- Они факелами долго светили, а потом один нашёл… верёвку, что ли? И потянул.
- Ага. А теперь бы нам без факелов найти то же самое.
- А если девка уже того?..
- Что того?
- Мёртвая… Они её прямо кинули, как… мешок…
- Так она, может, и была уже… неживая?
- Не-е, живая. Она ногами дрыгала и мычала. Рот, наверное, завязан тоже. А теперь и не знаю. Всё-таки кинули её не жалеючи.
Бабка на это ничего не ответила. Ей и самой было страшно. Сказать по правде, она и сама мертвецов боялась. И живых тоже, особенно таких, каковы нынешние хозяева лесной лачуги. Но по правде говорить Митьке не стала.
- Тихо… Пришли.
Прежде, чем выйти на поляну, встали за стволами крайних сосен.
Луна временами выглядывала из-за туч и освещала окрестности. Её лучи с трудом пробивали лесную крону, но на поляне кое-что было видно.
Виднелась лачуга. Теперь ветки были скинуты с крыши, и она стала более-менее похожей на жильё.
Виднелась трава перед входом, там стояли и лежали кони. Бабка попробовала посчитать их, но не разобралась толком, где кончается тень, и начинается конь.
Людей не видать.
- Спят, кажись…
- Так говорю, что они пьяные были…
- Ну знаешь… пьяный пьяному рознь. Иного пьяного ни за что не уложишь… Но раз тихо, пора…
Нюра попыталась поточнее вспомнить, где тот раз под ногами глухо отзывалась земля.
- Я пошла…
- Я с тобой.
- Но, если что - улепётывай во все лопатки, за меня не думай, девок уводи. Я старая, разберусь.
Митька на это промолчал.
Добрались почти до лачуги. По-прежнему было всё спокойно. Лишь кони фыркали и стучали копытами. Но это хорошо. Если они с Митькой и зашумят – подумают на лошадей.
Затопали сами по земле, двигаясь кругами в разные стороны.
Вскоре под Митькиными ногами загудело порожне. Тут же упали на колени и стали щупать руками, пытаясь отыскать что-нибудь, похожее на рычаг.
Нашлись колючки – оцарапали руки, попалась крапива, тоже приятного мало, и когда бабка схватилась за змеиный хвост, то чуть не заорала. Но почти сразу догадалась, что это не хвост, а то, что нужно.
Потянула… Тяжело… Митька ухватился тоже. Край крышки приподнялся, и мальчик вцепился в него двумя руками.
Вскоре крышка лежала рядом.
Осторожно заглянули в яму.
Не так уж и глубоко. Аршина три, а может, и меньше.
В углу сидела девка, луна как раз осветила её. Блеснули глаза, забелели волосы. Во рту, кажется, тряпка.
- Живая, - облегчённо выдохнул Митька.
- Эй… Как тебя, не знаю… Нас не бойся. Мы тут… мимо проходили… Сейчас тебя будем вытаскивать.
Девка часто закивала. А Митька уже обматывал себя верёвкой.
- У неё руки-ноги связаны. Ба, придётся туда лезть.
Это был самый страшный момент.
Пока Митька был в яме, пока разрезал верёвки, пока обвязывал девицу, бабка лихорадочно поглядывала на низкий вход лачуги.
Что делать? Что она будет делать, если дверь заскрипит?
Но дверь не заскрипела, а из ямы раздался Митькин шёпот:
- Тяни…
Девку вытягивать было нелегко. Пока Митька помогал снизу, бабка справлялась, когда же девка поднялась так, что Митька перестал доставать, бабка почувствовала, что теперь ещё и она может свалиться к остальным. Ноги заскользили по траве. Девка начала опускаться.
Тогда бабка сделала невероятно шустрый манёвр, крутанувшись кругом, и верёвка обернулась вокруг талии, стянув её чуть ли не до осиных размеров, но это не помогло. Бабка продолжила скользить к яме. И тогда она сделала другой ловкий манёвр - легла на траву. Движение остановилось. Девка повисла в воздухе. Всё… Манёвры у бабки закончились. Она лежала и моргала в темноту.
«Вот те раз… Завтра разбойники подымутся, а тут вместо одной пленной трое. Причём, старая дура сама себя связала. Во будут удивляться, откуда столько радости, когда не ждали».
- Ба, ты чего?
Голос раздался сзади.
- Маруся?
- Тебе помочь?
Скоро по лесным буеракам пробирались пятеро человек. Их целью было пока одно – уйти куда-нибудь подальше.
К утру выбрались из лесу. Впереди петляла неширокая река. Рухнули на её берегу, отдышались.
- Девка, как тебя хоть звать? – запоздало поинтересовалась бабка.
Дети с интересом взглянули на новенькую. Была она молодая, немного потрёпанная, в нищенской одежде.
- Ксеня.
Маруся улыбнулась. Ксеня ей понравилась. Ксеня понравилась всем.
Мир вокруг блестел и переливался. Мир был светлый, но в нём было много ярких пятен. Мир был добрый и тёплый.
И Она в этом мире была в безопасности. Здесь нечего бояться. Здесь некому и некого обижать. Здесь хорошо.
Она застывала над цветком и всматривалась. И уносилась куда-то далеко. То ли высь, то ли вглубь, сама не понимала. И цветок показывал ей разные миры.
Вот капля росы на лепестке. А в ней сияние света, а в ней переливы радуг, а в ней танец звёзд.
Но можно проникнуть ещё дальше. И навстречу польются краски. Невероятно яркие и нежные цвета, они обволакивают сердце, наполняют его радостью и восторгом.
Но это далеко не предел. Аромат давно уже окружил, окутал невидимой дымкой, качает на мягких волнах.
А если попробовать проникнуть ещё чуть-чуть?
О, там совсем незнакомый мир. Там, кажется, обитают те самые сказочные существа, о которых она когда-то что-то слышала. И в награду за её смелость и любознательность неведомые ранее глубины открывают свои тайны и показывают волшебство.
А вокруг неё живут существа-тени. Вначале Она их боялась, но потом сообразила, что это ангелы. Они заботились о ней, догадывались, когда её начинало мучить неясное беспокойство, когда чуждая и неприятная потребность терзало что-то внутри. И ангелы спешили ей помочь.
Она их видела смутно, как тёмные пятна, и радовалась, что они есть. Но вглядываться пристальней в них не хотелось.
Ангелы звали её Ольга.
Ей это не нравилось. Почему Ольга? Это неправильно.
Но как правильно? Она догадывалась, где можно найти своё настоящее имя.
В этом мире была дверь. Просто дверь. Грубо сколоченная из неровных коричневых досок. Она висела прямо в воздухе, не касаясь земли. И медная ручка поблёскивала, словно подмигивала, так она звала к себе, приглашала выйти.
И Она пугалась. Старательно отводила взгляд, пыталась удалиться от грубых досок. Но не получалась. Дверь всегда была неподалёку. Дверь ждала.
Её настоящее имя было за той дверью.
- Ксеня, говоришь? И откуда ты, Ксеня, будешь? Из каких таких краёв и какого роду-племени?
Бабка спрашивала, а сама уже всё поняла. И неловко ей стало, когда девушка отвела взгляд в сторону и вниз, заморгала виновато.
Сирота. Дурочка. Таких в каждой деревне можно встретить.
Нет у них рода-племени, и не помнят они своих мест.
А дурочки они не потому, что ума не хватает, хотя встречается немало безумных, но далеко не все. А дурочками они считались за виноватость свою, за готовность склонить голову перед насмешкой, перед грубостью, перед высокомерием и самодовольствием тех, кому посчастливилось в этом мире не стать сиротой.
И ходят, и бродят они по свету, и знакомятся с самыми страшными сторонами человека, с его глупой жестокостью и равнодушием.
Когда в грязной черепушке протягивает благодетель кислую похлёбку, а потом, словно пожалев о своей щедрости, толкает под локоть голодного человека, и со злорадством наблюдают, как выплескивается подаяние наземь. А потом вдогонку бурчит недовольно про дармоедов, которые не хотят работать, а только бы побирались по дворам.
Когда заплесневевшую корку бросают под ноги:
- Жри, - и злорадно наблюдают, как дурочка наклоняется за ней.
Или нет? Не возьмёт? Не сломалось ещё невидимое внутри, отвернётся, пойдёт дальше своей дорогой?
- Значит, неголодная! – в таком случае захлопнет калитку, блеснёт чуть разочарованным насмешливым взглядом.
Когда тычками и руганью пытаются уничтожить в них что-то светлое, человеческое, что проглядывает сквозь грязь и рваные одежды, и которое не могут увидеть порочные глаза, но сердце чувствует непохожесть и раздражается.
Когда чужая беззащитность приводит к ощущению безнаказанности и поднимает со дна души муть.
А дурочки и не видят в себе ничего человеческого и светлого. Принимают грубость, словно заслужили, словно ничего другого им не положено, согласившись с таким мироустройством. Ведь другого не знают.
И бредут дальше, пока мороз в поле не сжалится, не остановит навеки, и метель не покроет грязные лохмотья своим белоснежным икрящимся саваном.
Бабка вздохнула. Слишком часто встречала она таких.
А потом расширила глаза в испуге. А они? А ведь они тоже теперь такие же. Бездомные, беззащитные, и вот-вот станут дурочками.
Испуганно оглядела девок.
Ольга, не мигая, смотрит на текучую воду. Сарафан почти новый, чистый, коса аккуратно заплетена. Никто не скажет, что дурочка. Но долго ли так будет? Через сколько дней одежда истреплется? Нюра, конечно, следит, чтобы всё чисто было. А долго ей осталось? А дальше что?
Перевела взгляд на Марусю. У той одежда уже никудышняя. Уже выглядит нищенкой.
Посмотрела на Митьку. Стало чуть легче. Несмотря на заплаты, Митька – мужичок. В нём чувствуется сила. Пока он рядом, девок в обиду не даст.
Глянула снова на Ксеню. Та так ничего не ответила.
- Будешь теперь с нами. Как говорит Митька, впятером веселее.
- Александра Ильинична, прошу ещё чаю.
- Благодарю, дорогая, с удовольствием. У вас так приятно, я отдыхаю всей душой. Но, кажется, уже поздно.
Лидия Ивановна на это промолчала. Действительно было поздно. Длинный летний закат погас за окном, наступала ночь.
Гостья хоть и разнообразила несколько часов, однако утомила. Визит затянулся.
Лидия Ивановна едва сдерживалась, чтобы не помассировать виски. Она устала, болела голова, а гостья, похоже, не торопилась домой.
Александра ей не нравилась. Нет, она была яркой, умной, красивой, уверенной женщиной. Муж поощрял эту дружбу. Он шутил, что рядом с Александрой не задержатся хандра и апатия, и Лидия Ивановна непременно взбодрится.
Но тут он ошибался. Рядом с Александрой Лидия чувствовала какую-то неясную тоску. Словно жизненные силы просачивались в невидимую трещину и утекали прочь.
И дело не в плохом самочувствии. Лидия не понимала, что не так в этом общении. Может, они с Александрой слишком разные?
Бесконечные переливания из пустого в порожнее были утомительны, а к этому сводились все их разговоры.
И ещё Лидии казалось, что и она тоже неинтересна Александре, что та с ней невыносимо скучает. Но всё же регулярно пишет и наведывается, как будто отбывает какую-то повинность.
Может, тут дело в милосердии? Может, Александра пытается помочь Лидии удержать последние нити, связывающие её с обществом? Ведь Лидия в последнее время всё неохотнее покидает свой дом, всё реже зовёт кого-либо в гости. Так недолго и вовсе отгородиться от мира. И что тогда? У Лидии дочь. Она должна думать о ней.
Так что, вздохнув поглубже, Лидия улыбнулась своей подруге и протянула ей тарелку с пирожным.
- Попробуйте ещё это. Здесь удивительно вкусная начинка.
Ах, как же хочется в детскую. Танюша, скорее всего, уснула. Но можно полюбоваться нежным личиком девочки, поцеловать её в щёку. Она сегодня её толком не видела.
Комнаты Лидии были в дальней части дома, подальше от слуг. Так настоял Сергей Дмитриевич, считая, что жену должны окружать тишина и покой.
- Жаль, что мне так и не удалось поприветствовать вашего мужа.
- О, Сергей Дмитриевич сегодня задерживается. Уверена, он будет тоже огорчён, что не застал вас.
Лидия Ивановна потянулась с чайником к фарфоровой чашке гостьи и вдруг застыла в ужасе. В жидкости плавал крупный мотылёк. Кажется, моль.
- Да, благодарю, - Александра придвинула чашку к замершей хозяйке, кажется, не понимая, чего та медлит.
- Ах, прошу прощения! Какой конфуз. - Щёки Лидии вспыхнули алым цветом. – Я сейчас же вам заменю.
- Что не так, дорогая? – Александра удивлённо захлопала глазами, и не дождавшись добавки, взяла тонкими длинными пальцами свою чашку и поднесла ко рту.
«Нет!» - этот возглас Лидия сдержала.
Александра поставила кружку на стол. Мотылёк по-прежнему покачивался на тёмной поверхности. Он был мёртв. Лидия отчётливо видела его мохнатое тучное тельце, его бледно-перламутровые крылья. Пыльца с них частично осыпалась и неприятно припорошила чай.
А Александра его не видела! Она вновь понесла свою чашку к губам.
Обессиленная Лидия плюхнулась на свой стул.
- Кажется… у меня голова…
- Ах, дорогая. Я вас утомила сегодня.
Она решительно поднялась.
- Мне пора.
Лидия проводила гостью.
- Да, - обернулась Александра к хозяйке у двери. – Ваше вишнёвое платье… Мне оно так понравилось. Нет ли у вас выкройки?
- Какой платье?
- То, в котором вы были на балу у княгини Полоницкой.
- Вишнёвое? Я, кажется, была в зелёном…
- Дорогая… платье с пышным рукавом. На поясе белая вышивка… Она так приятно выделялась на вишнёвом фоне…
- Хорошо… Я посмотрю… Кажется… может быть…
- Прощайте, дорогая. И я вас непременно жду у себя. Выбирайте любой вечер. И захватите выкройку.
- Прощайте.
Лидия некоторое время глядела на закрывшуюся за Александрой Ильиничной дверь. Потом медленно, словно во сне, вернулась в свою комнату. Подошла к чайному прибору гостьи, с опаской заглянула в её чашку. Мотылька не было.
Она снова села на стул. Долго смотрела в никуда. Потом спохватилась, побежала в свою гардеробную.
Платье… Почему вишнёвое? У неё нет вишнёвого платья. На балу у Полоницких она действительно была в очень красивом платье, с пышными рукавами, с белой искусной вышивкой по поясу. Но само платье зелёное.
И войдя со свечой в маленькую комнату, первое, что она увидела – вишнёвое платье.
С пышными рукавами, с белой вышивкой…
К дочери в этот вечер Лидия не пошла.
- Доброе утро, моё солнышко, - Лидия наклонилась к хмурой дочери, поцеловала в щёчку.
Таня чуть отстранилась, подняла на мать печальные глаза, не ответила на ласку, и это было так на неё непохоже.
Сердце Лидии будто сжалось железным обручем. Она всегда остро реагировала на недобрые эмоции своих близких.
- Почему ты одна?
Таня сидела на садовой скамейке, хмуро смотрела на плавающих лебедей в пруду.
- Мадемуазель Эмили ушла за шалью.
Лидия на это только обрадовалась. Как хорошо побыть с дочерью наедине. Села рядом.
- Мне кажется, что ты грустишь…
Таня несколько мгновений глядела на мать, ничего не ответила, снова повернулась к лебедям. Вздохнула.
И словно морозные когти процарапали спину Лидии. Неужели она опять что-то натворила? Но как расспросить? Признаться, что она ничего не помнит, было немыслимо.
- Расскажи мне, - голос чуть дрогнул.
Может быть, Таня почувствовала тоскливую неуверенность матери, её губы задрожали, а слёзы часто-часто закапали из глаз.
- Дорогая моя, что случилось?
Лидия Ивановна попыталась обнять дочь, но её фигурка при прикосновении материнских рук словно окаменела, девочка не захотела объятий.
Лидия встала со скамейки, присела на корточки у ног дочери, заглянула ей в глаза. Та закрыла лицо ладошками, словно не желала видеть мать. И это было уже слишком. Лидии показалось, что мир рухнул на её бедную голову.
Это её болезнь… Жизнь становится невыносимой.
А Лидия, похоже, становится непредсказуемой. Возможно, пришла пора её изолировать. Отправить в глухую деревню, как когда-то матушку.
- Ага. А теперь бы нам без факелов найти то же самое.
- А если девка уже того?..
- Что того?
- Мёртвая… Они её прямо кинули, как… мешок…
- Так она, может, и была уже… неживая?
- Не-е, живая. Она ногами дрыгала и мычала. Рот, наверное, завязан тоже. А теперь и не знаю. Всё-таки кинули её не жалеючи.
Бабка на это ничего не ответила. Ей и самой было страшно. Сказать по правде, она и сама мертвецов боялась. И живых тоже, особенно таких, каковы нынешние хозяева лесной лачуги. Но по правде говорить Митьке не стала.
- Тихо… Пришли.
Прежде, чем выйти на поляну, встали за стволами крайних сосен.
Луна временами выглядывала из-за туч и освещала окрестности. Её лучи с трудом пробивали лесную крону, но на поляне кое-что было видно.
Виднелась лачуга. Теперь ветки были скинуты с крыши, и она стала более-менее похожей на жильё.
Виднелась трава перед входом, там стояли и лежали кони. Бабка попробовала посчитать их, но не разобралась толком, где кончается тень, и начинается конь.
Людей не видать.
- Спят, кажись…
- Так говорю, что они пьяные были…
- Ну знаешь… пьяный пьяному рознь. Иного пьяного ни за что не уложишь… Но раз тихо, пора…
Нюра попыталась поточнее вспомнить, где тот раз под ногами глухо отзывалась земля.
- Я пошла…
- Я с тобой.
- Но, если что - улепётывай во все лопатки, за меня не думай, девок уводи. Я старая, разберусь.
Митька на это промолчал.
Добрались почти до лачуги. По-прежнему было всё спокойно. Лишь кони фыркали и стучали копытами. Но это хорошо. Если они с Митькой и зашумят – подумают на лошадей.
Затопали сами по земле, двигаясь кругами в разные стороны.
Вскоре под Митькиными ногами загудело порожне. Тут же упали на колени и стали щупать руками, пытаясь отыскать что-нибудь, похожее на рычаг.
Нашлись колючки – оцарапали руки, попалась крапива, тоже приятного мало, и когда бабка схватилась за змеиный хвост, то чуть не заорала. Но почти сразу догадалась, что это не хвост, а то, что нужно.
Потянула… Тяжело… Митька ухватился тоже. Край крышки приподнялся, и мальчик вцепился в него двумя руками.
Вскоре крышка лежала рядом.
Осторожно заглянули в яму.
Не так уж и глубоко. Аршина три, а может, и меньше.
В углу сидела девка, луна как раз осветила её. Блеснули глаза, забелели волосы. Во рту, кажется, тряпка.
- Живая, - облегчённо выдохнул Митька.
- Эй… Как тебя, не знаю… Нас не бойся. Мы тут… мимо проходили… Сейчас тебя будем вытаскивать.
Девка часто закивала. А Митька уже обматывал себя верёвкой.
- У неё руки-ноги связаны. Ба, придётся туда лезть.
Это был самый страшный момент.
Пока Митька был в яме, пока разрезал верёвки, пока обвязывал девицу, бабка лихорадочно поглядывала на низкий вход лачуги.
Что делать? Что она будет делать, если дверь заскрипит?
Но дверь не заскрипела, а из ямы раздался Митькин шёпот:
- Тяни…
Девку вытягивать было нелегко. Пока Митька помогал снизу, бабка справлялась, когда же девка поднялась так, что Митька перестал доставать, бабка почувствовала, что теперь ещё и она может свалиться к остальным. Ноги заскользили по траве. Девка начала опускаться.
Тогда бабка сделала невероятно шустрый манёвр, крутанувшись кругом, и верёвка обернулась вокруг талии, стянув её чуть ли не до осиных размеров, но это не помогло. Бабка продолжила скользить к яме. И тогда она сделала другой ловкий манёвр - легла на траву. Движение остановилось. Девка повисла в воздухе. Всё… Манёвры у бабки закончились. Она лежала и моргала в темноту.
«Вот те раз… Завтра разбойники подымутся, а тут вместо одной пленной трое. Причём, старая дура сама себя связала. Во будут удивляться, откуда столько радости, когда не ждали».
- Ба, ты чего?
Голос раздался сзади.
- Маруся?
- Тебе помочь?
Скоро по лесным буеракам пробирались пятеро человек. Их целью было пока одно – уйти куда-нибудь подальше.
К утру выбрались из лесу. Впереди петляла неширокая река. Рухнули на её берегу, отдышались.
- Девка, как тебя хоть звать? – запоздало поинтересовалась бабка.
Дети с интересом взглянули на новенькую. Была она молодая, немного потрёпанная, в нищенской одежде.
- Ксеня.
Маруся улыбнулась. Ксеня ей понравилась. Ксеня понравилась всем.
Глава 21
Мир вокруг блестел и переливался. Мир был светлый, но в нём было много ярких пятен. Мир был добрый и тёплый.
И Она в этом мире была в безопасности. Здесь нечего бояться. Здесь некому и некого обижать. Здесь хорошо.
Она застывала над цветком и всматривалась. И уносилась куда-то далеко. То ли высь, то ли вглубь, сама не понимала. И цветок показывал ей разные миры.
Вот капля росы на лепестке. А в ней сияние света, а в ней переливы радуг, а в ней танец звёзд.
Но можно проникнуть ещё дальше. И навстречу польются краски. Невероятно яркие и нежные цвета, они обволакивают сердце, наполняют его радостью и восторгом.
Но это далеко не предел. Аромат давно уже окружил, окутал невидимой дымкой, качает на мягких волнах.
А если попробовать проникнуть ещё чуть-чуть?
О, там совсем незнакомый мир. Там, кажется, обитают те самые сказочные существа, о которых она когда-то что-то слышала. И в награду за её смелость и любознательность неведомые ранее глубины открывают свои тайны и показывают волшебство.
А вокруг неё живут существа-тени. Вначале Она их боялась, но потом сообразила, что это ангелы. Они заботились о ней, догадывались, когда её начинало мучить неясное беспокойство, когда чуждая и неприятная потребность терзало что-то внутри. И ангелы спешили ей помочь.
Она их видела смутно, как тёмные пятна, и радовалась, что они есть. Но вглядываться пристальней в них не хотелось.
Ангелы звали её Ольга.
Ей это не нравилось. Почему Ольга? Это неправильно.
Но как правильно? Она догадывалась, где можно найти своё настоящее имя.
В этом мире была дверь. Просто дверь. Грубо сколоченная из неровных коричневых досок. Она висела прямо в воздухе, не касаясь земли. И медная ручка поблёскивала, словно подмигивала, так она звала к себе, приглашала выйти.
И Она пугалась. Старательно отводила взгляд, пыталась удалиться от грубых досок. Но не получалась. Дверь всегда была неподалёку. Дверь ждала.
Её настоящее имя было за той дверью.
Глава 22
- Ксеня, говоришь? И откуда ты, Ксеня, будешь? Из каких таких краёв и какого роду-племени?
Бабка спрашивала, а сама уже всё поняла. И неловко ей стало, когда девушка отвела взгляд в сторону и вниз, заморгала виновато.
Сирота. Дурочка. Таких в каждой деревне можно встретить.
Нет у них рода-племени, и не помнят они своих мест.
А дурочки они не потому, что ума не хватает, хотя встречается немало безумных, но далеко не все. А дурочками они считались за виноватость свою, за готовность склонить голову перед насмешкой, перед грубостью, перед высокомерием и самодовольствием тех, кому посчастливилось в этом мире не стать сиротой.
И ходят, и бродят они по свету, и знакомятся с самыми страшными сторонами человека, с его глупой жестокостью и равнодушием.
Когда в грязной черепушке протягивает благодетель кислую похлёбку, а потом, словно пожалев о своей щедрости, толкает под локоть голодного человека, и со злорадством наблюдают, как выплескивается подаяние наземь. А потом вдогонку бурчит недовольно про дармоедов, которые не хотят работать, а только бы побирались по дворам.
Когда заплесневевшую корку бросают под ноги:
- Жри, - и злорадно наблюдают, как дурочка наклоняется за ней.
Или нет? Не возьмёт? Не сломалось ещё невидимое внутри, отвернётся, пойдёт дальше своей дорогой?
- Значит, неголодная! – в таком случае захлопнет калитку, блеснёт чуть разочарованным насмешливым взглядом.
Когда тычками и руганью пытаются уничтожить в них что-то светлое, человеческое, что проглядывает сквозь грязь и рваные одежды, и которое не могут увидеть порочные глаза, но сердце чувствует непохожесть и раздражается.
Когда чужая беззащитность приводит к ощущению безнаказанности и поднимает со дна души муть.
А дурочки и не видят в себе ничего человеческого и светлого. Принимают грубость, словно заслужили, словно ничего другого им не положено, согласившись с таким мироустройством. Ведь другого не знают.
И бредут дальше, пока мороз в поле не сжалится, не остановит навеки, и метель не покроет грязные лохмотья своим белоснежным икрящимся саваном.
Бабка вздохнула. Слишком часто встречала она таких.
А потом расширила глаза в испуге. А они? А ведь они тоже теперь такие же. Бездомные, беззащитные, и вот-вот станут дурочками.
Испуганно оглядела девок.
Ольга, не мигая, смотрит на текучую воду. Сарафан почти новый, чистый, коса аккуратно заплетена. Никто не скажет, что дурочка. Но долго ли так будет? Через сколько дней одежда истреплется? Нюра, конечно, следит, чтобы всё чисто было. А долго ей осталось? А дальше что?
Перевела взгляд на Марусю. У той одежда уже никудышняя. Уже выглядит нищенкой.
Посмотрела на Митьку. Стало чуть легче. Несмотря на заплаты, Митька – мужичок. В нём чувствуется сила. Пока он рядом, девок в обиду не даст.
Глянула снова на Ксеню. Та так ничего не ответила.
- Будешь теперь с нами. Как говорит Митька, впятером веселее.
Глава 23
- Александра Ильинична, прошу ещё чаю.
- Благодарю, дорогая, с удовольствием. У вас так приятно, я отдыхаю всей душой. Но, кажется, уже поздно.
Лидия Ивановна на это промолчала. Действительно было поздно. Длинный летний закат погас за окном, наступала ночь.
Гостья хоть и разнообразила несколько часов, однако утомила. Визит затянулся.
Лидия Ивановна едва сдерживалась, чтобы не помассировать виски. Она устала, болела голова, а гостья, похоже, не торопилась домой.
Александра ей не нравилась. Нет, она была яркой, умной, красивой, уверенной женщиной. Муж поощрял эту дружбу. Он шутил, что рядом с Александрой не задержатся хандра и апатия, и Лидия Ивановна непременно взбодрится.
Но тут он ошибался. Рядом с Александрой Лидия чувствовала какую-то неясную тоску. Словно жизненные силы просачивались в невидимую трещину и утекали прочь.
И дело не в плохом самочувствии. Лидия не понимала, что не так в этом общении. Может, они с Александрой слишком разные?
Бесконечные переливания из пустого в порожнее были утомительны, а к этому сводились все их разговоры.
И ещё Лидии казалось, что и она тоже неинтересна Александре, что та с ней невыносимо скучает. Но всё же регулярно пишет и наведывается, как будто отбывает какую-то повинность.
Может, тут дело в милосердии? Может, Александра пытается помочь Лидии удержать последние нити, связывающие её с обществом? Ведь Лидия в последнее время всё неохотнее покидает свой дом, всё реже зовёт кого-либо в гости. Так недолго и вовсе отгородиться от мира. И что тогда? У Лидии дочь. Она должна думать о ней.
Так что, вздохнув поглубже, Лидия улыбнулась своей подруге и протянула ей тарелку с пирожным.
- Попробуйте ещё это. Здесь удивительно вкусная начинка.
Ах, как же хочется в детскую. Танюша, скорее всего, уснула. Но можно полюбоваться нежным личиком девочки, поцеловать её в щёку. Она сегодня её толком не видела.
Комнаты Лидии были в дальней части дома, подальше от слуг. Так настоял Сергей Дмитриевич, считая, что жену должны окружать тишина и покой.
- Жаль, что мне так и не удалось поприветствовать вашего мужа.
- О, Сергей Дмитриевич сегодня задерживается. Уверена, он будет тоже огорчён, что не застал вас.
Лидия Ивановна потянулась с чайником к фарфоровой чашке гостьи и вдруг застыла в ужасе. В жидкости плавал крупный мотылёк. Кажется, моль.
- Да, благодарю, - Александра придвинула чашку к замершей хозяйке, кажется, не понимая, чего та медлит.
- Ах, прошу прощения! Какой конфуз. - Щёки Лидии вспыхнули алым цветом. – Я сейчас же вам заменю.
- Что не так, дорогая? – Александра удивлённо захлопала глазами, и не дождавшись добавки, взяла тонкими длинными пальцами свою чашку и поднесла ко рту.
«Нет!» - этот возглас Лидия сдержала.
Александра поставила кружку на стол. Мотылёк по-прежнему покачивался на тёмной поверхности. Он был мёртв. Лидия отчётливо видела его мохнатое тучное тельце, его бледно-перламутровые крылья. Пыльца с них частично осыпалась и неприятно припорошила чай.
А Александра его не видела! Она вновь понесла свою чашку к губам.
Обессиленная Лидия плюхнулась на свой стул.
- Кажется… у меня голова…
- Ах, дорогая. Я вас утомила сегодня.
Она решительно поднялась.
- Мне пора.
Лидия проводила гостью.
- Да, - обернулась Александра к хозяйке у двери. – Ваше вишнёвое платье… Мне оно так понравилось. Нет ли у вас выкройки?
- Какой платье?
- То, в котором вы были на балу у княгини Полоницкой.
- Вишнёвое? Я, кажется, была в зелёном…
- Дорогая… платье с пышным рукавом. На поясе белая вышивка… Она так приятно выделялась на вишнёвом фоне…
- Хорошо… Я посмотрю… Кажется… может быть…
- Прощайте, дорогая. И я вас непременно жду у себя. Выбирайте любой вечер. И захватите выкройку.
- Прощайте.
Лидия некоторое время глядела на закрывшуюся за Александрой Ильиничной дверь. Потом медленно, словно во сне, вернулась в свою комнату. Подошла к чайному прибору гостьи, с опаской заглянула в её чашку. Мотылька не было.
Она снова села на стул. Долго смотрела в никуда. Потом спохватилась, побежала в свою гардеробную.
Платье… Почему вишнёвое? У неё нет вишнёвого платья. На балу у Полоницких она действительно была в очень красивом платье, с пышными рукавами, с белой искусной вышивкой по поясу. Но само платье зелёное.
И войдя со свечой в маленькую комнату, первое, что она увидела – вишнёвое платье.
С пышными рукавами, с белой вышивкой…
К дочери в этот вечер Лидия не пошла.
Глава 24
- Доброе утро, моё солнышко, - Лидия наклонилась к хмурой дочери, поцеловала в щёчку.
Таня чуть отстранилась, подняла на мать печальные глаза, не ответила на ласку, и это было так на неё непохоже.
Сердце Лидии будто сжалось железным обручем. Она всегда остро реагировала на недобрые эмоции своих близких.
- Почему ты одна?
Таня сидела на садовой скамейке, хмуро смотрела на плавающих лебедей в пруду.
- Мадемуазель Эмили ушла за шалью.
Лидия на это только обрадовалась. Как хорошо побыть с дочерью наедине. Села рядом.
- Мне кажется, что ты грустишь…
Таня несколько мгновений глядела на мать, ничего не ответила, снова повернулась к лебедям. Вздохнула.
И словно морозные когти процарапали спину Лидии. Неужели она опять что-то натворила? Но как расспросить? Признаться, что она ничего не помнит, было немыслимо.
- Расскажи мне, - голос чуть дрогнул.
Может быть, Таня почувствовала тоскливую неуверенность матери, её губы задрожали, а слёзы часто-часто закапали из глаз.
- Дорогая моя, что случилось?
Лидия Ивановна попыталась обнять дочь, но её фигурка при прикосновении материнских рук словно окаменела, девочка не захотела объятий.
Лидия встала со скамейки, присела на корточки у ног дочери, заглянула ей в глаза. Та закрыла лицо ладошками, словно не желала видеть мать. И это было уже слишком. Лидии показалось, что мир рухнул на её бедную голову.
Это её болезнь… Жизнь становится невыносимой.
А Лидия, похоже, становится непредсказуемой. Возможно, пришла пора её изолировать. Отправить в глухую деревню, как когда-то матушку.
