– Может обмануть?
– Может, – кивнул ребёнок. – Он тебя никогда не обманывал, потому что ты была хитрой. Но сейчас...
– Хм, – многозначительно протянула я. – Умное дитя, что ты предлагаешь?
– Ты иногда, прежде чем пойти к господину Птуссу, заходила к господину Фонге. Господин Фонге очень не любит господина Птусса и называет его старой, лживой, вшивой вороной.
– Н-да, и у него есть на это основания?
Молька пожала плечами. Она просто пересказывала чужие слова, но все эти взрослые игры казались ей непонятными и скучными. Я велела ей отвести меня к герну Фонге, который оказался оценщиком и брал за свои услуги по десять медяков за предмет, то есть четверть мелкой серебрушки.
– Ну-с, – констатировал оценщик, изучив артефакт. – Чаша короля Зигмара. При жизни он заказал таких... штук триста.
Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.
– Триста штук? Так много? Зачем ему понадобились триста чаш для женских слёз?
– А вы не знаете, фрава Брандт? – герн Фонге заметно удивился. – Он ведь был вашим коллегой, как никак, артефактором. А слёзы невинных дев – главный ингредиент приворотных зелий. Уж больно любвеобильным был король Зигмар. И в виду этого девиц в столице тогда осталось немного, он их всех…хм… не при ребенке. Годы брали свое, девицы уже не так охотно шли на контакт. Вот он и научился лепить чаши и посылал людей по всему королевству для сбора слёз.
– И сколько такая чаша может стоить?
– Смотря кому вы хотите её продать. Я, как вы, наверное, помните, артефакты не скупаю, я их только оцениваю.
– Хочу продать её... – решилась признаться я, – герну Птуссу.
– А, – оценщик пожевал губами. – Старый нетопырь жив ещё? Просите не менее семи золотых. Хотя чаша и старая, сейчас таких никто уже не делает. А девичьи слёзы остаются важным ингредиентом для приворотных. На вашем месте я бы вообще её не продавал.
Я вздохнула, и герн Фонге понимающе кивнул, проговорив:
– Впрочем, это ваше дело. Приносите на оценку артефакты собственного изготовления, дам вам скидку.
– Обязательно, – пообещала я оценщику, – так и сделаю.
– Мало, – грустно подвела итог Молька, когда мы вышли из «Точных весов».
– А ты действительно думала, что он стоит как тысяча алмазов? – усмехнулась я. – Зато если дела пойдут в гору, мы сможем выкупить Чашу. Впрочем, я уже делю шкуру неубитого медведя. Посмотрим, что скажет герн Птусс.
– Три золотых, – сказал герн Птусс. – Таки считайте это подарком. Я вообще не уверен, что это не подделка.
– Молли! – позвала я, решив посоветоваться с моей помощницей.
Но девочка замерла перед витриной у окна. В ней стояли прекрасные куклы. В одеждах, примерно времён нашего, так сказать, Людовика номер четырнадцать. С забавными фарфоровыми личиками, слегка удивлёнными и очень тщательно расписанными: розовый румянец, карминовые губки, брови ниточкой и даже пушистые ресницы из кусочков какого-то меха или щетины. Ткани, что пошли на их одежки, даже издали выглядели дорогими, а наряды искусно выполненными.
Я поняла, что Молька очень занята, и решила, что поборюсь со старым нетопырём в одиночку. Герн Птусс и вправду был похож на старую полысевшую птицу, только не на ворону, а скорее на стервятника. Выдающийся во всех отношениях крючковатый нос нависал над скошенным к шее подбородком. Чёрные глаза-буравчики прятались глубоко в глазницах под клокастыми бровями. Ими скупщик изучающе сверлил меня, грозя просверлить насквозь.
– А вы как-то сегодня иначе выглядите, фрава Брандт, – внезапно сказал торговец. – Только вот не пойму, в чём разница. Что-то… в лице… или в фигуре… или вообще…
– И не пытайтесь, – парировала я. – Женская загадка. А почему бы нам не проверить чашу, если вы сомневаетесь?
– Что ж, – гарпий пожал плечами, – приведите мне девицу, и пусть она поплачет в вашу ёмкость.
– Почему это должна делать я? Вы ведь сомневаетесь в артефакте, не я. Впрочем, моё дело предложить. Найду другого покупателя.
– Ха! – вызывающе буркнул герн Птусс, но в глазах промелькнуло что-то... опасение?
– Давайте её сюда, – велела я. – Есть у меня один человечек в Белом городе... Сейчас такую посуду ценят. Никто подобное уже не делает, а спрос на приворотные зелья...
– Пять золотых, и я беру её без проверки, – не выдержал гарпий.
– Восемь, и можете проверять.
– И проверю! Фоня!
На крик из двери в подсобные помещения явилась пышненькая, приземистая кучерявая особа. Шмыгнув не менее выдающимся, чем у герна Птусса, носом, она вопросительно произнесла:
– Папенька?
– Это моя дочь Фоня, – мог бы и не представлять. Плоть от плоти видна была, как говорится, не по паспорту, а по лицу. – Она сейчас заплачет, и мы-таки проверим вашу чашу, – торжественно сообщил мне гарпий.
– А об чём плакать, папенька? – деловито спросила Фоня.
– Откуда мне знать? Это всё ваши девичьи дела. Поплачь об счёте за твою будущую свадьбу, который мне уже принёс господин Зоннер, наш организатор и тамада. Я бы сам заплакал, но у меня уже не осталось слез.
Фоня послушно разрыдалась. Потоки слез потекли у неё по щекам, и герн Птусс собрал ее в крошечную склянку. Я ошеломлённо глядела на девицу, поражаясь, как ей удаётся так легко переходить от рыданий к улыбке и наоборот.
– Вот, глядите, – герн Птусс стоял над чашей, в которую на наших глазах вылил слёзы. – Ничего же не происходит. Подделка.
– А что должно происходить? – осторожно поинтересовалась подошедшая к прилавку Молька.
– Волшебные процессы. Перламутр и радуга, – пояснил гарпий, сам, кажется, весьма расстроенный.
– А вы уверены, что дело в чаше? – робко спросила я, глядя на Фоню.
– На что вы намекаете? – скупщик тоже перевёл взгляд на дочь и с подозрением проговорил: – Фоня?
Девица снова зарыдала, но уже натурально. На макушке у герна Птусса, словно перья, поднялись чёрные с серебром пучки волос.
– Фоня! – завопил он. – Как ты могла? Нельзя было потерпеть до свадьбы?
Но девушка продолжала плакать.
– Теперь даже если я захочу, отказаться будет нельзя! Иначе позор! – Фоня зарыдала ещё горше.
– Ладно-ладно, – вздохнул гарпий. – Дороги назад нет в любом случае, счёт за свадьбу я уже оплатил. Иди и подумай о своем поведении. Впрочем, в этом уже тоже нет смысла. Надеюсь, я хотя бы скоро стану дедом.
Фоня ушла, продолжая всхлипывать, но уже тише.
– А что случилось с Фоней? – Молька поманила меня к себе и пошептала мне на ухо.
– У неё получились неправильные слёзы, – пояснила я.
– А если я попробую? – прокашлявшись, робко предложил ребёнок.
– Ты, дитя? А ведь это сработает. Право, фрава Брандт, отвесьте вашей племяннице подзатыльник, – прищурился гарпий. – Пусть поплачет для вашего кармана.
– С ума сошли? – возмутилась я. – Никого я бить не буду. Отдавайте мне чашу, и мы пойдём.
– Нет-нет, – дёрнула меня за рукав Молька. – Я и так заплачу. Просто мне нужно вспомнить что-нибудь грустное.
– Ну... – неохотно разрешила я. – Только не слишком уж расстраивайся. И вообще, лучше не... Ох!
По щекам Мольки потекли слёзы, крупные и прозрачные. Я не сразу заметила, что герн Птусс протягивает мне чистый флакон – так меня одновременно заворожили и расстроили эмоции ребёнка.
– Всё, всё, хватит, – быстро сказала я. – Чем бы это ни было, забудь.
Опомнившись, я собрала слёзы девочки. Герн Птусс вылил их в чашу. Над жидкостью немедленно поднялось радужное облачко, а слёзы действительно стали отливать перламутром. Герн Птусс бережно поднял чашу и убрал её в ящичек позади прилавка, заперев шкафчик на ключ.
Он отсчитал золото и подвинул кучку ко мне:
– Как и договаривались, семь золотых.
Я не пошевелилась, пристально глядя торговцу в глаза.
– Восемь, и ребёнок забирает себе игрушку. Молька, пойди выбери куколку на свой вкус.
Молька, не веря своему счастью, подпрыгнула на месте и бросилась к витрине. Выбирать она не стала, видимо, уже присмотрела себе любимицу.
– Вот! – она ткнула в куклу-пиратку, вылитого Джека Воробья, только в женской ипостаси. – Хочу вот эту!
– Это самая дорогая! – взвыл гарпий. – Одна амуниция стоит золотой, не меньше! Сабля! Шпага! Компа?с!
– Но девичьи слёзы вы оставили себе, – напомнила я ему, блефуя. – Сколько же стоит пузырёк слёз невинной девы?
Герн Птусс заткнулся и полез за деньгами и ключом от витрины. Кукла перекочевала в руки Мольки.
– Мне нужно описать Чашу, – пробурчал гарпий, – а вам подписать бланк оценки.
– Хорошо, – согласилась я, – тут пока ещё осмотрюсь.
– Но имейте в виду, в довесок я больше вам ничего не отдам, – предупредил торговец. – Только за деньги.
– Как скажете, – согласилась я.
Меня так и подмывало спросить, о чем плакала Молли, но та была занята тем, что неверяще таращилась на свою новую игрушку, не решаясь вынуть ее из открытой витрины. Пришлось подойти и вытащить куклу, сложив ее в руки девочки.
– Вот, – пробормотала я, чувствуя себя Жаном Вальжаном (*). – Играй, дитя.
(*Жан Вальжан – персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные», каторжник, купивший бедной девочке дорогую куклу).
– Я точно вас не слишком задерживаю? У вас достаточно времени, госпожа Брандт, – ещё раз уточнил герн Птусс. – Мне потребуется примерно четверть часа.
«Достаточно ли у меня времени до прихода Бренца?» – начала подсчитывать я.
Тут же ожил таинственный интерфейс у меня перед глазами:
До разрыва души и тела: 10 дней 11 часов 17 минут.
Чтоб тебя!
Всё утро носилась со своей головой как с хрустальной вазой. Мало того что она побаливает, ещё и таймер периодически любезно подсказывает, сколько времени осталось до моей смерти.
Три раза хлопнула глазами – таймер исчез. Но, по крайней мере, теперь я знаю, что он может активироваться мыслью.
– Конечно, господин Птусс, – ответила я.
– Фоня! – снова заорал гарпий. – Принеси нашей лучшей клиентке чаю! Или, может, чего-нибудь покрепче? – обратился ко мне торговец. – Имеется прекрасный орочий самогон.
– Нет, благодарю, – отказалась я, вздрогнув.
Перед глазами мгновенно предстала запотевшая кружка с мутным напитком. Я это пила? Судя по слюноглотательному рефлексу, еще как.
Фоня появилась сразу же с подносом, видимо, ожидала, что папенька раздобрится: дочь простит, а гостью угостит чаем.
Чай был бледным, явно не первой заварки. На крошечном блюдце лежало два коржика с изюмом. Над одним из них потрудилась моль, другой носил следы зубов. Тот, кто пытался откусить от коржика, схватку с ним явно проиграл. Надеюсь, хотя бы остался с зубами. Я сделала вид, что пью, но от коржиков отказалась, изобразив сожаление – диета.
Молька, к счастью, временно выпала из реальности, зачарованно разглядывая игрушку, и угощение тоже проигнорировала.
Птусс открыл нечто вроде гроссбуха и принялся записывать в него данные нашей сделки. Затем он перевернул страницу, проведя острым ногтем-когтем по развороту, чтобы книга учёта не закрылась и листы не топорщились.
Я ожидала, что он снова достанет Чашу короля Зигмара из сейфа, но гарпий внезапно поднёс палец к виску, прижал коготь к голове, а потом плавным жестом отвёл руку в сторону. Из головы за пальцем потянулся голубоватый сгусток.
Птусс нарисовал перед собой пальцем что-то вроде лежащей восьмёрки или знака бесконечности. Сгусток развернулся в воздухе в голографическое изображение Чаши Зигмара. Гарпий некоторое время задумчиво его разглядывал, а затем покрутил пальцем, и трёхмерная копия тоже начала вращаться. Вокруг неё выстроились крошечные золотистые значки, те самые, что так напоминали мне алфавит деванагари.
Ну просто вау!
– Толщина стенок от десяти до одиннадцати данов, – забормотал торговец. – Высота от ста пятидесяти до ста пятидесяти с половиной данов. Толщина дна – пятнадцать данов. Качество субстанции – высшее...
– Удивительно! – вырвалось у меня.
Птусс польщённо хмыкнул и похвастался:
– Я один из немногих Мастеров в городе, кто может пользоваться своим эгрегором.
Меня прошиб холодный пот. Эгрегор! Неужели кто-то произнёс это слово вслух? А я уже начала бояться, что основательно тронулась умом и вообразила, будто играю в компьютерную игру.
– Эгрегор? – повторила я голосом, полным надежды, даже петуха дала. – Невероятно! Это же... вы умеете им пользоваться?
– Я Мастер, если вы забыли, госпожа Брандт.
– Разумеется, не забыла. Но то, как вы... ювелирно... мастерски... Увы, я так мало об этом знаю, – посетовала я, чем окончательно растопила сердце торговца.
Умею, практикую, подтвердил он.
– Эгрегор... – к моему облегчению продолжил тему герн Птусс. – У каждого народа он свой. Понятное дело, у гарпий он тоже имеется. Взгляните вон туда.
Я проследила за взглядом мастера. В простенке между витрин висела вышивка по шёлку. Издалека я приняла её за родословное древо. Впрочем, я почти не ошиблась. Это и было древо, но вместо фотографий членов семьи на концах его ветвей были вышиты кружочки.
Надписи снизу гласили: «Навык различения», «Навык выбора», «Навык анализа», «Навык выгодной торговли».... Но всё остальное на шёлковом полотне было написано теми же непонятными мне буквами.
– Универсальный магический язык, – милостиво просветил меня гарпий, увидев, как я пытаюсь рассмотреть золотистые иероглифы. – Лунная вязь. Невероятно сложный и мощный инструмент. За тридцать лет я усвоил лишь пару тысяч знаков, но мне хватает.
– И любой гарпий может к нему... подключиться? К эгрегору, – с жадным любопытством спросила я.
Воистину вопрос жизни и смерти для меня в моём положении.
– Что вы, госпожа Брандт? – махнул рукой Птусс. – На такое способны только Мастера, Высшие мастера и, конечно, Эрцмаги. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы получить ранг Мастера. Зато...
Птусс подцепил крутящуюся голограмму чаши своим когтем, смял изображение пальцами и кинул получившийся сгусток на страницу раскрытого гроссбуха. Там голограмма развернулась и осела на плотном пергаменте подробным изображением.
Я подошла ближе и с изумлением отметила, что получилось нечто вроде справочного раздела энциклопедии: Чаша сверху, снизу, с боков – с подробными данными, которые перед этим проговаривал мастер. Подробно расписанные свойства, с которыми я уже была знакома: способность сохранять и увеличивать в объёме слёзы невинных дев. Ниже и сбоку располагался детальный рецепт приготовления керамической массы.
Пользуясь возможностью, я склонилась над страницей, впилась глазами в мельчайшие символы, окружавшие изображение Чаши. Внизу, под рецептом керамической массы, я искала главное – способ зарядки артефакта, ту самую последовательность действий, которую не смогла вытащить из памяти Вельты. Мастер Птусс, к счастью, увлёкся перечислением качеств картинки – стойкости магических чернил и детальности описания – и не замечал моего пристального любопытства.
Возможно, артефакт просто не нуждался в зарядке. Я уже хотела разогнуться и прекратить свои шпионские попытки, когда внезапно заметила цепочку крошечных, но детальных иллюстраций под изображением пучка каких-то трав.
Рука на них держала в пригоршне что-то вроде прозрачной жидкости. Нет, не жидкости – энергии. Этот маленький значок Лунной вязи – «дуа» – я его вспомнила! Он означал именно энергию, силу мага. Вероятно, взятую у эгрегора. Следующая иллюстрация показывала эту же руку перевёрнутой над чашей, а судя по третьей картинке, артефакт поглощал энергию из руки мага.
– Может, – кивнул ребёнок. – Он тебя никогда не обманывал, потому что ты была хитрой. Но сейчас...
– Хм, – многозначительно протянула я. – Умное дитя, что ты предлагаешь?
– Ты иногда, прежде чем пойти к господину Птуссу, заходила к господину Фонге. Господин Фонге очень не любит господина Птусса и называет его старой, лживой, вшивой вороной.
– Н-да, и у него есть на это основания?
Молька пожала плечами. Она просто пересказывала чужие слова, но все эти взрослые игры казались ей непонятными и скучными. Я велела ей отвести меня к герну Фонге, который оказался оценщиком и брал за свои услуги по десять медяков за предмет, то есть четверть мелкой серебрушки.
– Ну-с, – констатировал оценщик, изучив артефакт. – Чаша короля Зигмара. При жизни он заказал таких... штук триста.
Я почувствовала, как у меня вытягивается лицо.
– Триста штук? Так много? Зачем ему понадобились триста чаш для женских слёз?
– А вы не знаете, фрава Брандт? – герн Фонге заметно удивился. – Он ведь был вашим коллегой, как никак, артефактором. А слёзы невинных дев – главный ингредиент приворотных зелий. Уж больно любвеобильным был король Зигмар. И в виду этого девиц в столице тогда осталось немного, он их всех…хм… не при ребенке. Годы брали свое, девицы уже не так охотно шли на контакт. Вот он и научился лепить чаши и посылал людей по всему королевству для сбора слёз.
– И сколько такая чаша может стоить?
– Смотря кому вы хотите её продать. Я, как вы, наверное, помните, артефакты не скупаю, я их только оцениваю.
– Хочу продать её... – решилась признаться я, – герну Птуссу.
– А, – оценщик пожевал губами. – Старый нетопырь жив ещё? Просите не менее семи золотых. Хотя чаша и старая, сейчас таких никто уже не делает. А девичьи слёзы остаются важным ингредиентом для приворотных. На вашем месте я бы вообще её не продавал.
Я вздохнула, и герн Фонге понимающе кивнул, проговорив:
– Впрочем, это ваше дело. Приносите на оценку артефакты собственного изготовления, дам вам скидку.
– Обязательно, – пообещала я оценщику, – так и сделаю.
– Мало, – грустно подвела итог Молька, когда мы вышли из «Точных весов».
– А ты действительно думала, что он стоит как тысяча алмазов? – усмехнулась я. – Зато если дела пойдут в гору, мы сможем выкупить Чашу. Впрочем, я уже делю шкуру неубитого медведя. Посмотрим, что скажет герн Птусс.
– Три золотых, – сказал герн Птусс. – Таки считайте это подарком. Я вообще не уверен, что это не подделка.
– Молли! – позвала я, решив посоветоваться с моей помощницей.
Но девочка замерла перед витриной у окна. В ней стояли прекрасные куклы. В одеждах, примерно времён нашего, так сказать, Людовика номер четырнадцать. С забавными фарфоровыми личиками, слегка удивлёнными и очень тщательно расписанными: розовый румянец, карминовые губки, брови ниточкой и даже пушистые ресницы из кусочков какого-то меха или щетины. Ткани, что пошли на их одежки, даже издали выглядели дорогими, а наряды искусно выполненными.
Я поняла, что Молька очень занята, и решила, что поборюсь со старым нетопырём в одиночку. Герн Птусс и вправду был похож на старую полысевшую птицу, только не на ворону, а скорее на стервятника. Выдающийся во всех отношениях крючковатый нос нависал над скошенным к шее подбородком. Чёрные глаза-буравчики прятались глубоко в глазницах под клокастыми бровями. Ими скупщик изучающе сверлил меня, грозя просверлить насквозь.
– А вы как-то сегодня иначе выглядите, фрава Брандт, – внезапно сказал торговец. – Только вот не пойму, в чём разница. Что-то… в лице… или в фигуре… или вообще…
– И не пытайтесь, – парировала я. – Женская загадка. А почему бы нам не проверить чашу, если вы сомневаетесь?
– Что ж, – гарпий пожал плечами, – приведите мне девицу, и пусть она поплачет в вашу ёмкость.
– Почему это должна делать я? Вы ведь сомневаетесь в артефакте, не я. Впрочем, моё дело предложить. Найду другого покупателя.
– Ха! – вызывающе буркнул герн Птусс, но в глазах промелькнуло что-то... опасение?
– Давайте её сюда, – велела я. – Есть у меня один человечек в Белом городе... Сейчас такую посуду ценят. Никто подобное уже не делает, а спрос на приворотные зелья...
– Пять золотых, и я беру её без проверки, – не выдержал гарпий.
– Восемь, и можете проверять.
– И проверю! Фоня!
На крик из двери в подсобные помещения явилась пышненькая, приземистая кучерявая особа. Шмыгнув не менее выдающимся, чем у герна Птусса, носом, она вопросительно произнесла:
– Папенька?
– Это моя дочь Фоня, – мог бы и не представлять. Плоть от плоти видна была, как говорится, не по паспорту, а по лицу. – Она сейчас заплачет, и мы-таки проверим вашу чашу, – торжественно сообщил мне гарпий.
– А об чём плакать, папенька? – деловито спросила Фоня.
– Откуда мне знать? Это всё ваши девичьи дела. Поплачь об счёте за твою будущую свадьбу, который мне уже принёс господин Зоннер, наш организатор и тамада. Я бы сам заплакал, но у меня уже не осталось слез.
Фоня послушно разрыдалась. Потоки слез потекли у неё по щекам, и герн Птусс собрал ее в крошечную склянку. Я ошеломлённо глядела на девицу, поражаясь, как ей удаётся так легко переходить от рыданий к улыбке и наоборот.
– Вот, глядите, – герн Птусс стоял над чашей, в которую на наших глазах вылил слёзы. – Ничего же не происходит. Подделка.
– А что должно происходить? – осторожно поинтересовалась подошедшая к прилавку Молька.
– Волшебные процессы. Перламутр и радуга, – пояснил гарпий, сам, кажется, весьма расстроенный.
– А вы уверены, что дело в чаше? – робко спросила я, глядя на Фоню.
– На что вы намекаете? – скупщик тоже перевёл взгляд на дочь и с подозрением проговорил: – Фоня?
Девица снова зарыдала, но уже натурально. На макушке у герна Птусса, словно перья, поднялись чёрные с серебром пучки волос.
– Фоня! – завопил он. – Как ты могла? Нельзя было потерпеть до свадьбы?
Но девушка продолжала плакать.
– Теперь даже если я захочу, отказаться будет нельзя! Иначе позор! – Фоня зарыдала ещё горше.
– Ладно-ладно, – вздохнул гарпий. – Дороги назад нет в любом случае, счёт за свадьбу я уже оплатил. Иди и подумай о своем поведении. Впрочем, в этом уже тоже нет смысла. Надеюсь, я хотя бы скоро стану дедом.
Фоня ушла, продолжая всхлипывать, но уже тише.
– А что случилось с Фоней? – Молька поманила меня к себе и пошептала мне на ухо.
– У неё получились неправильные слёзы, – пояснила я.
– А если я попробую? – прокашлявшись, робко предложил ребёнок.
– Ты, дитя? А ведь это сработает. Право, фрава Брандт, отвесьте вашей племяннице подзатыльник, – прищурился гарпий. – Пусть поплачет для вашего кармана.
– С ума сошли? – возмутилась я. – Никого я бить не буду. Отдавайте мне чашу, и мы пойдём.
– Нет-нет, – дёрнула меня за рукав Молька. – Я и так заплачу. Просто мне нужно вспомнить что-нибудь грустное.
– Ну... – неохотно разрешила я. – Только не слишком уж расстраивайся. И вообще, лучше не... Ох!
По щекам Мольки потекли слёзы, крупные и прозрачные. Я не сразу заметила, что герн Птусс протягивает мне чистый флакон – так меня одновременно заворожили и расстроили эмоции ребёнка.
– Всё, всё, хватит, – быстро сказала я. – Чем бы это ни было, забудь.
Опомнившись, я собрала слёзы девочки. Герн Птусс вылил их в чашу. Над жидкостью немедленно поднялось радужное облачко, а слёзы действительно стали отливать перламутром. Герн Птусс бережно поднял чашу и убрал её в ящичек позади прилавка, заперев шкафчик на ключ.
Он отсчитал золото и подвинул кучку ко мне:
– Как и договаривались, семь золотых.
Я не пошевелилась, пристально глядя торговцу в глаза.
– Восемь, и ребёнок забирает себе игрушку. Молька, пойди выбери куколку на свой вкус.
Молька, не веря своему счастью, подпрыгнула на месте и бросилась к витрине. Выбирать она не стала, видимо, уже присмотрела себе любимицу.
– Вот! – она ткнула в куклу-пиратку, вылитого Джека Воробья, только в женской ипостаси. – Хочу вот эту!
– Это самая дорогая! – взвыл гарпий. – Одна амуниция стоит золотой, не меньше! Сабля! Шпага! Компа?с!
– Но девичьи слёзы вы оставили себе, – напомнила я ему, блефуя. – Сколько же стоит пузырёк слёз невинной девы?
Герн Птусс заткнулся и полез за деньгами и ключом от витрины. Кукла перекочевала в руки Мольки.
– Мне нужно описать Чашу, – пробурчал гарпий, – а вам подписать бланк оценки.
– Хорошо, – согласилась я, – тут пока ещё осмотрюсь.
– Но имейте в виду, в довесок я больше вам ничего не отдам, – предупредил торговец. – Только за деньги.
– Как скажете, – согласилась я.
Меня так и подмывало спросить, о чем плакала Молли, но та была занята тем, что неверяще таращилась на свою новую игрушку, не решаясь вынуть ее из открытой витрины. Пришлось подойти и вытащить куклу, сложив ее в руки девочки.
– Вот, – пробормотала я, чувствуя себя Жаном Вальжаном (*). – Играй, дитя.
(*Жан Вальжан – персонаж романа Виктора Гюго «Отверженные», каторжник, купивший бедной девочке дорогую куклу).
Глава 9
– Я точно вас не слишком задерживаю? У вас достаточно времени, госпожа Брандт, – ещё раз уточнил герн Птусс. – Мне потребуется примерно четверть часа.
«Достаточно ли у меня времени до прихода Бренца?» – начала подсчитывать я.
Тут же ожил таинственный интерфейс у меня перед глазами:
До разрыва души и тела: 10 дней 11 часов 17 минут.
Чтоб тебя!
Всё утро носилась со своей головой как с хрустальной вазой. Мало того что она побаливает, ещё и таймер периодически любезно подсказывает, сколько времени осталось до моей смерти.
Три раза хлопнула глазами – таймер исчез. Но, по крайней мере, теперь я знаю, что он может активироваться мыслью.
– Конечно, господин Птусс, – ответила я.
– Фоня! – снова заорал гарпий. – Принеси нашей лучшей клиентке чаю! Или, может, чего-нибудь покрепче? – обратился ко мне торговец. – Имеется прекрасный орочий самогон.
– Нет, благодарю, – отказалась я, вздрогнув.
Перед глазами мгновенно предстала запотевшая кружка с мутным напитком. Я это пила? Судя по слюноглотательному рефлексу, еще как.
Фоня появилась сразу же с подносом, видимо, ожидала, что папенька раздобрится: дочь простит, а гостью угостит чаем.
Чай был бледным, явно не первой заварки. На крошечном блюдце лежало два коржика с изюмом. Над одним из них потрудилась моль, другой носил следы зубов. Тот, кто пытался откусить от коржика, схватку с ним явно проиграл. Надеюсь, хотя бы остался с зубами. Я сделала вид, что пью, но от коржиков отказалась, изобразив сожаление – диета.
Молька, к счастью, временно выпала из реальности, зачарованно разглядывая игрушку, и угощение тоже проигнорировала.
Птусс открыл нечто вроде гроссбуха и принялся записывать в него данные нашей сделки. Затем он перевернул страницу, проведя острым ногтем-когтем по развороту, чтобы книга учёта не закрылась и листы не топорщились.
Я ожидала, что он снова достанет Чашу короля Зигмара из сейфа, но гарпий внезапно поднёс палец к виску, прижал коготь к голове, а потом плавным жестом отвёл руку в сторону. Из головы за пальцем потянулся голубоватый сгусток.
Птусс нарисовал перед собой пальцем что-то вроде лежащей восьмёрки или знака бесконечности. Сгусток развернулся в воздухе в голографическое изображение Чаши Зигмара. Гарпий некоторое время задумчиво его разглядывал, а затем покрутил пальцем, и трёхмерная копия тоже начала вращаться. Вокруг неё выстроились крошечные золотистые значки, те самые, что так напоминали мне алфавит деванагари.
Ну просто вау!
– Толщина стенок от десяти до одиннадцати данов, – забормотал торговец. – Высота от ста пятидесяти до ста пятидесяти с половиной данов. Толщина дна – пятнадцать данов. Качество субстанции – высшее...
– Удивительно! – вырвалось у меня.
Птусс польщённо хмыкнул и похвастался:
– Я один из немногих Мастеров в городе, кто может пользоваться своим эгрегором.
Меня прошиб холодный пот. Эгрегор! Неужели кто-то произнёс это слово вслух? А я уже начала бояться, что основательно тронулась умом и вообразила, будто играю в компьютерную игру.
– Эгрегор? – повторила я голосом, полным надежды, даже петуха дала. – Невероятно! Это же... вы умеете им пользоваться?
– Я Мастер, если вы забыли, госпожа Брандт.
– Разумеется, не забыла. Но то, как вы... ювелирно... мастерски... Увы, я так мало об этом знаю, – посетовала я, чем окончательно растопила сердце торговца.
Умею, практикую, подтвердил он.
– Эгрегор... – к моему облегчению продолжил тему герн Птусс. – У каждого народа он свой. Понятное дело, у гарпий он тоже имеется. Взгляните вон туда.
Я проследила за взглядом мастера. В простенке между витрин висела вышивка по шёлку. Издалека я приняла её за родословное древо. Впрочем, я почти не ошиблась. Это и было древо, но вместо фотографий членов семьи на концах его ветвей были вышиты кружочки.
Надписи снизу гласили: «Навык различения», «Навык выбора», «Навык анализа», «Навык выгодной торговли».... Но всё остальное на шёлковом полотне было написано теми же непонятными мне буквами.
– Универсальный магический язык, – милостиво просветил меня гарпий, увидев, как я пытаюсь рассмотреть золотистые иероглифы. – Лунная вязь. Невероятно сложный и мощный инструмент. За тридцать лет я усвоил лишь пару тысяч знаков, но мне хватает.
– И любой гарпий может к нему... подключиться? К эгрегору, – с жадным любопытством спросила я.
Воистину вопрос жизни и смерти для меня в моём положении.
– Что вы, госпожа Брандт? – махнул рукой Птусс. – На такое способны только Мастера, Высшие мастера и, конечно, Эрцмаги. Мне потребовалось двадцать лет, чтобы получить ранг Мастера. Зато...
Птусс подцепил крутящуюся голограмму чаши своим когтем, смял изображение пальцами и кинул получившийся сгусток на страницу раскрытого гроссбуха. Там голограмма развернулась и осела на плотном пергаменте подробным изображением.
Я подошла ближе и с изумлением отметила, что получилось нечто вроде справочного раздела энциклопедии: Чаша сверху, снизу, с боков – с подробными данными, которые перед этим проговаривал мастер. Подробно расписанные свойства, с которыми я уже была знакома: способность сохранять и увеличивать в объёме слёзы невинных дев. Ниже и сбоку располагался детальный рецепт приготовления керамической массы.
Пользуясь возможностью, я склонилась над страницей, впилась глазами в мельчайшие символы, окружавшие изображение Чаши. Внизу, под рецептом керамической массы, я искала главное – способ зарядки артефакта, ту самую последовательность действий, которую не смогла вытащить из памяти Вельты. Мастер Птусс, к счастью, увлёкся перечислением качеств картинки – стойкости магических чернил и детальности описания – и не замечал моего пристального любопытства.
Возможно, артефакт просто не нуждался в зарядке. Я уже хотела разогнуться и прекратить свои шпионские попытки, когда внезапно заметила цепочку крошечных, но детальных иллюстраций под изображением пучка каких-то трав.
Рука на них держала в пригоршне что-то вроде прозрачной жидкости. Нет, не жидкости – энергии. Этот маленький значок Лунной вязи – «дуа» – я его вспомнила! Он означал именно энергию, силу мага. Вероятно, взятую у эгрегора. Следующая иллюстрация показывала эту же руку перевёрнутой над чашей, а судя по третьей картинке, артефакт поглощал энергию из руки мага.
