магазин, неважно какой, маггловский или магический, и купить хотя бы какую-то еду.
Северус подумал, что сделает это прямо сейчас, но мир вокруг него зашатался, повернулся несколько раз и растворился в темноте. В третий раз за день он потерял сознание.
Когда он очнулся, было уже темно, голова нестерпимо болела, а во рту стоял отчетливый привкус рвоты. Полупереваренные остатки сэндвича Лавгуд лежали на полу. Северус встал, шатаясь и с трудом дыша. Видимо, ранение и голод повлияли на него сильнее, чем он рассчитывал. Невербальным Эванеско убрав следы рвоты, Северус дошёл до стола и опустился на старый деревянный стул. Он вспомнил, что у него в кармане лежит ещё один сэндвич и, с осторожностью, маленькими кусочками, съел верхний кусок хлеба, запив чистой магической водой.
Глава 2. Мозгошмыг второй. Надежда Британии
Прошло три месяца после окончания Войны (про неё так и писали — с большой буквы). Магическая Британия возрождалась. Никогда ещё не игралось такое количество свадеб, как в первые месяцы после победы. Все волшебники словно бы сговорились не вспоминать о пережитом кошмаре. Не было ни долгого траура, ни скорби. Как бы ни тосковали маги по своим родным, как бы ни болело каждое отдельное сердце, внешне Англия ликовала и праздновала. Портреты Гарри Поттера висели повсюду; всех без исключения мальчиков, рождавшихся в это время, называли Гарри, это имя стало самым популярным в стране. Газеты, словно сговорившись, писали исключительно о хорошем — о новом Министре Магии, Кингсли Бруствере, о новом директоре Школы Чародейства и Волшебства — Минерве МакГонагалл, о праздниках, о судьбах героев войны. Только иногда выходили некрологи или посмертные благодарности. Ни слова даже в «Ежедневном Пророке» не было об арестах Пожирателей Смерти, о закрытых судебных процессах и о сотнях смертных казней. Новое правительство не решилось снова обратиться за помощью к дементорам, и Азкабан прекратил своё существование. Временно для заключённых приспособили Нурменгард, а смертные приговоры приводили в исполнение в особом отделе Аврората.
Вечером десятого июля Гарри Поттер, во всех отношениях необычный и исключительный мальчик, сидел в пабе на окраине магического Лондона, натянув на голову капюшон, пил пиво. Не сливочное, обычное, на редкость мерзкое на вкус. В пабе стояла тишина, бармен задумчиво протирал стаканы, посетителей, за исключением самого Гарри, не было. В последнее время он полюбил это место. Бармен-сквиб, возможно, и узнавал в постоянном клиенте национального героя, но не афишировал это. Три раза в неделю Гарри приходил сюда, клал на стойку галлеон, бармен наливал ему пива и желал хорошего вечера. Дальнейшее общение сводилось к тому, что, как только пиво в бокале заканчивалось, бармен подливал свежего.
А заканчивалось пиво быстро. Несмотря на отвратительный вкус и ещё более мерзкий запах, оно помогало успокоиться и расслабиться. В этом была основная проблема Гарри — он не мог расслабиться. Ни в горячей ванне, ни в постели с любимой девушкой, ни на метле. Ему казалось, что каждая клетка его тела постоянно напряжена. Он сутки напролёт был готов отражать опасность и уворачиваться от заклинаний, но никто не нападал. Волдеморт был повержен, его приспешники заперты в тюрьмах или казнены, на улицах стало безопасно, а всё существо Гарри жаждало действия.
К третьему-четвёртому бокалу пива, по крайней мере, приходила лёгкая истома, проходила вечная боль в мышцах, глаза начинали закрываться. Только после посещения паба он мог нормально заснуть, а не провалиться в беспокойный прерывистый сон, залитый зелёным светом Авады и пустыми взглядами погибших. Друзья видели, что с Гарри что-то не так, но не могли ничем помочь. Джинни старалась быть мягкой, заботливой, но ей и самой было непросто.
Казалось, лучше всех понимает его Луна, милая и немного сумасшедшая Луна, вечно подмечавшая самые невероятные вещи. Она несколько раз пыталась поговорить с ним, но Гарри уходил от прямых вопросов. Он не хотел ни с кем обсуждать свои проблемы. Он просто хотел избавиться от них. В одиночку.
Сегодняшний вечер оказался для него особенно тяжёлым — он принял решение вернуться в Хогвартс на седьмой курс и теперь катастрофически жалел об этом. Идея доучиться принадлежала не столько ему, сколько Гермионе, и ведь сначала он живо поддержал её. В конце-концов, разве нормальная мирная жизнь не была основной целью в их войне? И разве учеба, вечерние посиделки с друзьями, баллы, отработки и квиддич не лучшее воплощение мирной жизни? Но к вечеру, уже после того, как сова (Гермионы, не его) унесла в школу просьбу о зачислении на седьмой курс, он начал жалеть об этом. Мысль о том, чтобы вернуться в некогда родной и любимый, а теперь запятнанный кровью замок, страшила. Он не был уверен, что сможет спокойно ходить по коридорам, не оборачиваясь на каждый шорох и не бросаясь заклинаниями в каждую тень. К сожалению, отступать было поздно — решение уже принято. Допив третий бокал пива, Гарри Поттер встал из-за стойки, кивнул бармену и вышел на тёмную улицу. Ветер тут же попытался сдёрнуть с него капюшон, но Гарри не позволил этому произойти. Крепче сжав в кармане волшебную палочку, он зашагал по дороге. Вокруг было пустынно, как и всегда в этом районе. Мимо прошмыгнула бродячая собака. Гарри дёрнулся и оглушил её. Осмотрел: дворняга не могла пошевелиться, но в глазах плескался тихий ужас; убедился, что это просто псина, а не анимаг, отпустил и выдохнул. Это то и было сложнее всего — поверить, что всё закончилось, перестать защищать свою жизнь. Не раз он вспоминал «постоянную бдительность» покойного Грюма — сейчас он как никогда понимал старого аврора, который разгромил полквартала из-за зачарованных мусорных баков. Улица заворачивала за угол, и слева в переулке Гарри заметил какое-то движение. Послышался короткий резкий всхлип или оборвавшийся крик.
Гарри прошептал дезиллюминационное заклинание и медленно пошёл в переулок. Через два десятка шагов до него стали долетать обрывки разговора.
— … ждать. Используй Круцио, и дело с…
— … выдадим. Знаешь… отслеживают непростительные. Я не хочу бегать от…
Голоса стали ещё тише, но Гарри услышанного вполне хватило: двое собираются пытать третьего. Его сердце разом стало биться медленней, на языке появился знакомый горьковатый привкус. Адреналин поступил в кровь, и Гарри почувствовал, что оживает. Истома, вызванная спиртным, исчезла без следа, мир стал ярче. Он сделал ещё несколько шагов, чтобы рассмотреть врагов.
Оказалось, их было не двое, а трое — все в чёрных мантиях и в капюшонах. Четвёртый лежал на земле чёрным кулем, и Гарри увидел его только тогда, когда один из троих пнул его по рёбрам.
— У нас не будет второго шанса, — сказал до сих пор молчавший, — нам нужна информация, причём сейчас. Пытай его.
— Круцио.
Лежащий на земле задергался в судорогах, но не издал ни звука — видимо, на него наложили Силенцио.
Ждать было больше нечего. Пользуясь преимуществом, Гарри оглушил того, кто отдал приказ. Оставшиеся двое заозирались по сторонам. Несколько правее Гарри ударил красный луч.
Переместившись ближе к жертве, Гарри послал обезоруживающее заклинание во второго, но, к сожалению, этим себя выдал. Оставшийся на ногах маг отскочил в сторону и наугад выпустил три луча, один из которых едва не достиг цели. Помог, как ни странно, тот, кто лежал на земле. Катнувшись под ноги магу, он на секунду заставил его отвлечься, и Гарри сразу же отправил того в отключку.
Короткий бой закончился, и Гарри едва смог сдержаться и не рассмеяться. Он давно не чувствовал себя так хорошо. Неожиданно жизнь показалась ему идеальной, а мир — прекрасным. Движением палочки он связал троих и подошел к четвёртому. Тот лежал на земле, лицом вниз. Гарри перевернул его и уставился в крайне знакомые глаза на грязном, покрытом ссадинами и синяками лице.
— Малфой?
Можно было не спрашивать. Уж своего школьного врага он не узнать не мог. Правда, Драко Малфой выглядел на редкость отвратительно. Не считая того, что его лицо было разукрашено всевозможными царапинами и следами от ударов, словно он воевал с Гремучей Ивой, так ещё ко всему сильно исхудал. Вместо дорогой мантии его тело прикрывали страшные обноски.
— Финита, — сказал Гарри, и Малфой, обретя возможность говорить, заковыристо выругался.
— Спасибо, Поттер, — произнёс он, закончив свой трехэтажный матерный оборот.
Гарри протянул ему руку и рывком поставил на ноги. Малфой покачнулся и едва не завалился обратно — Гарри едва его поймал, заодно выслушав ещё пару довольно интересных словосочетаний.
— Ты стоять можешь?
— Нет, — честно ответил Малфой и пояснил, — у меня, похоже, нога сломана.
Гарри посадил его на землю и посоветовал не двигаться, а сам пошёл к связанным магам.
Заклинание все ещё действовало, и двигаться они не могли.
Лица оказались знакомые лишь частично. Двоих он никогда не видел, а третьим оказался Маркус Флинт, некогда капитан сборной Слизерина. Не церемонясь с ними, Гарри обнажил его предплечье и совершенно не удивился, увидев Тёмную Метку.
— Экспекто Патронум, — произнёс Гарри и, выпустив из палочки серебряного оленя, продиктовал Кингсли Брустверу:
— Кингсли, мне встретились три Пожирателя. Использовали Круциатус. Я их оглушил и связал, — после этого добавил название переулка и отпустил патронуса.
Олень исчез, и парень повернулся к Малфою. Тот с трудом дышал и явно чувствовал себя отвратительно.
— Знаешь, Малфой, я понятия не имею, зачем это делаю, но я уже во второй раз спасаю твой зад.
Малфой ответил что-то невразумительное, поэтому Гарри поднял его на ноги, закинул его руку себе на плечо и аппарировал в свою квартиру.
— Не вздумай сдохнуть, — сказал он, укладывая бывшего врага на диван и доставая домашнюю аптечку со множеством зелий и магические бинты.
Уже проваливаясь в тяжелый мятежный сон, Малфой пробормотал:
— И не надейся.
Глава 3. Мозгошмыг второй. Лучший враг
Первое, что Гарри сделал утром — вызвал Гермиону. К сожалению, даже за время их странствий лечить ранения он не научился, а Малфою явно требовалось что-то посерьёзней, чем несколько обезболивающих и снотворное.
Бывший враг всё ещё дрых на диване в гостиной, когда из камина вышла мрачная Гермиона Грейнджер. Впрочем, это было её обычное состояние в последнее время, так что Гарри не стал интересоваться, как у неё дела, а просто махнул рукой в сторону дивана.
Гермиона подошла к Малфою и весьма буднично спросила:
— Откуда ты его взял? И зачем пытал?
— Я не пытал его. Меня лишили этого удовольствия.
И он рассказал ей вчерашнюю историю, опустив то, что он делал в переулке.
Гермиона посмотрела на него каким-то странным взглядом, но достала из сумочки (новой, но всё такой же безразмерной) несколько склянок.
Взмахом палочки она очистила своего пациента от грязи и раздела, оставив только панталоны. Гарри поперхнулся, буркнул что-то про то, что вида Малфоя в одних трусах он не переживёт, и ушёл на кухню. Конечно, оставлять Гермиону с потенциальным врагом не хотелось, но палочки у него не было, а снотворное должно было действовать ещё несколько часов. Заваривая чай, Гарри подумал о принятии смерти от руки Рона – новость о том, что Гермиона лечила слизеринца, да ещё и почти голого, наверняка приведёт его в ярость. Впрочем, Гермиона закончила очень быстро. Не прошло и пятнадцати минут, как она позвала Гарри обратно. Когда он вошёл, Малфой уже был до подбородка укрыт одеялом, а синяки и ссадины на его лице полностью исчезли. Однако он оставался всё таким же аномально худым.
— Мне кажется, он долго голодал, — сказала Гермиона, поймав взгляд друга, а потом задумчиво добавила, — хотела бы я знать, во что он вляпался и куда делись все его фамильные сокровища.
— Насчёт первого не знаю, а вот сокровища кончились, — отозвался Гарри, — Кингсли ещё месяц назад подписал указ о конфискации имущества у Пожирателей.
