Я неопределённо помахала рукой в воздухе. Дескать, само как-то в голову вколотилось, когда я приложилась ею о пол при падении.
– А ты сама? – укоризненно напомнила Молька, оторвавшись от созерцания своей новой причёски. – Тётушка, у тебя волосы мокрые. Простудишься.
Я провела рукой по голове. И правда, косы влажные ещё.
– Да ничего, – отмахнулась я. – Мне не привыкать. Лучше сохраним заряд артефакта на следующий раз. Неизвестно ещё, когда я заново научусь их заряжать.
– Нет уж, – Молька нахмурилась, сложив руки на груди, и вдруг стала похожа на маленькую наседку. – Если ты заболеешь, мне придётся тебя выхаживать. И доктору платить. А это дорого. Садись, тебя высушу я.
Я улыбнулась про себя. Как это мило – ребёнок заботится о тётушке, которая ещё пару часов назад была для неё источником страха и вечных упрёков. Молька протянула руку к артефакту, но я её остановила:
– Дай-ка я сама попробую. Хочу запомнить.
Она кивнула и вручила мне глиняный кругляш.
Я повторила её движение – провела кончиками пальцев слева направо, полукругом по часовой стрелке. Артефакт отозвался сразу, из него потянуло тёплым воздухом. Я осторожно водила им вдоль одной косы, потом другой, чувствуя, как влага уходит, а волосы становятся лёгкими. Потом отдала артефакт Мольке. Пусть почувствует себя нужной.
Распустив косы, я провела по ним щёткой. От влаги они закучерявились. Волосы – длинные, густые, с красивым каштановым отливом, – пожалуй, были главным достоянием Вельты Брандт. Настоящим богатством.
– Ты очень красивая, – торжественно сказала Молька, глядя на меня почти с любовью.
– А стану ещё лучше, – улыбнулась я. – Кстати, о докторе. Ты ведь кого-то позвала, когда мне стало плохо.
Молька кивнула:
– Доктора Форфензее, лекаря, – подтвердила она. – Но он спал. Опять его, наверное, пациенты напоили.
– И сколько он так спит обычно, не знаешь?
Девочка пожала плечами:
– Когда полдня, когда пару часов.
Только доктора-алкоголика нам не хватало. Надеюсь, с похмелья ему не захочется тащиться в грязную лавку не особо платёжеспособной пациентки.
И только я об этом подумала, как снизу донёсся голос:
– Фрава Брандт! Я здесь!
Доктор Форфензее, подтвердила Молька виноватым кивком.
– Иду! – крикнула я в ответ, немного дав петуха.
Почему-то от звуков голоса лекаря я вся зачесалась. Очевидно, лечиться Вельта Брандт любила не больше, чем мыться.
В лавке, с заметным любопытством крутя головой по сторонам, стоял высокий худощавый мужчина, уже не молодых, но ещё не преклонных лет. Одет он был в... скажем так, длинный чёрный сюртук с полами, как у фрака. Пышное жабо подпирало острый кадык, а из кружевных манжет торчали бледные руки с тонкими пальцами, настолько длинными и подвижными, что казалось, будто лекарь постоянно считывает ими некие воздушные флюиды.
Короткие… бриджи?... переходили в… гольфы? Туфли на каблуке были украшены пряжками с квадратными самоцветами или стекляшками.
Волосы лекарь уложил в крысиный хвостик, на высоком лбу красовались глубокие залысины.
– О моя прекрасная пава! – воскликнул Форфензее, увидев меня на лестнице. При этом у меня ощутимо зазвенело в ушах, а лицо ощутимо перекосило без всякого апоплексического удара. – Душистый цветок моего сердца! Вы меня звали? На что жалуетесь?
– Уже ни на что, – дипломатично сообщила я. – Ложная тревога... э-э-э... голова разболелась.
Форфензее с упрёком пропел что-то в стиле: «голова, конечно, предмет тёмный и исследованию не подлежит, но не могли бы вы проследовать в спальню и, как полагается, прилечь на постель и расстегнуть корсет». При этом лекарь плотоядно ощупывал взглядом обильную грудь Вельты Брандт в вырезе блузы.
– Пожалуй… нет, – отказалась я, усевшись на уже ставший родным стул.
Форфензее немного огорчился и покачал головой. Однако потом жестом фокусника извлёк из саквояжа нечто, напоминающее стетоскоп (который для меня был подсвечен уже привычным голубоватым сиянием, выдававшим особый артефакт). Доктор с большой готовностью приложил его к моей груди и склонился над ней сам, так что мне пришлось немного изогнуться.
– О дивная фрава Брандт, – пропыхтел Форфензее из неудобной позы. – Вы благоухаете как роза.
Я с трудом сдержала удивлённо-чесночный «ик». Но догадалась, что мои миазмы теряются на фоне перегарного выхлопа лекаря. Потом, однако, выяснилось, что доктор говорит о запахе лаванды.
– Вы здоровы и прекрасны как всегда, – расшаркался Форфензее и уставился на меня в ожидании.
«Да? А аритмия не в счет? Вот же как… некстати», – подумала я, понимая, что доктору нужно заплатить.
Выбрасывать на ветер полсеребрушки не хотелось. Я рассчитывала потратить монетку в трактире, чтобы себя, как говорится, показать и на других посмотреть.
– Э-э-э... Любезнейший доктор, – протянула я. – Как раз в связи с недомоганием... определённые издержки... временная потеря работоспособности... Вы не могли бы записать стоимость визита на мой счёт? Я непременно рассчитаюсь в самом ближайшем будущем.
К моему огромному удивлению, Форфензее просто таки засиял от радости:
– Ах фрава Брандт, моя лукавая фея! Вы наконец снизошли до меня, госпожа искусительница! – возопил он, ласково грозя мне длинным бледным пальцем. – Тогда с вас ужин с вином и… десертом, моя милая очаровательница. Я же говорил, что вы не устоите пред моими чарами!
Тщательно сдерживаемый «ик» наконец вырвался наружу. Это во что я сейчас влипла? Чего наобещала?
– Господин Форфензее, – возмущённо начала я, – вы не так меня поняли...
Но доктор, подпрыгивая словно кузнечик-переросток, уже доскакал до двери и, помахав на прощание, исчез в сумерках улицы.
– Ложки-матрёшки! – вырвалось у меня. – И что теперь делать? Он что, действительно будет ждать, что я накрою ему поляну и предложу ву ле ву куше авек муа? (*не хотите ли переспать? франц.)
Нд-а. На каждую красоту найдётся свой ценитель. Так говаривал мой сосед Михаил Михайлович Кропоткин, присасываясь к моей морщинистой ручке у нашего подъезда после прогулки с собачкой Жулей. Михаил Михайлович был вдов, и во мне, как я догадывалась, его привлекала моя трёхкомнатная квартира.
– А что такое «вуля ву куше»? – заинтересовалась подслушавшая нас Молька.
Ну почему дети всегда лучше всего запоминают то, что им запоминать не по возрасту?
– Это значит, что мы сегодня идём в трактир, – сказала я, с помощью глубокого дыхания стараясь успокоиться после визита доктора.
– Ура! – завопил ребёнок. – Мне чур сосиску! Две!
– Три, если съешь, – пообещала я.
– А я одну домой заберу!
Ну вот. Первый, можно сказать, выход в свет. Расточительно, конечно, но мне в любом случае придётся продать что-то из артефактов. А всякого рода заведения общественного питания – это лучшее место для налаживания социальных связей.
Мне нужны люди. Люди со знаниями. Люди, которых можно нанять на мелкую подработку. У которых можно попросить об услуге. Не факт, что я встречусь с ними в трактире, в который ходила Вель, но с чего-то же нужно начинать. Необходимы связи, которых у Вельты почему-то не было.
К сожалению, Молька не смогла припомнить ни одного друга или хорошего приятеля тёти. Был некий герн Бренц, с которым госпожа артефакторша любила выпивать. В результате осторожных расспросов выяснилось, что с ним тётушку связывали чистые, целомудренные алкогольные отношения: посидеть, поуважать друг друга и разойтись без всяких там «десертов».
А ещё госпожа Брандт неожиданно оказалась... вдовой. Подробности смерти герна Брандта Молька рассказывать не захотела, а расстроилась и при упоминании дяди чуть ли не расплакалась. Я оставила её в покое.
Вдова. Надо же. Поставила себе мысленную пометочку: найти документы Вель. Свидетельство о браке, например. О смерти мужа. Бумаги на дом. Завещание, в конце концов.
Хотелось поскорее заработать денег. Рассчитаться с любвеобильным доктором, купить краску для стен и моющие средства. А там посмотрим.
Прежде чем отправиться в трактир, я закипятила воду в кастрюле и перелила её в большой глиняный, только что отмытый до первоначального цвета кувшин.
Поймала себя на мысли, что с удовольствием хлебнула бы кипятка. Просто вот взяла бы и с остервенением выхлебала кувшин до дна. Чёрт бы побрал это похмелье. Разумеется, холодненькая водопроводная водичка манила и соблазняла гораздо больше. Но в её чистоте я сомневалась. В неочищенной воде без дезинфекции ещё тот зоопарк обитать может.
С трудом дождалась, когда вода немного остыла, и попила ещё. После обеда головная боль немного отступила, но очередной глоток принес слабость, головокружение и неустойчивость в ногах.
«Как же жаль, – досадовала я, – что мне не пришло в голову выпросить у доктора Фур-фур что-нибудь от извечной утренней болячки любителей горячительных напитков!»
И лекарство от давления не помешало бы. Ведь то, как я оказалась в теле Вельты, свидетельствовало об опасном состоянии, в котором она находилась. Да, сейчас мне было легче. Возможно, я, Валентина Измайлова, привнесла в умирающее тело немного своего здоровья. Не железного, но достаточно крепкого.
Однако выпивка, лишний вес и малоподвижный образ жизни ни к чему хорошему не приводят.
Как же мне плохо! Этак у нас прогулка сорвётся. Пара яиц в холодильном шкафчике осталась, конечно, а стратегические планы можно и отложить. Но не хочется сидеть дома. Мне нужно поскорее узнать, что это за город такой и какое место, чисто потенциально, я могу в нем занять. Ох, голова!
И тут до меня внезапно дошло. Мама дорогая! Учитывая, сколько воды я выпила, борясь с сушняком, у меня наверняка случился электролитический дисбаланс. Говоря нормальным языком – из организма вымылись необходимые ему соли. Да-да, потому и сердечко странно подёргивается.
Сероватая соль у Вельты хранилась в довольно грязной солонке. Молька поискала в кладовке, но других запасов не нашла.
Поборов брезгливость, я размешала ложечку соли в тёплой воде, подождала, пока осядут на дно мелкие вкрапления, и выпила сей лечебный нектар залпом. Почти сразу стало легче.
Но я знала, что список оздоровительных мероприятий нужно расширить. Хорошо бы достать озёрной или вулканической соли. Там больше минералов и есть необходимые для меня калий и магний.
Впрочем, мечтать не вредно. И вообще, вот сейчас как раз меня с новой силой может долбануть давление. Соль задерживает жидкость в организме, сердцу приходится качать больший объем крови по сосудам, и на них растёт нагрузка. Дилемма. Однако здесь наверняка есть какие-нибудь природные травяные средства для борьбы с гипертонией.
Я понятия не имела, что мне искать. Разве что у Вельты имелся какой-нибудь гипотензивный артефакт. Никогда не страдала от «полнокровия», скорее наоборот.
Молька сказала, что знает, где находится лавка травника. Но только сейчас она наверняка уже закрыта. Я решила, что буду пить воду по старому рецепту: один кристаллик соли под язык на четверть стакана. Сберегу электролиты и избавлюсь от обезвоживания.
Мы заперли лавку и двинулись по улице Девятихвостых лис. Лавочки на ней действительно закрывались. Владелица пекарни, приятная женщина лет сорока, очевидно, как раз та самая фрава Шмидт, вынесла остатки сегодняшней и вчерашней выпечки на наружный прилавок и распродавала её по одному-два медяка.
Увидев нас с мелкой, она бдительно прищурилась. Заговорила сначала не со мной, а с Молькой:
– Привет, Молли. Будешь булочку с изюмом? Утренняя, почти свежая.
Молька вопросительно подняла глаза на меня.
– Возьми, – разрешила я, лихорадочно соображая, где лежат деньги. Ах да, в потёртом кожаном кошеле, который висит на поясе.
Молька взяла у торговки большую булку-улитку.
Владелица пекарни наконец удостоила меня презрительным взглядом:
– А ты, Вельта... если узнаю, что ты опять у ребёнка хлеб отобрала, пожалуюсь в городской совет, – негромко проговорила торговка.
Я просто с лёгким недоумением на лице подняла брови, выудила медяк из кошелька и молча положила его на прилавок. На всякий случай опустила взгляд и проверила, правильную ли монету дала. Правильную, с профилем кудрявого дядьки.
Сказать в ответ было нечего. Лишь чувство вины от поступков госпожи Брандт отяготило меня ещё на пару тонн. Ну вот почему косячила она, а отвечать мне?
– Ешь булочку, – с умилением велела мелкой фрава Шмидт. Я заметила, что на медяк она покосилась с удивлением, но сделала вид, что так всё и задумывалось.
– Потом, – вежливо ответила Молька. – Мы с тётушкой хорошо пообедали, я не голодная. Я вашу булочку после трактира съем.
Мне только сейчас пришло в голову, что племянницу Вельты в трактир могут и не пустить. Но фрава Шмидт ничего вроде «И куда же ты тащишь несовершеннолетнего ребенка, падшая женщина?» не сказала, только с сомнением фыркнула.
– Молька, а тебе туда точно можно? – уточнила я, когда мы отошли от пекарни.
– Конечно, – мелкая украдкой выковыривала из булки изюм. – Я туда часто хожу. Трактирщик герн Бек не любит, когда посетители за столиками засыпают и места держат, и всех совсем пьяных выставляет на улицу. Это сейчас тепло стало, а зимой холодно, можно замерзнуть. Вот я и ходила тебя забирать. Ты же терпеть не можешь, когда тебе в лицо ледяной водой плещут. Зато просыпаешься – ненадолго, но до дома дойти хватает. Правда, ругаешься, – Молька чуть вздрогнула, перестав улыбаться. – Я, когда ты упала, тоже хотела тебе в лицо водой плеснуть, но побоялась. Ты очень страшно хрипела. Ты хорошо себя чувствуешь?
– Лучше, – уклончиво ответила я.
– Ура! – обрадовалась Молька.
Она бережно уложила за пазуху вязаной кофты (того еще перекошенного кошлатого дива) свою драгоценную булку и шла рядом со мной. Ну как шла... от избытка чувств то обегала вокруг меня, то пританцовывала, то принималась прыгать на одной ножке по большим булыжникам мостовой, стараясь не наступать на мелкие.
Я же жадно впитывала визуальную информацию.
Бергхайм торопился домой.
Лавочники сворачивали навесы, закрывали ставни. Из посудной лавки напротив вышел молодой парень в засаленном фартуке с тяжёлой связкой ключей, явный подневольный приказчик. Равнодушно кивнул Мольке и на меня посмотрел с тем же выражением, что и булочница: с брезгливость пополам с жалостью. Я машинально поправила платок на голове и одёрнула юбку. Чистую, между прочим, лучшую, что нашлась в шкафу.
Мимо прошла женщина с корзиной, прижимая к груди явно тяжелый узелок. На ней был видавший виды серый плащ, и чепец, из-под которого выбивались седые пряди. Она что-то буркнула в мою сторону, но я не разобрала слов. Молька дёрнула меня за рукав:
– Не обращай внимания, тётушка. Это тётушка Кёних, разменщица. Она на всех ворчит.
Двое молоденьких подмастерьев в кожаных фартуках, перепачканных чем-то чёрным, сажей или типографской краской, – дальше по улице виднелась табличка «Книгопечатание герна Краузе. Труд всей вашей жизни всего за один золотой» – тащили длинный стол, из которого то и дело выпадали набитые бумагой ящики.
Пожилой мужчина с метлой волок за собой тележку, доверху набитую мусором. Девушка лет шестнадцати в чепце горничной пронеслась мимо так быстро, что юбка задралась до самых подвязок. Мальчишки поставили стул и с удовольствием следили за ней взглядами, пока их не окликнул высунувшийся из дверей хозяин типографии.
– А ты сама? – укоризненно напомнила Молька, оторвавшись от созерцания своей новой причёски. – Тётушка, у тебя волосы мокрые. Простудишься.
Я провела рукой по голове. И правда, косы влажные ещё.
– Да ничего, – отмахнулась я. – Мне не привыкать. Лучше сохраним заряд артефакта на следующий раз. Неизвестно ещё, когда я заново научусь их заряжать.
– Нет уж, – Молька нахмурилась, сложив руки на груди, и вдруг стала похожа на маленькую наседку. – Если ты заболеешь, мне придётся тебя выхаживать. И доктору платить. А это дорого. Садись, тебя высушу я.
Я улыбнулась про себя. Как это мило – ребёнок заботится о тётушке, которая ещё пару часов назад была для неё источником страха и вечных упрёков. Молька протянула руку к артефакту, но я её остановила:
– Дай-ка я сама попробую. Хочу запомнить.
Она кивнула и вручила мне глиняный кругляш.
Я повторила её движение – провела кончиками пальцев слева направо, полукругом по часовой стрелке. Артефакт отозвался сразу, из него потянуло тёплым воздухом. Я осторожно водила им вдоль одной косы, потом другой, чувствуя, как влага уходит, а волосы становятся лёгкими. Потом отдала артефакт Мольке. Пусть почувствует себя нужной.
Распустив косы, я провела по ним щёткой. От влаги они закучерявились. Волосы – длинные, густые, с красивым каштановым отливом, – пожалуй, были главным достоянием Вельты Брандт. Настоящим богатством.
– Ты очень красивая, – торжественно сказала Молька, глядя на меня почти с любовью.
– А стану ещё лучше, – улыбнулась я. – Кстати, о докторе. Ты ведь кого-то позвала, когда мне стало плохо.
Молька кивнула:
– Доктора Форфензее, лекаря, – подтвердила она. – Но он спал. Опять его, наверное, пациенты напоили.
– И сколько он так спит обычно, не знаешь?
Девочка пожала плечами:
– Когда полдня, когда пару часов.
Только доктора-алкоголика нам не хватало. Надеюсь, с похмелья ему не захочется тащиться в грязную лавку не особо платёжеспособной пациентки.
И только я об этом подумала, как снизу донёсся голос:
– Фрава Брандт! Я здесь!
Доктор Форфензее, подтвердила Молька виноватым кивком.
– Иду! – крикнула я в ответ, немного дав петуха.
Почему-то от звуков голоса лекаря я вся зачесалась. Очевидно, лечиться Вельта Брандт любила не больше, чем мыться.
В лавке, с заметным любопытством крутя головой по сторонам, стоял высокий худощавый мужчина, уже не молодых, но ещё не преклонных лет. Одет он был в... скажем так, длинный чёрный сюртук с полами, как у фрака. Пышное жабо подпирало острый кадык, а из кружевных манжет торчали бледные руки с тонкими пальцами, настолько длинными и подвижными, что казалось, будто лекарь постоянно считывает ими некие воздушные флюиды.
Короткие… бриджи?... переходили в… гольфы? Туфли на каблуке были украшены пряжками с квадратными самоцветами или стекляшками.
Волосы лекарь уложил в крысиный хвостик, на высоком лбу красовались глубокие залысины.
– О моя прекрасная пава! – воскликнул Форфензее, увидев меня на лестнице. При этом у меня ощутимо зазвенело в ушах, а лицо ощутимо перекосило без всякого апоплексического удара. – Душистый цветок моего сердца! Вы меня звали? На что жалуетесь?
– Уже ни на что, – дипломатично сообщила я. – Ложная тревога... э-э-э... голова разболелась.
Форфензее с упрёком пропел что-то в стиле: «голова, конечно, предмет тёмный и исследованию не подлежит, но не могли бы вы проследовать в спальню и, как полагается, прилечь на постель и расстегнуть корсет». При этом лекарь плотоядно ощупывал взглядом обильную грудь Вельты Брандт в вырезе блузы.
– Пожалуй… нет, – отказалась я, усевшись на уже ставший родным стул.
Форфензее немного огорчился и покачал головой. Однако потом жестом фокусника извлёк из саквояжа нечто, напоминающее стетоскоп (который для меня был подсвечен уже привычным голубоватым сиянием, выдававшим особый артефакт). Доктор с большой готовностью приложил его к моей груди и склонился над ней сам, так что мне пришлось немного изогнуться.
– О дивная фрава Брандт, – пропыхтел Форфензее из неудобной позы. – Вы благоухаете как роза.
Я с трудом сдержала удивлённо-чесночный «ик». Но догадалась, что мои миазмы теряются на фоне перегарного выхлопа лекаря. Потом, однако, выяснилось, что доктор говорит о запахе лаванды.
– Вы здоровы и прекрасны как всегда, – расшаркался Форфензее и уставился на меня в ожидании.
«Да? А аритмия не в счет? Вот же как… некстати», – подумала я, понимая, что доктору нужно заплатить.
Выбрасывать на ветер полсеребрушки не хотелось. Я рассчитывала потратить монетку в трактире, чтобы себя, как говорится, показать и на других посмотреть.
– Э-э-э... Любезнейший доктор, – протянула я. – Как раз в связи с недомоганием... определённые издержки... временная потеря работоспособности... Вы не могли бы записать стоимость визита на мой счёт? Я непременно рассчитаюсь в самом ближайшем будущем.
К моему огромному удивлению, Форфензее просто таки засиял от радости:
– Ах фрава Брандт, моя лукавая фея! Вы наконец снизошли до меня, госпожа искусительница! – возопил он, ласково грозя мне длинным бледным пальцем. – Тогда с вас ужин с вином и… десертом, моя милая очаровательница. Я же говорил, что вы не устоите пред моими чарами!
Тщательно сдерживаемый «ик» наконец вырвался наружу. Это во что я сейчас влипла? Чего наобещала?
– Господин Форфензее, – возмущённо начала я, – вы не так меня поняли...
Но доктор, подпрыгивая словно кузнечик-переросток, уже доскакал до двери и, помахав на прощание, исчез в сумерках улицы.
– Ложки-матрёшки! – вырвалось у меня. – И что теперь делать? Он что, действительно будет ждать, что я накрою ему поляну и предложу ву ле ву куше авек муа? (*не хотите ли переспать? франц.)
Нд-а. На каждую красоту найдётся свой ценитель. Так говаривал мой сосед Михаил Михайлович Кропоткин, присасываясь к моей морщинистой ручке у нашего подъезда после прогулки с собачкой Жулей. Михаил Михайлович был вдов, и во мне, как я догадывалась, его привлекала моя трёхкомнатная квартира.
– А что такое «вуля ву куше»? – заинтересовалась подслушавшая нас Молька.
Ну почему дети всегда лучше всего запоминают то, что им запоминать не по возрасту?
– Это значит, что мы сегодня идём в трактир, – сказала я, с помощью глубокого дыхания стараясь успокоиться после визита доктора.
– Ура! – завопил ребёнок. – Мне чур сосиску! Две!
– Три, если съешь, – пообещала я.
– А я одну домой заберу!
Ну вот. Первый, можно сказать, выход в свет. Расточительно, конечно, но мне в любом случае придётся продать что-то из артефактов. А всякого рода заведения общественного питания – это лучшее место для налаживания социальных связей.
Мне нужны люди. Люди со знаниями. Люди, которых можно нанять на мелкую подработку. У которых можно попросить об услуге. Не факт, что я встречусь с ними в трактире, в который ходила Вель, но с чего-то же нужно начинать. Необходимы связи, которых у Вельты почему-то не было.
К сожалению, Молька не смогла припомнить ни одного друга или хорошего приятеля тёти. Был некий герн Бренц, с которым госпожа артефакторша любила выпивать. В результате осторожных расспросов выяснилось, что с ним тётушку связывали чистые, целомудренные алкогольные отношения: посидеть, поуважать друг друга и разойтись без всяких там «десертов».
А ещё госпожа Брандт неожиданно оказалась... вдовой. Подробности смерти герна Брандта Молька рассказывать не захотела, а расстроилась и при упоминании дяди чуть ли не расплакалась. Я оставила её в покое.
Вдова. Надо же. Поставила себе мысленную пометочку: найти документы Вель. Свидетельство о браке, например. О смерти мужа. Бумаги на дом. Завещание, в конце концов.
Хотелось поскорее заработать денег. Рассчитаться с любвеобильным доктором, купить краску для стен и моющие средства. А там посмотрим.
Глава 5
Прежде чем отправиться в трактир, я закипятила воду в кастрюле и перелила её в большой глиняный, только что отмытый до первоначального цвета кувшин.
Поймала себя на мысли, что с удовольствием хлебнула бы кипятка. Просто вот взяла бы и с остервенением выхлебала кувшин до дна. Чёрт бы побрал это похмелье. Разумеется, холодненькая водопроводная водичка манила и соблазняла гораздо больше. Но в её чистоте я сомневалась. В неочищенной воде без дезинфекции ещё тот зоопарк обитать может.
С трудом дождалась, когда вода немного остыла, и попила ещё. После обеда головная боль немного отступила, но очередной глоток принес слабость, головокружение и неустойчивость в ногах.
«Как же жаль, – досадовала я, – что мне не пришло в голову выпросить у доктора Фур-фур что-нибудь от извечной утренней болячки любителей горячительных напитков!»
И лекарство от давления не помешало бы. Ведь то, как я оказалась в теле Вельты, свидетельствовало об опасном состоянии, в котором она находилась. Да, сейчас мне было легче. Возможно, я, Валентина Измайлова, привнесла в умирающее тело немного своего здоровья. Не железного, но достаточно крепкого.
Однако выпивка, лишний вес и малоподвижный образ жизни ни к чему хорошему не приводят.
Как же мне плохо! Этак у нас прогулка сорвётся. Пара яиц в холодильном шкафчике осталась, конечно, а стратегические планы можно и отложить. Но не хочется сидеть дома. Мне нужно поскорее узнать, что это за город такой и какое место, чисто потенциально, я могу в нем занять. Ох, голова!
И тут до меня внезапно дошло. Мама дорогая! Учитывая, сколько воды я выпила, борясь с сушняком, у меня наверняка случился электролитический дисбаланс. Говоря нормальным языком – из организма вымылись необходимые ему соли. Да-да, потому и сердечко странно подёргивается.
Сероватая соль у Вельты хранилась в довольно грязной солонке. Молька поискала в кладовке, но других запасов не нашла.
Поборов брезгливость, я размешала ложечку соли в тёплой воде, подождала, пока осядут на дно мелкие вкрапления, и выпила сей лечебный нектар залпом. Почти сразу стало легче.
Но я знала, что список оздоровительных мероприятий нужно расширить. Хорошо бы достать озёрной или вулканической соли. Там больше минералов и есть необходимые для меня калий и магний.
Впрочем, мечтать не вредно. И вообще, вот сейчас как раз меня с новой силой может долбануть давление. Соль задерживает жидкость в организме, сердцу приходится качать больший объем крови по сосудам, и на них растёт нагрузка. Дилемма. Однако здесь наверняка есть какие-нибудь природные травяные средства для борьбы с гипертонией.
Я понятия не имела, что мне искать. Разве что у Вельты имелся какой-нибудь гипотензивный артефакт. Никогда не страдала от «полнокровия», скорее наоборот.
Молька сказала, что знает, где находится лавка травника. Но только сейчас она наверняка уже закрыта. Я решила, что буду пить воду по старому рецепту: один кристаллик соли под язык на четверть стакана. Сберегу электролиты и избавлюсь от обезвоживания.
Мы заперли лавку и двинулись по улице Девятихвостых лис. Лавочки на ней действительно закрывались. Владелица пекарни, приятная женщина лет сорока, очевидно, как раз та самая фрава Шмидт, вынесла остатки сегодняшней и вчерашней выпечки на наружный прилавок и распродавала её по одному-два медяка.
Увидев нас с мелкой, она бдительно прищурилась. Заговорила сначала не со мной, а с Молькой:
– Привет, Молли. Будешь булочку с изюмом? Утренняя, почти свежая.
Молька вопросительно подняла глаза на меня.
– Возьми, – разрешила я, лихорадочно соображая, где лежат деньги. Ах да, в потёртом кожаном кошеле, который висит на поясе.
Молька взяла у торговки большую булку-улитку.
Владелица пекарни наконец удостоила меня презрительным взглядом:
– А ты, Вельта... если узнаю, что ты опять у ребёнка хлеб отобрала, пожалуюсь в городской совет, – негромко проговорила торговка.
Я просто с лёгким недоумением на лице подняла брови, выудила медяк из кошелька и молча положила его на прилавок. На всякий случай опустила взгляд и проверила, правильную ли монету дала. Правильную, с профилем кудрявого дядьки.
Сказать в ответ было нечего. Лишь чувство вины от поступков госпожи Брандт отяготило меня ещё на пару тонн. Ну вот почему косячила она, а отвечать мне?
– Ешь булочку, – с умилением велела мелкой фрава Шмидт. Я заметила, что на медяк она покосилась с удивлением, но сделала вид, что так всё и задумывалось.
– Потом, – вежливо ответила Молька. – Мы с тётушкой хорошо пообедали, я не голодная. Я вашу булочку после трактира съем.
Мне только сейчас пришло в голову, что племянницу Вельты в трактир могут и не пустить. Но фрава Шмидт ничего вроде «И куда же ты тащишь несовершеннолетнего ребенка, падшая женщина?» не сказала, только с сомнением фыркнула.
– Молька, а тебе туда точно можно? – уточнила я, когда мы отошли от пекарни.
– Конечно, – мелкая украдкой выковыривала из булки изюм. – Я туда часто хожу. Трактирщик герн Бек не любит, когда посетители за столиками засыпают и места держат, и всех совсем пьяных выставляет на улицу. Это сейчас тепло стало, а зимой холодно, можно замерзнуть. Вот я и ходила тебя забирать. Ты же терпеть не можешь, когда тебе в лицо ледяной водой плещут. Зато просыпаешься – ненадолго, но до дома дойти хватает. Правда, ругаешься, – Молька чуть вздрогнула, перестав улыбаться. – Я, когда ты упала, тоже хотела тебе в лицо водой плеснуть, но побоялась. Ты очень страшно хрипела. Ты хорошо себя чувствуешь?
– Лучше, – уклончиво ответила я.
– Ура! – обрадовалась Молька.
Она бережно уложила за пазуху вязаной кофты (того еще перекошенного кошлатого дива) свою драгоценную булку и шла рядом со мной. Ну как шла... от избытка чувств то обегала вокруг меня, то пританцовывала, то принималась прыгать на одной ножке по большим булыжникам мостовой, стараясь не наступать на мелкие.
Я же жадно впитывала визуальную информацию.
Бергхайм торопился домой.
Лавочники сворачивали навесы, закрывали ставни. Из посудной лавки напротив вышел молодой парень в засаленном фартуке с тяжёлой связкой ключей, явный подневольный приказчик. Равнодушно кивнул Мольке и на меня посмотрел с тем же выражением, что и булочница: с брезгливость пополам с жалостью. Я машинально поправила платок на голове и одёрнула юбку. Чистую, между прочим, лучшую, что нашлась в шкафу.
Мимо прошла женщина с корзиной, прижимая к груди явно тяжелый узелок. На ней был видавший виды серый плащ, и чепец, из-под которого выбивались седые пряди. Она что-то буркнула в мою сторону, но я не разобрала слов. Молька дёрнула меня за рукав:
– Не обращай внимания, тётушка. Это тётушка Кёних, разменщица. Она на всех ворчит.
Двое молоденьких подмастерьев в кожаных фартуках, перепачканных чем-то чёрным, сажей или типографской краской, – дальше по улице виднелась табличка «Книгопечатание герна Краузе. Труд всей вашей жизни всего за один золотой» – тащили длинный стол, из которого то и дело выпадали набитые бумагой ящики.
Пожилой мужчина с метлой волок за собой тележку, доверху набитую мусором. Девушка лет шестнадцати в чепце горничной пронеслась мимо так быстро, что юбка задралась до самых подвязок. Мальчишки поставили стул и с удовольствием следили за ней взглядами, пока их не окликнул высунувшийся из дверей хозяин типографии.
