— Я пробовал, — сказал он наконец. — И теперь не пробую. Хватит.
Новенький кивнул, словно ожидал именно такого ответа.
— Понимаю, — сказал он. — Страх за других — это тяжелее, чем страх за себя. Когда ты один, ты можешь рискнуть всем. Когда за тобой другие, ты уже не можешь рискнуть ничем.
Корр удивлённо посмотрел на него. Этот чешуйчатый понимал. Действительно понимал, не просто говорил красивые слова. Откуда?
— Ты тоже был вожаком? — спросил Корр.
— Был, — кивнул новенький. — В другой жизни, в другом мире. Там у нас было всё по - другому, но суть та же. Кто-то ведёт, кто-то идёт. Кто-то отвечает за тех, кто идёт за ним. Потом я устал отвечать. Ушёл в поэты. Думал, что поэтам не за кого отвечать, кроме как за рифму. Оказалось, и за рифму надо отвечать. И за каждое слово, сказанное вслух.
— Ты про ту песню? — встрял Хорайя. — Про которую стражники говорили, что из-за неё тебя сюда?
— Про неё, — усмехнулся новенький. — Сочинил пару строчек о дочери аристократ - губернатора. Очень нежных, очень... компрометирующих. Гонорар был хорош, а расплата, вот она, перед вами.
Кто-то засмеялся. Смех был не злой, а скорее понимающий. Здесь все знали цену словам, сказанным не в то время, и не в том месте.
— А что за строчки? — спросил молодой парень, чакри, сидевший у двери. Лица его Корр не видел, но голос был любопытный, почти детский.
— Не помню уже, — отмахнулся новенький. — Было и прошло. Слова имеют привычку улетать, когда их перестаёшь удерживать в памяти. Остаётся только то, что действительно важно.
— А что важно? — спросил парень.
— Для меня сейчас важно не сдохнуть в ближайший месяц, — усмехнулся новенький. — И, если повезёт, не сойти с ума от здешней... эстетики. У вас тут красиво, но как-то слишком однообразно. Кровь, песок, кристаллы, смерть. Хочется разнообразия.
— Разнообразие будет завтра, — подал голос Ирк. — Завтра у тебя бой с тройкой. Если выживешь, будет разнообразие послезавтра, ну а если нет, то разнообразие закончится навсегда.
— Обнадёжил, — кивнул новенький. — Спасибо. Буду знать, к кому обратиться за порцией оптимизма в трудную минуту.
Ирк фыркнул, но промолчал. Круханийцы вообще редко вступают в долгие разговоры, им проще ударить, чем говорить. Но Ирк был не простым круханийцем. Он был одним из тех, кто выжил здесь дольше других, а значит, умел не только бить, но и думать. Хотя бы немного.
Корр снова взял клинок и провёл тряпкой по лезвию, хотя оно уже и так блестело. В голове его крутились слова новенького. «Страх за других — это тяжелее, чем страх за себя». Верно. Очень верно. Только вот откуда этот чешуйчатый знает? Он же сам сказал, что ушёл из вожаков в поэты. Ушёл, потому что устал отвечать. Значит, понимает цену ответственности.
— Эй, поэт, — позвал Корр. — Как тебя звать-то?
— Нарак, — ответил новенький. — А тебя, я слышал, Корр?
— Корр, — кивнул вожак. — Ты завтра с тройкой дерёшься. Это тяжёлый бой. Тройка — это три бойца из разных миров, они работают в связке. Один бьёт спереди, другой с фланга, третий колдует сзади. Если не знаешь, как с ними быть подумай об этом сейчас.
— Буду благодарен за совет, — серьёзно сказал Нарак.
Корр отложил клинок и поднялся. Ростом он был выше Нарака почти на голову, и в полумраке казармы его фигура казалась ещё массивнее, почти глыбой.
— Слушай сюда, — сказал он, подходя ближе. — Первое: не давай им окружить себя. Держи дистанцию, двигайся так, чтобы они постоянно мешали друг другу. Второе: колдуна бей первым. Он самый опасный, потому что работает на расстоянии. Третье: если кто-то из них упадёт не добивай сразу. Может, притворяется. Добьёшь, когда будешь уверен в его ранах. Понял?
— Понял, — кивнул Нарак. — Спасибо.
— Не за что, — буркнул Корр и вернулся на своё место.
Разговор угас сам собой. Кто-то снова лёг спать, кто-то завозился на нарах, переворачиваясь с боку на бок. Нарак остался сидеть у стены, глядя в темноту перед собой. Корр некоторое время наблюдал за ним, потом тоже отвернулся.
Мысли не отпускали. Три года он здесь. Три года смотрит на новых, которые приходят и уходят. Большинство уходят быстро, cначала на арену, потом с арены прямо в яму. Некоторые задерживаются, становятся своими. А этот... этот был другой. Не потому, что говорил красиво, красиво говорить умеют многие, особенно поэты. А потому, что в его словах была правда. Та самая правда, которую Корр сам чувствовал, но не умел выразить.
«Цепь на шее — это ещё не всё. Есть цепи потяжелее. Привычка считать себя рабом». Вот ведь как сказал! А ведь верно. Корр давно уже не чувствовал себя рабом, он был вожаком, он принимал решения, от которых зависели жизни. Но внутри, глубоко, сидела та самая цепь. Привычка к тому, что ничего не изменить. Привычка к тому, что арена — это навсегда. Привычка к тому, что свобода — это только в песнях стариков, которые рассказывали о временах, когда не было ни кристаллов, ни хозяев, ни рабов.
А если старики не врали? Если правда можно было жить иначе? Если правда можно было уйти в горы и пасти стада, как когда-то в детстве?
Корр тряхнул головой, отгоняя мысли. Глупости. Сказки. Здесь, в этом мире, на этой арене, нет места сказкам. Здесь есть только песок, кровь и кристаллы. И тот, кто выживает сегодня, чтобы умереть завтра.
И всё же...
Он посмотрел в сторону Нарака. Тот сидел всё так же, обхватив колени, и смотрел в одну точку. В тусклом свете ламп его чешуя отливала зеленью, и в этом было что-то почти красивое, если бы не обстановка.
— Эй, поэт, — тихо позвал Корр.
Нарак повернул голову.
— Ты говорил про свободу, которую можно носить в себе. Как это?
Нарак помолчал, потом ответил:
— Это просто. Ты должен помнить, кто ты есть на самом деле. Не гладиатор, не раб, не вожак. А тот, кем ты был до того, как всё это началось. Тот, кем ты станешь после. Тот, кто смотрит на всё происходящее со стороны и говорит: это не я. Это только оболочка. А я — внутри.
Корр задумался. Кем он был до того? Пастухом. Сын пастуха, внук пастуха. Он помнил запах травы после дождя, помнил, как в полдень стадо ложилось отдыхать, а он сидел на камне и смотрел на облака. Помнил, как впервые влюбился, в красивую девушку из соседнего племени, у которой были такие глаза, что он тонул в них, как в озере. Помнил, как отец учил его сушить траву. Помнил, как мать пела песни по вечерам, и голос её был теплее любого огня.
Всё это было, и никуда не делось. Просто завалилось под груду других воспоминаний,о крови, о боли, о смерти, о кристаллах, которые светятся в темноте, освещая путь к гибели.
— Я помню, — сказал Корр тихо, почти шёпотом. — Я помню траву.
— Значит, ты свободен, — ответил Нарак. — Хотя бы наполовину.
Корр хмыкнул и отвернулся. Спать. Надо спать. Завтра будет день, завтра будут бои, завтра кто-то умрёт, а кто-то выживет. И ему, вожаку, надо быть готовым ко всему.
Но перед тем, как провалиться в сон, он ещё долго смотрел в темноту и думал о траве. О той самой траве, которая росла на восточных склонах, где ветер пах солью, а облака плыли так медленно, что можно было следить за ними часами.
Утро началось с лязга открывающихся дверей и грубых голосов стражников. Корр встал, как всегда, первым, привычка, выработанная годами. Растолкал молодых, которые вечно норовили проспать раздачу еды, проверил, все ли на месте, пересчитал головы. Сорок два. На два меньше, чем неделю назад, но всё равно нормально. Для казармы гладиаторов сорок два — это почти богатство.
Нарак тоже встал, потянулся, и Корр заметил, как под чешуёй перекатываются мышцы. Тощий, но жилистый. Такие часто живут дольше, чем кажется, потому что у них есть скорость и выносливость. Если ещё и голова варит, вообще золотой боец.
Раздача еды была ритуалом, почти священным. Каждый получал свою порцию: миску похлёбки, ломоть хлеба, кружку воды. Корр следил, чтобы никого не обделили, чтобы сильные не отнимали у слабых, чтобы всё было по справедливости. Не потому, что он был добрым,таких здесь не бывает, а потому, что голодный боец дерётся хуже сытого. А от того, как подерутся сегодня его люди, зависела его собственная жизнь.
Нарак ел молча, сосредоточенно, не поднимая глаз. Хорайя, сидевший рядом, пытался заговорить с ним, но получал только односложные ответы и вскоре отстал. Ирк сидел в углу, наблюдая за всеми своими пустыми глазами, в которых, казалось, ничего не отражается. На самом деле Ирк видел всё. Круханийцы вообще видят больше, чем кажется, просто не показывают этого.
После завтрака был час отдыха. Можно было сидеть, лежать, разговаривать, тренироваться во дворе, если есть силы. Корр обычно в этот час обходил своих людей, говорил с каждым, узнавал, у кого какие проблемы, кто как себя чувствует. Сегодня он начал с Нарака.
— Ну как, готов к бою? — спросил он, присаживаясь рядом на корточки.
— Готов, — кивнул Нарак. — Насколько можно быть готовым к тому, чего не знаешь.
— Тройку я тебе описал. Остальное, как пойдёт. Главное, что тебе нужно, не давать себя зажать. Двигайся, уходи, бей не в силу, а в слабость. У каждого есть слабость. Даже у тройки.
— У меня кристалл почти пустой, — сказал Нарак, вынимая из мешочка мутно-зелёный осколок. — Осталось на один хороший удар. Может, на два слабых.
— Значит, бей один раз, но наверняка, — ответил Корр. — Ты вчера говорил про превращение. Это сильная штука. Если попадёшь в одного, остальные на секунду отвлекутся. Этой секунды хватит, чтобы уйти или добить.
Нарак посмотрел на кристалл, потом на Корра.
— А ты почему мне помогаешь? — спросил он прямо. — Я здесь чужой. Тебе какое дело?
Корр помолчал, подбирая слова.
— Может, никакого, — сказал он наконец. — А может, есть. Ты вчера говорил про свободу. Я не знаю, правда это или нет. Но я давно не слышал таких слов. И тот, кто их говорит, заслуживает шанса.
— Шанса на что?
— На то, чтобы доказать, что слова чего-то стоят.
Нарак усмехнулся.
— Слова всегда стоят только того, кто их говорит. Если я сегодня умру на арене, мои слова умрут вместе со мной. Если выживу, может, они останутся в ком-то из вас. И тогда, может быть, прорастут.
— Как трава? — спросил Корр, вспомнив ночной разговор.
— Как трава, — кивнул Нарак. — Трава растёт везде, где есть почва и вода. Даже на камнях растёт, если достаточно дождей.
Корр поднялся, хлопнул его по плечу (чешуя оказалась твёрже, чем он думал) и пошёл дальше. Разговор с Хорайей, разговор с Ирком, разговор с молодым чакри, который сегодня тоже должен выходить на арену. Обычные разговоры, обычные слова. Но в голове всё время крутилось: «Трава растёт везде, где есть почва и вода».
Час отдыха кончился быстро. Стражники открыли ворота, и гладиаторов начали выводить во двор, на разминку перед боями. Корр шёл в середине колонны, как всегда, держась так, чтобы видеть всех и чтобы все видели его. Мимо проплывали стены, решётки, клетки с теми, кто ждал своей очереди. Запах крови витал в воздухе постоянно, даже когда боёв не было, он въелся в камни, в песок, в дерево, в кожу.
На разминочном дворе было уже многолюдно. Бойцы из других казарм, из других отрядов, разминались, переговаривались, косились друг на друга. Здесь, как и везде, действовали свои законы: сильные отбирают лучшее место, слабые жмутся к стенам. Корр сразу занял позицию у дальней стены, где было больше тени и меньше толкотни. Его люди подтянулись следом, образовав полукруг.
Нарак стоял чуть в стороне, разглядывая других бойцов. Корр видел, как он оценивает каждого, как взгляд его скользит по фигурам, по оружию, по кристаллам, вставленным в доспехи и в тела. Профессионал. Бывший чемпион. Такое не забывается.
— Тройка уже здесь, — сказал Ирк, подходя к Корру. — Вон те, у дальних ворот.
Корр посмотрел. Трое: дыкли с мечом и щитом, огромный торг с дубиной, утыканной кристаллами, и круханиец с пустыми глазами и посохом, на конце которого вращался мутный шар. Слаженная команда, которая работает вместе не первый бой.
— Вижу, — кивнул Корр. — Маг опытный, судя по посоху, торг, мясо, но медленный. дыкли быстрый, но без кристаллов, только на физике.
— Шауглишу не позавидуешь, — хмыкнул Ирк. — Против такой тройки даже я бы подумал, прежде чем выходить.
— А ты выходил? — спросил Корр.
— Выходил два раза. Один раз выжил, второй раз сам видишь.
Ирк показал на шрам через всю грудь, багровый, рваный, заживший кое-как.
— Значит, шанс есть, — заключил Корр.
— Шанс есть всегда, — согласился Ирк. — Вопрос в цене.
Они ещё немного постояли, наблюдая, как тройка разминается, перебрасываясь короткими фразами. Потом Корр подозвал Нарака.
— Смотри, — сказал он, указывая на тройку. — Маг всегда чуть позади, он не любит ближнего боя. Торг прикрывает его справа, а дыкли слева. Если пойдёшь на мага, они оба бросятся защищать. Если пойдёшь на торга, маг ударит издали, а человек зайдёт с фланга. Понял?
— Понял, — кивнул Нарак.
— И ещё. У мага посох старый, видишь трещину у навершия? Если ударить туда, посох может сломаться. Без посоха маг просто круханиец с пустыми глазами.
Нарак присмотрелся. Действительно, трещина была, тонкая, едва заметная, но опытный глаз её видел.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — отозвался Корр. — Возвращайся живым. Поговорим ещё.
Разминка закончилась быстро. Стражники начали выкликать имена, распределяя бойцов по аренам. Нарака вызвали одним из первых. Он поднялся, поправил мешочек с кристаллом на поясе и пошёл к воротам, не оглядываясь.
Корр смотрел ему вслед и думал о том, что в этом шауглише есть что-то, чего нет в других. Может быть, то самое умение носить свободу внутри, может, просто слова, которые звучат как песня, даже когда говоришь о самом страшном.
— Вернётся? — спросил Харайя, подходя сзади.
— Не знаю, — ответил Корр. — Посмотрим.
— А если вернётся, что тогда?
Корр повернулся и посмотрел на торга. В его маленьких глазках светилось любопытство, редкое для торгов чувство.
— Если вернётся, — медленно сказал Корр, — тогда, может быть, мы его послушаем ещё раз. Про свободу. Про цепи. Про то, что можно носить внутри.
— А зачем? — не понял здоровяк.
— Затем, что слушать такие вещи полезно, — ответил Корр. — Даже если не веришь, особенно если не веришь.
Он отошёл к стене и сел на корточки, прислонившись спиной к тёплому камню. Вокруг кипела жизнь, бойцы разминались, спорили, готовились к выходу. Где-то за стенами уже слышался гул толпы, ждущей зрелища. А Корр сидел и ждал. Ждал, вернётся ли ящер, ждал, чтобы услышать его снова.
Потому что в словах этого Нарака была правда. Та самая, которую он сам чувствовал, но не умел сказать. И если эта правда поможет кому-то из его бойцов выжить ,тогда, стоило слушать. Стоило верить, хотя бы немного.
Теперь, стоя на арене, Нарак смотрел на три фигуры, которые выходили из противоположного тоннеля, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями страха и усталости, просыпается что-то древнее, то самое, что заставляло его предков, шауглишей, выползать из болотных топей на охоту, когда голод становился сильнее инстинкта самосохранения.
Первый, которого он узнал по тяжёлой, размеренной поступи, был дыкль. Копытные не часто попадали в гладиаторы, их ценили как рабочих и грузчиков, в крайнем случае воинов, но этот, судя по шрамам, покрывавшим всё тело от лодыжек до макушки, сам выбрал путь насилия, Корр тоже был дыклем, так что на арене они представляли реальную угрозу.
Новенький кивнул, словно ожидал именно такого ответа.
— Понимаю, — сказал он. — Страх за других — это тяжелее, чем страх за себя. Когда ты один, ты можешь рискнуть всем. Когда за тобой другие, ты уже не можешь рискнуть ничем.
Корр удивлённо посмотрел на него. Этот чешуйчатый понимал. Действительно понимал, не просто говорил красивые слова. Откуда?
— Ты тоже был вожаком? — спросил Корр.
— Был, — кивнул новенький. — В другой жизни, в другом мире. Там у нас было всё по - другому, но суть та же. Кто-то ведёт, кто-то идёт. Кто-то отвечает за тех, кто идёт за ним. Потом я устал отвечать. Ушёл в поэты. Думал, что поэтам не за кого отвечать, кроме как за рифму. Оказалось, и за рифму надо отвечать. И за каждое слово, сказанное вслух.
— Ты про ту песню? — встрял Хорайя. — Про которую стражники говорили, что из-за неё тебя сюда?
— Про неё, — усмехнулся новенький. — Сочинил пару строчек о дочери аристократ - губернатора. Очень нежных, очень... компрометирующих. Гонорар был хорош, а расплата, вот она, перед вами.
Кто-то засмеялся. Смех был не злой, а скорее понимающий. Здесь все знали цену словам, сказанным не в то время, и не в том месте.
— А что за строчки? — спросил молодой парень, чакри, сидевший у двери. Лица его Корр не видел, но голос был любопытный, почти детский.
— Не помню уже, — отмахнулся новенький. — Было и прошло. Слова имеют привычку улетать, когда их перестаёшь удерживать в памяти. Остаётся только то, что действительно важно.
— А что важно? — спросил парень.
— Для меня сейчас важно не сдохнуть в ближайший месяц, — усмехнулся новенький. — И, если повезёт, не сойти с ума от здешней... эстетики. У вас тут красиво, но как-то слишком однообразно. Кровь, песок, кристаллы, смерть. Хочется разнообразия.
— Разнообразие будет завтра, — подал голос Ирк. — Завтра у тебя бой с тройкой. Если выживешь, будет разнообразие послезавтра, ну а если нет, то разнообразие закончится навсегда.
— Обнадёжил, — кивнул новенький. — Спасибо. Буду знать, к кому обратиться за порцией оптимизма в трудную минуту.
Ирк фыркнул, но промолчал. Круханийцы вообще редко вступают в долгие разговоры, им проще ударить, чем говорить. Но Ирк был не простым круханийцем. Он был одним из тех, кто выжил здесь дольше других, а значит, умел не только бить, но и думать. Хотя бы немного.
Корр снова взял клинок и провёл тряпкой по лезвию, хотя оно уже и так блестело. В голове его крутились слова новенького. «Страх за других — это тяжелее, чем страх за себя». Верно. Очень верно. Только вот откуда этот чешуйчатый знает? Он же сам сказал, что ушёл из вожаков в поэты. Ушёл, потому что устал отвечать. Значит, понимает цену ответственности.
— Эй, поэт, — позвал Корр. — Как тебя звать-то?
— Нарак, — ответил новенький. — А тебя, я слышал, Корр?
— Корр, — кивнул вожак. — Ты завтра с тройкой дерёшься. Это тяжёлый бой. Тройка — это три бойца из разных миров, они работают в связке. Один бьёт спереди, другой с фланга, третий колдует сзади. Если не знаешь, как с ними быть подумай об этом сейчас.
— Буду благодарен за совет, — серьёзно сказал Нарак.
Корр отложил клинок и поднялся. Ростом он был выше Нарака почти на голову, и в полумраке казармы его фигура казалась ещё массивнее, почти глыбой.
— Слушай сюда, — сказал он, подходя ближе. — Первое: не давай им окружить себя. Держи дистанцию, двигайся так, чтобы они постоянно мешали друг другу. Второе: колдуна бей первым. Он самый опасный, потому что работает на расстоянии. Третье: если кто-то из них упадёт не добивай сразу. Может, притворяется. Добьёшь, когда будешь уверен в его ранах. Понял?
— Понял, — кивнул Нарак. — Спасибо.
— Не за что, — буркнул Корр и вернулся на своё место.
Разговор угас сам собой. Кто-то снова лёг спать, кто-то завозился на нарах, переворачиваясь с боку на бок. Нарак остался сидеть у стены, глядя в темноту перед собой. Корр некоторое время наблюдал за ним, потом тоже отвернулся.
Мысли не отпускали. Три года он здесь. Три года смотрит на новых, которые приходят и уходят. Большинство уходят быстро, cначала на арену, потом с арены прямо в яму. Некоторые задерживаются, становятся своими. А этот... этот был другой. Не потому, что говорил красиво, красиво говорить умеют многие, особенно поэты. А потому, что в его словах была правда. Та самая правда, которую Корр сам чувствовал, но не умел выразить.
«Цепь на шее — это ещё не всё. Есть цепи потяжелее. Привычка считать себя рабом». Вот ведь как сказал! А ведь верно. Корр давно уже не чувствовал себя рабом, он был вожаком, он принимал решения, от которых зависели жизни. Но внутри, глубоко, сидела та самая цепь. Привычка к тому, что ничего не изменить. Привычка к тому, что арена — это навсегда. Привычка к тому, что свобода — это только в песнях стариков, которые рассказывали о временах, когда не было ни кристаллов, ни хозяев, ни рабов.
А если старики не врали? Если правда можно было жить иначе? Если правда можно было уйти в горы и пасти стада, как когда-то в детстве?
Корр тряхнул головой, отгоняя мысли. Глупости. Сказки. Здесь, в этом мире, на этой арене, нет места сказкам. Здесь есть только песок, кровь и кристаллы. И тот, кто выживает сегодня, чтобы умереть завтра.
И всё же...
Он посмотрел в сторону Нарака. Тот сидел всё так же, обхватив колени, и смотрел в одну точку. В тусклом свете ламп его чешуя отливала зеленью, и в этом было что-то почти красивое, если бы не обстановка.
— Эй, поэт, — тихо позвал Корр.
Нарак повернул голову.
— Ты говорил про свободу, которую можно носить в себе. Как это?
Нарак помолчал, потом ответил:
— Это просто. Ты должен помнить, кто ты есть на самом деле. Не гладиатор, не раб, не вожак. А тот, кем ты был до того, как всё это началось. Тот, кем ты станешь после. Тот, кто смотрит на всё происходящее со стороны и говорит: это не я. Это только оболочка. А я — внутри.
Корр задумался. Кем он был до того? Пастухом. Сын пастуха, внук пастуха. Он помнил запах травы после дождя, помнил, как в полдень стадо ложилось отдыхать, а он сидел на камне и смотрел на облака. Помнил, как впервые влюбился, в красивую девушку из соседнего племени, у которой были такие глаза, что он тонул в них, как в озере. Помнил, как отец учил его сушить траву. Помнил, как мать пела песни по вечерам, и голос её был теплее любого огня.
Всё это было, и никуда не делось. Просто завалилось под груду других воспоминаний,о крови, о боли, о смерти, о кристаллах, которые светятся в темноте, освещая путь к гибели.
— Я помню, — сказал Корр тихо, почти шёпотом. — Я помню траву.
— Значит, ты свободен, — ответил Нарак. — Хотя бы наполовину.
Корр хмыкнул и отвернулся. Спать. Надо спать. Завтра будет день, завтра будут бои, завтра кто-то умрёт, а кто-то выживет. И ему, вожаку, надо быть готовым ко всему.
Но перед тем, как провалиться в сон, он ещё долго смотрел в темноту и думал о траве. О той самой траве, которая росла на восточных склонах, где ветер пах солью, а облака плыли так медленно, что можно было следить за ними часами.
Утро началось с лязга открывающихся дверей и грубых голосов стражников. Корр встал, как всегда, первым, привычка, выработанная годами. Растолкал молодых, которые вечно норовили проспать раздачу еды, проверил, все ли на месте, пересчитал головы. Сорок два. На два меньше, чем неделю назад, но всё равно нормально. Для казармы гладиаторов сорок два — это почти богатство.
Нарак тоже встал, потянулся, и Корр заметил, как под чешуёй перекатываются мышцы. Тощий, но жилистый. Такие часто живут дольше, чем кажется, потому что у них есть скорость и выносливость. Если ещё и голова варит, вообще золотой боец.
Раздача еды была ритуалом, почти священным. Каждый получал свою порцию: миску похлёбки, ломоть хлеба, кружку воды. Корр следил, чтобы никого не обделили, чтобы сильные не отнимали у слабых, чтобы всё было по справедливости. Не потому, что он был добрым,таких здесь не бывает, а потому, что голодный боец дерётся хуже сытого. А от того, как подерутся сегодня его люди, зависела его собственная жизнь.
Нарак ел молча, сосредоточенно, не поднимая глаз. Хорайя, сидевший рядом, пытался заговорить с ним, но получал только односложные ответы и вскоре отстал. Ирк сидел в углу, наблюдая за всеми своими пустыми глазами, в которых, казалось, ничего не отражается. На самом деле Ирк видел всё. Круханийцы вообще видят больше, чем кажется, просто не показывают этого.
После завтрака был час отдыха. Можно было сидеть, лежать, разговаривать, тренироваться во дворе, если есть силы. Корр обычно в этот час обходил своих людей, говорил с каждым, узнавал, у кого какие проблемы, кто как себя чувствует. Сегодня он начал с Нарака.
— Ну как, готов к бою? — спросил он, присаживаясь рядом на корточки.
— Готов, — кивнул Нарак. — Насколько можно быть готовым к тому, чего не знаешь.
— Тройку я тебе описал. Остальное, как пойдёт. Главное, что тебе нужно, не давать себя зажать. Двигайся, уходи, бей не в силу, а в слабость. У каждого есть слабость. Даже у тройки.
— У меня кристалл почти пустой, — сказал Нарак, вынимая из мешочка мутно-зелёный осколок. — Осталось на один хороший удар. Может, на два слабых.
— Значит, бей один раз, но наверняка, — ответил Корр. — Ты вчера говорил про превращение. Это сильная штука. Если попадёшь в одного, остальные на секунду отвлекутся. Этой секунды хватит, чтобы уйти или добить.
Нарак посмотрел на кристалл, потом на Корра.
— А ты почему мне помогаешь? — спросил он прямо. — Я здесь чужой. Тебе какое дело?
Корр помолчал, подбирая слова.
— Может, никакого, — сказал он наконец. — А может, есть. Ты вчера говорил про свободу. Я не знаю, правда это или нет. Но я давно не слышал таких слов. И тот, кто их говорит, заслуживает шанса.
— Шанса на что?
— На то, чтобы доказать, что слова чего-то стоят.
Нарак усмехнулся.
— Слова всегда стоят только того, кто их говорит. Если я сегодня умру на арене, мои слова умрут вместе со мной. Если выживу, может, они останутся в ком-то из вас. И тогда, может быть, прорастут.
— Как трава? — спросил Корр, вспомнив ночной разговор.
— Как трава, — кивнул Нарак. — Трава растёт везде, где есть почва и вода. Даже на камнях растёт, если достаточно дождей.
Корр поднялся, хлопнул его по плечу (чешуя оказалась твёрже, чем он думал) и пошёл дальше. Разговор с Хорайей, разговор с Ирком, разговор с молодым чакри, который сегодня тоже должен выходить на арену. Обычные разговоры, обычные слова. Но в голове всё время крутилось: «Трава растёт везде, где есть почва и вода».
Час отдыха кончился быстро. Стражники открыли ворота, и гладиаторов начали выводить во двор, на разминку перед боями. Корр шёл в середине колонны, как всегда, держась так, чтобы видеть всех и чтобы все видели его. Мимо проплывали стены, решётки, клетки с теми, кто ждал своей очереди. Запах крови витал в воздухе постоянно, даже когда боёв не было, он въелся в камни, в песок, в дерево, в кожу.
На разминочном дворе было уже многолюдно. Бойцы из других казарм, из других отрядов, разминались, переговаривались, косились друг на друга. Здесь, как и везде, действовали свои законы: сильные отбирают лучшее место, слабые жмутся к стенам. Корр сразу занял позицию у дальней стены, где было больше тени и меньше толкотни. Его люди подтянулись следом, образовав полукруг.
Нарак стоял чуть в стороне, разглядывая других бойцов. Корр видел, как он оценивает каждого, как взгляд его скользит по фигурам, по оружию, по кристаллам, вставленным в доспехи и в тела. Профессионал. Бывший чемпион. Такое не забывается.
— Тройка уже здесь, — сказал Ирк, подходя к Корру. — Вон те, у дальних ворот.
Корр посмотрел. Трое: дыкли с мечом и щитом, огромный торг с дубиной, утыканной кристаллами, и круханиец с пустыми глазами и посохом, на конце которого вращался мутный шар. Слаженная команда, которая работает вместе не первый бой.
— Вижу, — кивнул Корр. — Маг опытный, судя по посоху, торг, мясо, но медленный. дыкли быстрый, но без кристаллов, только на физике.
— Шауглишу не позавидуешь, — хмыкнул Ирк. — Против такой тройки даже я бы подумал, прежде чем выходить.
— А ты выходил? — спросил Корр.
— Выходил два раза. Один раз выжил, второй раз сам видишь.
Ирк показал на шрам через всю грудь, багровый, рваный, заживший кое-как.
— Значит, шанс есть, — заключил Корр.
— Шанс есть всегда, — согласился Ирк. — Вопрос в цене.
Они ещё немного постояли, наблюдая, как тройка разминается, перебрасываясь короткими фразами. Потом Корр подозвал Нарака.
— Смотри, — сказал он, указывая на тройку. — Маг всегда чуть позади, он не любит ближнего боя. Торг прикрывает его справа, а дыкли слева. Если пойдёшь на мага, они оба бросятся защищать. Если пойдёшь на торга, маг ударит издали, а человек зайдёт с фланга. Понял?
— Понял, — кивнул Нарак.
— И ещё. У мага посох старый, видишь трещину у навершия? Если ударить туда, посох может сломаться. Без посоха маг просто круханиец с пустыми глазами.
Нарак присмотрелся. Действительно, трещина была, тонкая, едва заметная, но опытный глаз её видел.
— Спасибо, — сказал он.
— Не за что, — отозвался Корр. — Возвращайся живым. Поговорим ещё.
Разминка закончилась быстро. Стражники начали выкликать имена, распределяя бойцов по аренам. Нарака вызвали одним из первых. Он поднялся, поправил мешочек с кристаллом на поясе и пошёл к воротам, не оглядываясь.
Корр смотрел ему вслед и думал о том, что в этом шауглише есть что-то, чего нет в других. Может быть, то самое умение носить свободу внутри, может, просто слова, которые звучат как песня, даже когда говоришь о самом страшном.
— Вернётся? — спросил Харайя, подходя сзади.
— Не знаю, — ответил Корр. — Посмотрим.
— А если вернётся, что тогда?
Корр повернулся и посмотрел на торга. В его маленьких глазках светилось любопытство, редкое для торгов чувство.
— Если вернётся, — медленно сказал Корр, — тогда, может быть, мы его послушаем ещё раз. Про свободу. Про цепи. Про то, что можно носить внутри.
— А зачем? — не понял здоровяк.
— Затем, что слушать такие вещи полезно, — ответил Корр. — Даже если не веришь, особенно если не веришь.
Он отошёл к стене и сел на корточки, прислонившись спиной к тёплому камню. Вокруг кипела жизнь, бойцы разминались, спорили, готовились к выходу. Где-то за стенами уже слышался гул толпы, ждущей зрелища. А Корр сидел и ждал. Ждал, вернётся ли ящер, ждал, чтобы услышать его снова.
Потому что в словах этого Нарака была правда. Та самая, которую он сам чувствовал, но не умел сказать. И если эта правда поможет кому-то из его бойцов выжить ,тогда, стоило слушать. Стоило верить, хотя бы немного.
Теперь, стоя на арене, Нарак смотрел на три фигуры, которые выходили из противоположного тоннеля, и чувствовал, как где-то глубоко внутри, под слоями страха и усталости, просыпается что-то древнее, то самое, что заставляло его предков, шауглишей, выползать из болотных топей на охоту, когда голод становился сильнее инстинкта самосохранения.
Первый, которого он узнал по тяжёлой, размеренной поступи, был дыкль. Копытные не часто попадали в гладиаторы, их ценили как рабочих и грузчиков, в крайнем случае воинов, но этот, судя по шрамам, покрывавшим всё тело от лодыжек до макушки, сам выбрал путь насилия, Корр тоже был дыклем, так что на арене они представляли реальную угрозу.
