Был он, по мнению Митьки, хитроватым и ленивым. При каждом удобном и неудобном случае норовил улизнуть в один из многочисленных углов конюшни и там спокойно провести день.
Митька не раз натыкался на него спящего, обходил стороной. А потом догадался, что Демьян часто пьяный.
Пьяниц Митька никак не уважал. Поэтому с Демьяном не сдружился.
После раздачи коней Митька выводил на луг оставшихся, треножил их и возвращался чистить конюшни. К этому времени Степан часто уезжал куда-нибудь с хозяином, Демьян храпел в каком-нибудь углу, а он, наведя чистоту в загонах, с уздечкой в руках подходил к Чалому.
Для этого случая у него в кармане всегда лежала горбушка хлеба, ждала своего часа. Ждал этого часа и сам Чалый, догадался уже, для чего от Митьки всегда вкусно пахнет этими самыми горбушками.
После приветствия и угощения, Митька неумело натягивал на добрую морду коня уздечку, а потом выводил Чалого на просторы конюшенного двора, оглядывался по сторонам. Если никого не было, можно было начинать обучение.
Перво-наперво – запрыгнуть на коня. А это уже непросто. Митька поначалу подводил Чалого к какой-нибудь повозке и оттуда забирался на высокую спину, но потом стало стыдно. Он видел, как ловко запрыгивает Степан, видел, как деревенские пацаны птицами взлетают на коней, начал пробовать сам.
Хорошо, что никто не видел. Хорошо, что бабка с девками не видела, как он пару раз перелетал через спину коня на другую сторону.
Чалый видел, косил перламутровым глазом и терпеливо ждал, пока маленький наездник наконец займёт нужное положение.
Наверху поначалу было страшно. А уж когда Чалый трогался даже шагом, Митька хватался руками и ногами за всё, что подворачивалось под эти самые руки и ноги.
Но время шло, и спина четвероного друга становилось всё более надёжной, а любовь и благодарность к Чалому только росла.
Вскоре Митька гонял на коне не хуже любого деревенского пацана, и теперь уже ему хотелось, чтобы бабка с девками на него посмотрели. Но случай никак не подворачивался.
Зато случай подвернулся подслушать чужой разговор, который поначалу показался ему неинтересным и никак его не касающимся, потом серьёзно обеспокоил, а вдруг всё же касающийся?
Как-то пополудни развешивал Митька по крючкам хомуты и уздечки в специальной для этого дела маленьком коморке. В конюшне никого. Так ему показалось сначала, но потом послышался голос барина.
- Опять дрыхнешь? Смотри, отведаешь у меня кнута.
- Да не… Я только на минуточку. С раннего утра на ногах, - суетливо захрипел голос Демьяна.
- Никого нет?
- Не-е, я один туточки.
Митька постоял нерешительно – может выйти? А потом махнул рукой. Коли надо будет – позовут. И снова занялся уздечками.
- Я тут надумал тебя женить.
- Николай Гаврилыч, опять? Не хотца.
- А тебе какая разница?
- Да так-то, конечно, никакой.
- Ну вот, значит, договорились.
- Так оно… как бы это сказать…
- Ну, говори, чего телишься?
- Так я и говорю… Бабы на меня крепко злые… За Настьку-то.
- Ну и пусть злятся. Тебе-то что?
- Так… конечно… Только…
- Штоф вина…
Митька поморщился. Женитьба не вызывала у него никаких положительных эмоций. Зачем они все женятся – было непонятно. А уж от женитьбы Демьяна вовсе подташнивало, поэтому, не слушая далее, незамеченный пошёл за уздечкой, которую с утра кинул на перекладину, а убрать забыл.
И когда вернулся, то продолжение разговора насторожило.
- Николай Гаврилыч, так она ведь – того…
- Чего – того?
- Так дурочка…
- Тьфу ты, опять за своё. Тебе, говорю, какая разница?
- Так бабы…
- Я тебя ещё уговаривать буду?
- Да не… Я согласный.
- Согласный он. Тьфу… Аж голова заболела.
Голос хозяина удалялся. Митька выглянул из своей коморки – помещик ушёл, Демьян двинулся в направлении дальней кучи соломы. Митька услышал его недовольное бурчание.
- Они потом топятся, а я выхожу виноватый. Оно мне надо? Жениться! Сам бы женился. Тьфу.
«Дурочка… Кого тут они женить надумали?»
На сердце легла тревога.
Вечером Маруся, как заправская хозяйка, накрывала на стол. Уже не на голые доски, а на белую льняную скатерть. Теперь их три. Две обычные, сменяют друг друга по мере загрязнения, третья – праздничная, с вышитыми узорами по краям. Третья пока лежит в старом сундуке – ждёт гостей. Только кто к ним придёт? Может, напрасно ждёт?
Сундук остался от прежних хозяев – от деда с бабкой. Нюра ходила к ним на могилки, убиралась там. Сказала, что теперь это их родные могилки. Потому что так положено.
Бабку звали Лукерья, деда – Макар.
От Лукерьи и Макара им ещё достался деревянный стол, длинные лавки, тянущиеся вдоль стен, и кое-какие тряпки. Лукерья с Макаром, видать, были не крепко богатые.
Ещё какие-то инструменты лежали в сарае, но ими Маруся не интересовалась. Они Митькины.
Девочка достала хлеб, завёрнутый в чистое полотенце. Его бабуля пекла на целую неделю. Ох, какой вкусный запах стоял тогда в доме! А сам хлеб ещё вкусней, особенно когда только что из печки - горячий, мягкий, с хрустящей корочкой.
Маруся думает, что бабушкин хлеб – это самое вкусное, что есть на свете. После хлеба идёт земляника, потом пряники в виде зайчиков. Их Маруся ела, когда жила у Лидии Ивановны и Танечки. А после пряников уже всё остальное.
Входная дверь скрипнула.
Маруся от печки глянула кто пришёл. Митька.
- Ольга где? – вместо приветствия спросил он.
- Я её в сад отвела.
Молча вышел. Что это с ним?
Но раздумывать особо некогда. Маруся схватила ухват и полезла в печку за щами. Тут не до Митьки. Тут надо сосредоточиться. А то бывало уже, переворачивала тяжёлый чугунок, расплёскивала всю еду.
- А бабуля с Ксеней ещё не пришли? – снова Митька. А Маруся так сосредоточилась, что не услышала.
- Они за поросёнком пошли.
- Покупать?
- Ага… К каким-то Назаровым…
Ох, как Марусе хотелось с ними. Чтобы самой выбрать. Но стерпела. Она за хозяйку, надо на стол накрывать. А то проголодались все. А поросёнка и без неё выберут.
Маруся только вслед попросила, чтобы хвостик был закручен… У поросёнка…
- К Ольге никто не приходил?
- К кому?
- Никто к нам не приходил?
- Не-е… Стеша только.
- Стеша?.. – Митька задумался. – Она сейчас дома?
- Дома… В саду, если тётка Фетимья ещё не…
- Пойдём… Как вы там с ней через забор переговариваетесь?
Маруся захлопала глазищами на Митьку.
- К Стеше пойдём?
- Ну да… Спросить кое-что надо.
Обрадованная Маруся оставила чугунок со щами, пока Митька не передумал. Ей давно уже хотелось поближе познакомить его и Стешу, но Митька никак не интересовался её подругой. А тут сам!
- Пойдём, - заторопилась она.
К нужному месту была уже протоптана тропинка.
- Стеша, - позвала в дыру.
- Что? – тут же откликнулись с другой стороны, и в дыре моргнул светлый глаз. – Ой! – раздалось растерянное, когда вместо Стеши обнаружился хмурый Митька.
Тот не стал заглядывать в щели, подтянулся на цыпочках, заглянул поверх плетня.
- Стеш, ты Демьяна знаешь?
- Какого Демьяна?
- Который на конюшне работает. Сутулый такой…
- Страшный?
- Ну… может, и страшный.
- Знаю…
- А он был женат?
- Кто?
- Демьян… - Митькино терпение едва держалось в нужных пределах.
- Был… А зачем тебе?
- Надо.
- А-а… Недавно Настя, его жена, утопилась… Красивая была. Бабы говорят, что сама в омут нырнула.
- А… чего это она?
- Не знаю… Бабы говорят, что от красоты… Я не поняла.
Митька кинул быстрый взгляд на Ольгу. Сидела она недалеко от забора.
- Ладно… Понял.
Но тут во дворе раздался истеричный визг.
- Поросёночек, - закричала в восторге Маруся и побежала встречать первого питомца.
- Бабы, молочка не найдётся?.. Кружечку?
Нюра поила своего самого маленького телёнка, обернулась посмотреть, кому там ещё пить захотелось.
Демьян… Пьянчужка из Митькиной конюшни. Отвернулась. Молока у неё не осталось, последнее телёнок допивал.
- Иди-ка отсюда, пока скребком по темечку не тюкнула, - совсем уж негостеприимно встретила мужика Нюрина напарница бабка Улита. Вдвоём они работали в помещичьем телятнике.
- И за что это, мне интересно, ты по темечку бить собралась? – в голосе Демьяна зазвучала неприкрытая обида, Нюре даже стало его жалко.
- За всё хорошее, - бабка Улита не прониклась сочувствием, напротив, намахнулась своим скребком. – Иди отсюдава, Ирод.
Демьян с досадой матюкнулся и вышел.
- И вправду, Улит, что это ты на него так? Может, человек с утра не евши.
Демьян, конечно, мужичонка никудышний, но так тоже не дело. Нюра не любила, когда людей напрасно обижали.
Улита оставила свой скребок, села на низкую скамейку, вздохнула.
- Разве это человек? Так… хуже скотины… Настю жалко.
Нюра оставила телёнка, села рядом.
- Обидел? Девку-то? Настю?
- Погубил… Вместе с хозяином обманом женили и со свету сжили… Утопилась Настя… Такая красавица была. А бесталанная, видать. Не принесла красота счастья. Сироткой у нас тут бегала. Махонькая ещё прибилась к поместью, здесь и росла… На свою беду… Работала… Жила с девками в прядильне. А как подрастать стала, так крепко захорошела. Что цветочек аленький распустилась. Чуяли мы, что не к добру. Наш-то барин, слыхала небось, до девок шибко охоч. Даже слух прошёл, что городскими, которые даже из дворянских семей, не шибко боялся пользоваться. Может только, брешут… У дворянских-то девок мамки, няньки, гувернантки, разве они в обиду дадут? А нашим житья не стало… Как какая подрастёт, да в силу войдёт, так барин тут как тут. Караулит уже, чтобы кто случаем не опередил… Такая вот наша крепостная долюшка. Ты, я слышала, свободная?
- Да, - часто закивала Нюра головой. Вольной грамоты у неё не было, вот и кивала, как можно утвердительней. – Меня помещик отпустил, потому как я старая уже стала.
- Во-во… Тоже взяли моду на старости лет отпускать на все четыре стороны. Подыхай от голоду и холоду под любым кустом.
- Не-е, я сама ушла…
- И девки твои вольные?
- Все вольные, - не моргнув глазом соврала Нюра.
- Вот и Настя была вольная. Сама по себе была. Потому-то хваткие ручки барина долго до неё не дотягивались. Это с нами-то, с крепостными, можно по-всякому… Сама как вспомню… Я же красивая была когда-то… А старый помещик тоже ходок был по бабьей части… Дед нашего-то Николая Гаврилыча, получается… Да и отец его… Так-то, вроде не злые… Чтобы искалечить – не, того не позволяют себе. И не бьют почти… Разве, когда озлятся на что-нибудь… Но с кем не бывает? А за просто так – не-ет. И не продают как попало… Крепко страшно, когда дитё родное у матери вырывают, да продают какому-нибудь лиходею… Так что нам жаловаться особо не на что. Только вот с девками балует… А не каждая девка это стерпит. Девки тоже разные бывают.
Нюра этому рассказу не удивилась. Заметила уже, как зубоскалит помещик с красивыми крестьянками.
- Ну, а Настя? – направила убежавшие мысли Улиты к первоначальной теме.
- А Настю замуж выдали. Вот за этого охламона. Обманули девку, наплели с три короба, мол, мужем он тебе не будет, а будет заступником. Будешь замужняя, отстанут кобели-то. А надо сказать, что парни мимо Насти спокойно не проходили. Сирота ведь, заступиться некому. Вот и нашла заступника.
- И что? – никак не могла понять Нюра.
- А то, что стала Настя сразу после замужества и сама крепостной. Обманули девку. И тот её сразу к себе поволок. Мол, теперь уже не отвертишься. Теперь обязана выполнять всё, что я тебе прикажу. Я твой хозяин.
- А заступник?
- А заступник помогал волочить…
Бабка Нюра покачала головой… Обидно-то как.
- Неужто никто ей заранее не подсказал?
- Так никто и не знал. Они быстро состряпали это дело… И потом… никто не знает, что у них там произошло… Только наутро оказалось, что пропала девка. Нигде нет. Я уж подумала, что сбежала куда подальше… Не… не сбежала… Нашли…
Домой Нюра возвращалась задумчивая. И печальная. Жалко девок. Жалко Настю.
- Нюр, постой!
Оглянулась – управляющий догоняет.
- Знаешь, где Зелёный Кут?
- Знаю… Довелось мимо проходить.
- Дня через три пойдёшь туда за телятами. У помещика Гаврилкина купили пятерых штук новой породы.
- Одна? - испугалась Нюра. Вроде не в том уже возрасте, чтобы за телятами по полям скакать.
- Да хоть со своими. С Ксеней да с Митькой.
- Когда иттить-то?
- Скажу потом. Дня через три готовься.
- Ладно…
Дальше пошла ещё задумчивей.
Митька не раз натыкался на него спящего, обходил стороной. А потом догадался, что Демьян часто пьяный.
Пьяниц Митька никак не уважал. Поэтому с Демьяном не сдружился.
После раздачи коней Митька выводил на луг оставшихся, треножил их и возвращался чистить конюшни. К этому времени Степан часто уезжал куда-нибудь с хозяином, Демьян храпел в каком-нибудь углу, а он, наведя чистоту в загонах, с уздечкой в руках подходил к Чалому.
Для этого случая у него в кармане всегда лежала горбушка хлеба, ждала своего часа. Ждал этого часа и сам Чалый, догадался уже, для чего от Митьки всегда вкусно пахнет этими самыми горбушками.
После приветствия и угощения, Митька неумело натягивал на добрую морду коня уздечку, а потом выводил Чалого на просторы конюшенного двора, оглядывался по сторонам. Если никого не было, можно было начинать обучение.
Перво-наперво – запрыгнуть на коня. А это уже непросто. Митька поначалу подводил Чалого к какой-нибудь повозке и оттуда забирался на высокую спину, но потом стало стыдно. Он видел, как ловко запрыгивает Степан, видел, как деревенские пацаны птицами взлетают на коней, начал пробовать сам.
Хорошо, что никто не видел. Хорошо, что бабка с девками не видела, как он пару раз перелетал через спину коня на другую сторону.
Чалый видел, косил перламутровым глазом и терпеливо ждал, пока маленький наездник наконец займёт нужное положение.
Наверху поначалу было страшно. А уж когда Чалый трогался даже шагом, Митька хватался руками и ногами за всё, что подворачивалось под эти самые руки и ноги.
Но время шло, и спина четвероного друга становилось всё более надёжной, а любовь и благодарность к Чалому только росла.
Вскоре Митька гонял на коне не хуже любого деревенского пацана, и теперь уже ему хотелось, чтобы бабка с девками на него посмотрели. Но случай никак не подворачивался.
Зато случай подвернулся подслушать чужой разговор, который поначалу показался ему неинтересным и никак его не касающимся, потом серьёзно обеспокоил, а вдруг всё же касающийся?
Как-то пополудни развешивал Митька по крючкам хомуты и уздечки в специальной для этого дела маленьком коморке. В конюшне никого. Так ему показалось сначала, но потом послышался голос барина.
- Опять дрыхнешь? Смотри, отведаешь у меня кнута.
- Да не… Я только на минуточку. С раннего утра на ногах, - суетливо захрипел голос Демьяна.
- Никого нет?
- Не-е, я один туточки.
Митька постоял нерешительно – может выйти? А потом махнул рукой. Коли надо будет – позовут. И снова занялся уздечками.
- Я тут надумал тебя женить.
- Николай Гаврилыч, опять? Не хотца.
- А тебе какая разница?
- Да так-то, конечно, никакой.
- Ну вот, значит, договорились.
- Так оно… как бы это сказать…
- Ну, говори, чего телишься?
- Так я и говорю… Бабы на меня крепко злые… За Настьку-то.
- Ну и пусть злятся. Тебе-то что?
- Так… конечно… Только…
- Штоф вина…
Митька поморщился. Женитьба не вызывала у него никаких положительных эмоций. Зачем они все женятся – было непонятно. А уж от женитьбы Демьяна вовсе подташнивало, поэтому, не слушая далее, незамеченный пошёл за уздечкой, которую с утра кинул на перекладину, а убрать забыл.
И когда вернулся, то продолжение разговора насторожило.
- Николай Гаврилыч, так она ведь – того…
- Чего – того?
- Так дурочка…
- Тьфу ты, опять за своё. Тебе, говорю, какая разница?
- Так бабы…
- Я тебя ещё уговаривать буду?
- Да не… Я согласный.
- Согласный он. Тьфу… Аж голова заболела.
Голос хозяина удалялся. Митька выглянул из своей коморки – помещик ушёл, Демьян двинулся в направлении дальней кучи соломы. Митька услышал его недовольное бурчание.
- Они потом топятся, а я выхожу виноватый. Оно мне надо? Жениться! Сам бы женился. Тьфу.
«Дурочка… Кого тут они женить надумали?»
На сердце легла тревога.
Глава 62
Вечером Маруся, как заправская хозяйка, накрывала на стол. Уже не на голые доски, а на белую льняную скатерть. Теперь их три. Две обычные, сменяют друг друга по мере загрязнения, третья – праздничная, с вышитыми узорами по краям. Третья пока лежит в старом сундуке – ждёт гостей. Только кто к ним придёт? Может, напрасно ждёт?
Сундук остался от прежних хозяев – от деда с бабкой. Нюра ходила к ним на могилки, убиралась там. Сказала, что теперь это их родные могилки. Потому что так положено.
Бабку звали Лукерья, деда – Макар.
От Лукерьи и Макара им ещё достался деревянный стол, длинные лавки, тянущиеся вдоль стен, и кое-какие тряпки. Лукерья с Макаром, видать, были не крепко богатые.
Ещё какие-то инструменты лежали в сарае, но ими Маруся не интересовалась. Они Митькины.
Девочка достала хлеб, завёрнутый в чистое полотенце. Его бабуля пекла на целую неделю. Ох, какой вкусный запах стоял тогда в доме! А сам хлеб ещё вкусней, особенно когда только что из печки - горячий, мягкий, с хрустящей корочкой.
Маруся думает, что бабушкин хлеб – это самое вкусное, что есть на свете. После хлеба идёт земляника, потом пряники в виде зайчиков. Их Маруся ела, когда жила у Лидии Ивановны и Танечки. А после пряников уже всё остальное.
Входная дверь скрипнула.
Маруся от печки глянула кто пришёл. Митька.
- Ольга где? – вместо приветствия спросил он.
- Я её в сад отвела.
Молча вышел. Что это с ним?
Но раздумывать особо некогда. Маруся схватила ухват и полезла в печку за щами. Тут не до Митьки. Тут надо сосредоточиться. А то бывало уже, переворачивала тяжёлый чугунок, расплёскивала всю еду.
- А бабуля с Ксеней ещё не пришли? – снова Митька. А Маруся так сосредоточилась, что не услышала.
- Они за поросёнком пошли.
- Покупать?
- Ага… К каким-то Назаровым…
Ох, как Марусе хотелось с ними. Чтобы самой выбрать. Но стерпела. Она за хозяйку, надо на стол накрывать. А то проголодались все. А поросёнка и без неё выберут.
Маруся только вслед попросила, чтобы хвостик был закручен… У поросёнка…
- К Ольге никто не приходил?
- К кому?
- Никто к нам не приходил?
- Не-е… Стеша только.
- Стеша?.. – Митька задумался. – Она сейчас дома?
- Дома… В саду, если тётка Фетимья ещё не…
- Пойдём… Как вы там с ней через забор переговариваетесь?
Маруся захлопала глазищами на Митьку.
- К Стеше пойдём?
- Ну да… Спросить кое-что надо.
Обрадованная Маруся оставила чугунок со щами, пока Митька не передумал. Ей давно уже хотелось поближе познакомить его и Стешу, но Митька никак не интересовался её подругой. А тут сам!
- Пойдём, - заторопилась она.
К нужному месту была уже протоптана тропинка.
- Стеша, - позвала в дыру.
- Что? – тут же откликнулись с другой стороны, и в дыре моргнул светлый глаз. – Ой! – раздалось растерянное, когда вместо Стеши обнаружился хмурый Митька.
Тот не стал заглядывать в щели, подтянулся на цыпочках, заглянул поверх плетня.
- Стеш, ты Демьяна знаешь?
- Какого Демьяна?
- Который на конюшне работает. Сутулый такой…
- Страшный?
- Ну… может, и страшный.
- Знаю…
- А он был женат?
- Кто?
- Демьян… - Митькино терпение едва держалось в нужных пределах.
- Был… А зачем тебе?
- Надо.
- А-а… Недавно Настя, его жена, утопилась… Красивая была. Бабы говорят, что сама в омут нырнула.
- А… чего это она?
- Не знаю… Бабы говорят, что от красоты… Я не поняла.
Митька кинул быстрый взгляд на Ольгу. Сидела она недалеко от забора.
- Ладно… Понял.
Но тут во дворе раздался истеричный визг.
- Поросёночек, - закричала в восторге Маруся и побежала встречать первого питомца.
Глава 63
- Бабы, молочка не найдётся?.. Кружечку?
Нюра поила своего самого маленького телёнка, обернулась посмотреть, кому там ещё пить захотелось.
Демьян… Пьянчужка из Митькиной конюшни. Отвернулась. Молока у неё не осталось, последнее телёнок допивал.
- Иди-ка отсюда, пока скребком по темечку не тюкнула, - совсем уж негостеприимно встретила мужика Нюрина напарница бабка Улита. Вдвоём они работали в помещичьем телятнике.
- И за что это, мне интересно, ты по темечку бить собралась? – в голосе Демьяна зазвучала неприкрытая обида, Нюре даже стало его жалко.
- За всё хорошее, - бабка Улита не прониклась сочувствием, напротив, намахнулась своим скребком. – Иди отсюдава, Ирод.
Демьян с досадой матюкнулся и вышел.
- И вправду, Улит, что это ты на него так? Может, человек с утра не евши.
Демьян, конечно, мужичонка никудышний, но так тоже не дело. Нюра не любила, когда людей напрасно обижали.
Улита оставила свой скребок, села на низкую скамейку, вздохнула.
- Разве это человек? Так… хуже скотины… Настю жалко.
Нюра оставила телёнка, села рядом.
- Обидел? Девку-то? Настю?
- Погубил… Вместе с хозяином обманом женили и со свету сжили… Утопилась Настя… Такая красавица была. А бесталанная, видать. Не принесла красота счастья. Сироткой у нас тут бегала. Махонькая ещё прибилась к поместью, здесь и росла… На свою беду… Работала… Жила с девками в прядильне. А как подрастать стала, так крепко захорошела. Что цветочек аленький распустилась. Чуяли мы, что не к добру. Наш-то барин, слыхала небось, до девок шибко охоч. Даже слух прошёл, что городскими, которые даже из дворянских семей, не шибко боялся пользоваться. Может только, брешут… У дворянских-то девок мамки, няньки, гувернантки, разве они в обиду дадут? А нашим житья не стало… Как какая подрастёт, да в силу войдёт, так барин тут как тут. Караулит уже, чтобы кто случаем не опередил… Такая вот наша крепостная долюшка. Ты, я слышала, свободная?
- Да, - часто закивала Нюра головой. Вольной грамоты у неё не было, вот и кивала, как можно утвердительней. – Меня помещик отпустил, потому как я старая уже стала.
- Во-во… Тоже взяли моду на старости лет отпускать на все четыре стороны. Подыхай от голоду и холоду под любым кустом.
- Не-е, я сама ушла…
- И девки твои вольные?
- Все вольные, - не моргнув глазом соврала Нюра.
- Вот и Настя была вольная. Сама по себе была. Потому-то хваткие ручки барина долго до неё не дотягивались. Это с нами-то, с крепостными, можно по-всякому… Сама как вспомню… Я же красивая была когда-то… А старый помещик тоже ходок был по бабьей части… Дед нашего-то Николая Гаврилыча, получается… Да и отец его… Так-то, вроде не злые… Чтобы искалечить – не, того не позволяют себе. И не бьют почти… Разве, когда озлятся на что-нибудь… Но с кем не бывает? А за просто так – не-ет. И не продают как попало… Крепко страшно, когда дитё родное у матери вырывают, да продают какому-нибудь лиходею… Так что нам жаловаться особо не на что. Только вот с девками балует… А не каждая девка это стерпит. Девки тоже разные бывают.
Нюра этому рассказу не удивилась. Заметила уже, как зубоскалит помещик с красивыми крестьянками.
- Ну, а Настя? – направила убежавшие мысли Улиты к первоначальной теме.
- А Настю замуж выдали. Вот за этого охламона. Обманули девку, наплели с три короба, мол, мужем он тебе не будет, а будет заступником. Будешь замужняя, отстанут кобели-то. А надо сказать, что парни мимо Насти спокойно не проходили. Сирота ведь, заступиться некому. Вот и нашла заступника.
- И что? – никак не могла понять Нюра.
- А то, что стала Настя сразу после замужества и сама крепостной. Обманули девку. И тот её сразу к себе поволок. Мол, теперь уже не отвертишься. Теперь обязана выполнять всё, что я тебе прикажу. Я твой хозяин.
- А заступник?
- А заступник помогал волочить…
Бабка Нюра покачала головой… Обидно-то как.
- Неужто никто ей заранее не подсказал?
- Так никто и не знал. Они быстро состряпали это дело… И потом… никто не знает, что у них там произошло… Только наутро оказалось, что пропала девка. Нигде нет. Я уж подумала, что сбежала куда подальше… Не… не сбежала… Нашли…
Домой Нюра возвращалась задумчивая. И печальная. Жалко девок. Жалко Настю.
- Нюр, постой!
Оглянулась – управляющий догоняет.
- Знаешь, где Зелёный Кут?
- Знаю… Довелось мимо проходить.
- Дня через три пойдёшь туда за телятами. У помещика Гаврилкина купили пятерых штук новой породы.
- Одна? - испугалась Нюра. Вроде не в том уже возрасте, чтобы за телятами по полям скакать.
- Да хоть со своими. С Ксеней да с Митькой.
- Когда иттить-то?
- Скажу потом. Дня через три готовься.
- Ладно…
Дальше пошла ещё задумчивей.
