– Тебе нечего бояться.
– Что будет? – повторила Мадлен.
– Выбирай тон, – Энрике мягко улыбнулся, – дорогая сестра, я прощаю тебе твою дерзость только от того, что у тебя трудное положение и очень бледный вид. Шенро!
Последнее было окриком для стражника этого коридора. Негласного свидетеля, который, конечно, поспешит разнести повсюду добродетель принца крови и его заботу о сестре.
– Шенро, проводи мою сестру до её покоев, – сказал Энрике спокойно. – Скажи, чтобы немедленно послали за лекарем, я не желаю рисковать её здоровьем.
Спорить было бессмысленно. Мадлен знала, что сопротивление не поможет. Во всяком случае, откровенное и яростное точно не сгодится. Ей нужно было поступить иначе, и прежде всего – вернуть в свои ряды своего ближайшего союзника. А для этого надо раскрыть своё знание.
– Не реви, не люблю я этого, – голос Мадлен был холоден. Не видя её лица, не видя её фигуры, нельзя было бы узнать её по голосу, так он был непривычен для её образа и её жизни. И Селеста, застигнутая врасплох, не ожидавшая разоблачения, не удержалась в холодности разума и занервничала, забеспокоилась и окончательно продала себя.
У неё было страшное задание и не было представления как это сделать. Не было опыта и покровителя. Была алчность, был страх и было желание устроить свою жизнь. Она запуталась, увязла в сетях, которые расставили ей её собственные черты личности и ожидания, ну и немного герцог Болмон, а теперь ещё и принцесса Мадлен, которая вдруг выгнала всех нежелательных дам, оставив лишь её и последовательно обвинила в шпионаже, сговоре с принцем Энрике и предательстве.
Девушка, не ожидавшая от Мадлен нападения, да и как можно было ждать от Мадлен хоть какой-то жестокости в словах? – совсем сдалась и оказалась беспомощной. От ужаса, от разоблачения и понимания, что никто за неё не заступится, она сдалась, заплакала, рассчитывая пробудить жалость в принцессе и тотчас принялась обвинять во всём герцога Болмона.
Да, тут принцесса немного ошиблась. Болмон! С ним работала Селеста, не напрямую с Энрике. Но Мадлен это было извинительно – она не была искушённой в интригах и не догадалась, что принц крови не будет пачкать себя знакомством и службой с какой-то там девицей, хоть и представленной ко двору, но практически без роду и племени.
– Он заставил… заставил меня! – рыдала, рассчитывая на снисхождение, Селеста. Она валялась в ногах принцессы, цеплялась руками за её платье, ища защиты, покровительства и милосердия, и не вызывала своим видом никакой жалости.
Что-то случилось с Мадлен. Верующая сила, ведшая её по жизни, когда-то примирившая в сострадании братьев, как бы отступила в тень, а может быть заледенела. Мадлен только качала головой, наблюдая за самоунижением этой глупой девки, которая решила быть умнее всех и теперь так явно проигрывала.
– Он убьёт, убьёт меня! – рыдала Селеста. – Пожалуйста, не губите меня!
Мадлен не испытывала никакого сострадания. Ей вдруг решительно стало всё равно – убьёт её Болмон или не убьёт – какая разница? Может, если убьёт, на земле чище станет? Впрочем нет, не станет. Мадлен сама испугалась своих равнодушных тяжёлых мыслей. Она не так далеко ушла от чужих грехов, ей ли судить?
– Не плачь, не плачь, – сказала Мадлен и коснулась волос Селесты, преодолевая почти физическое отвращение к этим мягким волосам, венчавшим, точно корону, эту глупую голову. – Не надо плакать. Слёзы – это не выход.
Селеста, ощутив её руку, а с ней и надежду, притихла, лишь плечи вздрагивали от затихающих рыданий.
– Тебе надо решить на чьей ты стороне, – продолжала Мадлен, – если ты на стороне герцога Болмона, то да, он тебя убьёт. Даже если я не скажу о том, что ты разоблачена мною, он тебя убьёт. Когда-нибудь он просто даст тебе невыполнимое поручение и, когда ты не сможешь его исполнить, твои дни будут сочтены. Это если тебе ещё повезёт и он решит ради тебя расстараться.
Мадлен говорила тихо, спокойно, не зная даже насколько права. Об интригах и тех, кто интриги плетёт, она знала мало и со стороны и даже не знала, права ли. И тем более не могла догадаться, что такое опасное, невыполнимое поручение у Селесты уже есть. И оно предстало перед девушкой в новом, карающем свете.
– А если проще, то тебя даже в тюрьму не бросят. Прирежут где-нибудь в тёмном коридоре или проулке за ненадобностью, и тело в реку. И никогда не найдут того, кто это сделал, и кончится твоя юность и в ничто уйдёт твоя красота – на корм червям или рыбам, – Мадлен не пугала, нет, она говорила с какой-то интуитивной грустью, и какая-то сила сама вкладывала ей нужные слова в рот, катала на языке, направляла…
А Мадлен и не знала откуда в ней эти слова.
– Если не хочешь такой участи, то помоги мне. По-настоящему помоги. Заслужи моё прощение и доверие. И я буду защищать тебя. Мы с тобой пройдём вместе через все испытания и я никогда не упрекну тебя за твоё прошлое. Со мной у тебя будет будущее.
Мадлен равнодушно отодвинула притихшую Селесту от себя. Да, принцесса отчаянно нуждалась в помощнике, но понимала – она не должна упрашивать Селесту одуматься, это Селеста должна умолять Мадлен принять и простить её, должна клясться в верности и в преданности! И тогда всё будет так как надо.
И расчёт оправдался. Мадлен, которая не умела распоряжаться чужими умами, оказалась права и следующую четверть часа Селеста горячо и искренне клялась ей в преданности и верности, обещала быть полезной, обещала защищать и молила только о том, чтоб Мадлен защитила её от Болмона!
Селеста была глупа и напугана. Хотя бы от того, что Мадлен легко разоблачила её. Она могла возмутиться и сказать, что всё неправда и Мадлен растерялась бы. Могла сообразить, что если Мадлен указывает на сотрудничество Селесты с принцем, то ей известно мало и это значит, что тоже можно опровергнуть. В конце концов, Селеста должна была понять, что Мадлен сама(!) нуждается в защите, а значит, её обещанное покровительство – это всего лишь желание.
И даже если допустить, что она была искренней в своём желании, то откуда бы взяться у неё ресурсам, чтобы это желание осуществить?
Но Селеста была глупа и наивна. Она поверила, потому что очень хотела поверить и Мадлен получила в её лице напуганную и пока что связанную своим страхом, а оттого и преданную – служанку.
– Ну…хорошо, – сказала Мадлен, помогая Селесте подняться, как бы закрепляя их союз, – хорошо, я поверю тебе в последний раз, во имя милосердия. Господь учил нас прощать и мы последуем за его учением. Но я тебе обещаю, что ненависть Болмона будет тебе раем по сравнению с тем, что устрою я, если ты хотя бы подумаешь меня предать.
Селеста прежде бы не поверила в такие угрозы от Мадлен, но она прежде и не знала, что Мадлен может говорить холодно и жестоко, а потому сейчас смялась, сникла, сдалась, вверяя себя и всю судьбу свою в руки принцессы.
– чем помочь? Что сделать? – шептала Селеста, преданно и по-собачьи заглядывая в глаза принцессе.
Мадлен задумалась. Спасение могло прийти только от одного человека, как она и хотела в самом начале. Но как на него выйти? Через Лигу?
– Ты знаешь где Лига? – спросила Мадлен, поколебавшись, плана лучше не было. – Тебе нужно нарядиться простолюдинкой и отправиться туда… там ты найдёшь того, кто должен нам помочь бежать. Его зовут Симон. Как святомученника. Скажешь ему вот что…
Мадлен говорила быстрым шёпотом. Откуда она могла знать дела, которые творятся в Лиге? Откуда могла знать, что и Лига, живущая по своим законам, которые когда-то превозносил ей её странный знакомец, уже изменилась и самого Симона там нет? Она и сама знала не так много о Лиге! Все её знания складывались из слухов и рассказов Симона. Ей казалось, что лига – это что-то вроде ордена простолюдинов, которые сами контролируют порядок на улицах и безопасность.
Так когда-то почти и было! Альбин задумывал лигу именно такой, это его собственная слабость и иллюзии, внутренние распри и всё само – людское, превратили Лигу из ордена в сборище.
Неуправляемое сборище…
Онвер спешил. Это не было его желанием, это было безысходностью. То, что ему оставалось мало времени, было понятно всем, даже глупцу. Онвер же не был глупцом, кем угодно, но только не глупцом и он прекрасно понимал – его собственные товарищи, те самые, что так весело громили режим Альбина и всё, что Альбин успел создать, превращая Лигу во что-то новое и совершенно чужое, ополчились на него.
Потому что заступничества от высших слоев общества, которое так обещал им Онвер, не наступило, напротив, герцог Болмон дал явно понять, что с мятежниками он бы ещё работал, но с мятежниками, у которых нет порядка, ему не по пути.
И ещё потому что никак не удавалось поймать ни Симона, ни Летарда. Они же скрывались успешно в городе, который так хорошо знала вся Лига! И чья это была вина? Онвера! Он упустил! Упустил!
Да ладно бы ещё просто скрывались, так они, мерзавцы, ещё и письма понаписали и кое-кто, правда, пока из преданных Онверу, а не этим пропойцам-смутьянам, уже получил! А в письме – открытое обвинение, Онвер, мол, воровал и помогал ему в этом деле славный малый Гуго. Чего ж необычного в воровстве, если не пойман? А то, что воровал Онвер у своих, у лигианцев!
И это уже точно пахло жареным. Глумливые неуютные и даже нелепые выражения не помогали обернуть письмо в ложь всецело. Да Онвер и сам знал как это работает – верить или нет, дело десятое, первое – это наглость. И наглость была зверская!
А это тоже не красило Онвера.
Словом, он торопился. Пока лигианцы шатались по городу и отсыпались, он в последний раз пришёл в Убежище Лиги. Это не было проявлением сентиментальности. Это был расчёт – надо было успеть собрать как можно больше и самому скрыться! Бежать! Чёртовы крысы, ещё недавно – его же союзники – не пожалеют и не послушают никакого аргумента! Они будут злы и выместят свою злость на него.
Онвер слишком хорошо знал это в людях и спешил, и потому был совсем не в восторге, когда ему сообщили:
– Там какая-то деваха пришла.
– Ну и пусть, что, первая баба, что ль? – взревел Онвер, которого отвлекли от сбора ценного. – Если она устраиваться, то пусть к Рози идёт, та придумает куда.
– Да она из знатных, похоже, – сказали Онверу. – Хоть и оделась как торговка, ан нет…
Онвер застыл. Это было уже интересно. Особенность неумелого подбора одежды для маскировки в горожан он и сам знал.
– Чего хочет? – спросил Онвер уже без враждебности. Дело могло быть интересным!
– Так это…– помощник ухмыльнулся, – Сиомна-паршивца ищет. Говорит, нужен он ей больно!
Онвер не дослушал. Хромая, от спешки хромота стала ещё более нелепой, он поспешил к гостье. Та совершенно неумело выдавала себя за горожанку. У неё бы даже получилось, не будь костюм такой чистенький и выпаренный, и не будь он пошит из чистой ткани, слишком дорогой для большинства горожан.
– Чем могу служить, любезная госпожа? – спросил Онвер, отвесив не слишком изящный, но очень доброжелательный поклон, – Симона сейчас, видите ли, нет на месте, он будет позже, но я его ближайший друг и могу вам помочь, если вы изложите мне своё дело.
Он был хромой и доброжелательный. Селеста была глупа. Селеста не знала толком жизни и он показался ей безопасным. Помедлив, Селеста решилась – в конце концов, надо было помогать и принцессе, и себе. И ещё – нужно было скорее покинуть это странное ужасное место, пропахшее луком, потом, вином и чем-то кислым…
Помедлив, Селеста глубоко вздохнула и сказала:
– Я от его ближайшего друга… нам нужна помощь!
Летард и Симон не были ангелами, не были святыми и уж тем более не были великомученниками. Они были лигианцами и не умели вести дела дипломатией. Слова словами, но что может быть лучше ножа и затишья после недолгого бульканья в горле? И уже не надо искать тем самые слова, которые легко нарушить.
Альбин когда-то говорил Летарду, что словами надо действовать в начале, а если они не помогли, то тогда уже браться за сталь, но где сейчас Альбин? Он там, откуда не возвращаются, и уже принял Господний суд по свою душу.
– Надо просто их порезать, – решил Симон, – всю верхушку, одного за другим. Лига, оставшись без прежних своих главарей не будет сопротивляться и мы сможем навести порядок, как и обещали герцогу Болмону.
– Не забывай, – заметил Летард, – что Онвер всем солгал, что я убийца Альбина, а ты помогал мне скрываться.
Симон помрачнел. Это было так, и даже то, что они разослали дерзкие письма о том, что Онвер сам за спиной Лиги воровал у неё же доходы, не говорило о том, что хоть какие-то симпатии будут на их стороне. Во-первых, всё, что было послано, было направлено без доказательств. Во-вторых, они действительно были как враги Лиги, так с чего бы мятежным главарям её верить им? И, в-третьих, друзья даже не знали как отреагировали мятежные лигианцы на их письма и получили ли вообще их?
У них не было своего человека в Лиге, они не знали что там происходит и могли предполагать что угодно. В одном только сходились – надо положить главарей-мятежников хотя бы для того, чтобы спокойно самим оглядеться и не переживать о том, что за ними охотятся.
– Мы их убедим! – нашёлся Симон. – Расскажем, как было дело.
– Ну да, – хмыкнул Летард, – представляю этот рассказ. Ребята, так и так… мы положили тех, кто вас вёл, а ещё мы не убивали Альбина. А теперь мы пришли навести порядок. Интересно, сколько лигианцев после этого не поднимут ножи на нас?
– Ничего делать тоже нельзя! – возмутился Симон. Он понимал, что Летард прав. Да, чёрт возьми, тысячу раз прав – куда деваться? Как убедить кучу народа в том, что они ему не враги?
Впрочем, немного погодя, поразмыслив, Летард нашёл относительно недурное решение. Нет, решение не отличалось особенной изящностью, но ни Летард, ни Симон не были тактиками и потому по праву могли гордиться хоть каким-то решением.
– Пусть они расскажут всем правду, – предложил Летард, – Онвер это начал, пусть он и закончит.
– Так он всем и расскажет, жди!
– Если на кону будет его собственная жизнь, может быть и расскажет. В конце концов, едва ли у него есть запасная шкура.
Симон побарабанил пальцами по стене, прикидывая, хватит ли у Онвера чести и достоинства не открываться в своей гнусности и пришёл к выводу, что нет, не хватит, у таких крыс никогда не хватает достоинства, они слишком хотят жить.
– Ну, – задумчиво протянул Симон, – если мы скажем ему, что дадим ему жить, что отпустим, в обмен на правду, как знать… как знать!
– Только тогда он должен быть последним. Остальных быть не должно.
– А он не скроется?
В этом была новая загвоздка. Онвер не был глуп. Он был опытен и мог быстро сообразить куда дует ветер, а раз так – кто бы помешал ему скрыться? Да никто.
– Скроется, –с досадой признал Летард, – но это означает только одно. Убивать надо всех быстро, пока он не очнётся и не прознает. Мятежники шатаются по городу, и потерять пару-тройку на время из вида не так-то и трудно. Он знает, что они пьют и шастают по уличным девкам, мало ли где призадержались?
– Но если призадержатся все… – Симон начал говорить, но осёкся. Какой смысл спорить, если иного варианта всё равно нет? – Чёрт с ними.
– Что будет? – повторила Мадлен.
– Выбирай тон, – Энрике мягко улыбнулся, – дорогая сестра, я прощаю тебе твою дерзость только от того, что у тебя трудное положение и очень бледный вид. Шенро!
Последнее было окриком для стражника этого коридора. Негласного свидетеля, который, конечно, поспешит разнести повсюду добродетель принца крови и его заботу о сестре.
– Шенро, проводи мою сестру до её покоев, – сказал Энрике спокойно. – Скажи, чтобы немедленно послали за лекарем, я не желаю рисковать её здоровьем.
Спорить было бессмысленно. Мадлен знала, что сопротивление не поможет. Во всяком случае, откровенное и яростное точно не сгодится. Ей нужно было поступить иначе, и прежде всего – вернуть в свои ряды своего ближайшего союзника. А для этого надо раскрыть своё знание.
***
– Не реви, не люблю я этого, – голос Мадлен был холоден. Не видя её лица, не видя её фигуры, нельзя было бы узнать её по голосу, так он был непривычен для её образа и её жизни. И Селеста, застигнутая врасплох, не ожидавшая разоблачения, не удержалась в холодности разума и занервничала, забеспокоилась и окончательно продала себя.
У неё было страшное задание и не было представления как это сделать. Не было опыта и покровителя. Была алчность, был страх и было желание устроить свою жизнь. Она запуталась, увязла в сетях, которые расставили ей её собственные черты личности и ожидания, ну и немного герцог Болмон, а теперь ещё и принцесса Мадлен, которая вдруг выгнала всех нежелательных дам, оставив лишь её и последовательно обвинила в шпионаже, сговоре с принцем Энрике и предательстве.
Девушка, не ожидавшая от Мадлен нападения, да и как можно было ждать от Мадлен хоть какой-то жестокости в словах? – совсем сдалась и оказалась беспомощной. От ужаса, от разоблачения и понимания, что никто за неё не заступится, она сдалась, заплакала, рассчитывая пробудить жалость в принцессе и тотчас принялась обвинять во всём герцога Болмона.
Да, тут принцесса немного ошиблась. Болмон! С ним работала Селеста, не напрямую с Энрике. Но Мадлен это было извинительно – она не была искушённой в интригах и не догадалась, что принц крови не будет пачкать себя знакомством и службой с какой-то там девицей, хоть и представленной ко двору, но практически без роду и племени.
– Он заставил… заставил меня! – рыдала, рассчитывая на снисхождение, Селеста. Она валялась в ногах принцессы, цеплялась руками за её платье, ища защиты, покровительства и милосердия, и не вызывала своим видом никакой жалости.
Что-то случилось с Мадлен. Верующая сила, ведшая её по жизни, когда-то примирившая в сострадании братьев, как бы отступила в тень, а может быть заледенела. Мадлен только качала головой, наблюдая за самоунижением этой глупой девки, которая решила быть умнее всех и теперь так явно проигрывала.
– Он убьёт, убьёт меня! – рыдала Селеста. – Пожалуйста, не губите меня!
Мадлен не испытывала никакого сострадания. Ей вдруг решительно стало всё равно – убьёт её Болмон или не убьёт – какая разница? Может, если убьёт, на земле чище станет? Впрочем нет, не станет. Мадлен сама испугалась своих равнодушных тяжёлых мыслей. Она не так далеко ушла от чужих грехов, ей ли судить?
– Не плачь, не плачь, – сказала Мадлен и коснулась волос Селесты, преодолевая почти физическое отвращение к этим мягким волосам, венчавшим, точно корону, эту глупую голову. – Не надо плакать. Слёзы – это не выход.
Селеста, ощутив её руку, а с ней и надежду, притихла, лишь плечи вздрагивали от затихающих рыданий.
– Тебе надо решить на чьей ты стороне, – продолжала Мадлен, – если ты на стороне герцога Болмона, то да, он тебя убьёт. Даже если я не скажу о том, что ты разоблачена мною, он тебя убьёт. Когда-нибудь он просто даст тебе невыполнимое поручение и, когда ты не сможешь его исполнить, твои дни будут сочтены. Это если тебе ещё повезёт и он решит ради тебя расстараться.
Мадлен говорила тихо, спокойно, не зная даже насколько права. Об интригах и тех, кто интриги плетёт, она знала мало и со стороны и даже не знала, права ли. И тем более не могла догадаться, что такое опасное, невыполнимое поручение у Селесты уже есть. И оно предстало перед девушкой в новом, карающем свете.
– А если проще, то тебя даже в тюрьму не бросят. Прирежут где-нибудь в тёмном коридоре или проулке за ненадобностью, и тело в реку. И никогда не найдут того, кто это сделал, и кончится твоя юность и в ничто уйдёт твоя красота – на корм червям или рыбам, – Мадлен не пугала, нет, она говорила с какой-то интуитивной грустью, и какая-то сила сама вкладывала ей нужные слова в рот, катала на языке, направляла…
А Мадлен и не знала откуда в ней эти слова.
– Если не хочешь такой участи, то помоги мне. По-настоящему помоги. Заслужи моё прощение и доверие. И я буду защищать тебя. Мы с тобой пройдём вместе через все испытания и я никогда не упрекну тебя за твоё прошлое. Со мной у тебя будет будущее.
Мадлен равнодушно отодвинула притихшую Селесту от себя. Да, принцесса отчаянно нуждалась в помощнике, но понимала – она не должна упрашивать Селесту одуматься, это Селеста должна умолять Мадлен принять и простить её, должна клясться в верности и в преданности! И тогда всё будет так как надо.
И расчёт оправдался. Мадлен, которая не умела распоряжаться чужими умами, оказалась права и следующую четверть часа Селеста горячо и искренне клялась ей в преданности и верности, обещала быть полезной, обещала защищать и молила только о том, чтоб Мадлен защитила её от Болмона!
Селеста была глупа и напугана. Хотя бы от того, что Мадлен легко разоблачила её. Она могла возмутиться и сказать, что всё неправда и Мадлен растерялась бы. Могла сообразить, что если Мадлен указывает на сотрудничество Селесты с принцем, то ей известно мало и это значит, что тоже можно опровергнуть. В конце концов, Селеста должна была понять, что Мадлен сама(!) нуждается в защите, а значит, её обещанное покровительство – это всего лишь желание.
И даже если допустить, что она была искренней в своём желании, то откуда бы взяться у неё ресурсам, чтобы это желание осуществить?
Но Селеста была глупа и наивна. Она поверила, потому что очень хотела поверить и Мадлен получила в её лице напуганную и пока что связанную своим страхом, а оттого и преданную – служанку.
– Ну…хорошо, – сказала Мадлен, помогая Селесте подняться, как бы закрепляя их союз, – хорошо, я поверю тебе в последний раз, во имя милосердия. Господь учил нас прощать и мы последуем за его учением. Но я тебе обещаю, что ненависть Болмона будет тебе раем по сравнению с тем, что устрою я, если ты хотя бы подумаешь меня предать.
Селеста прежде бы не поверила в такие угрозы от Мадлен, но она прежде и не знала, что Мадлен может говорить холодно и жестоко, а потому сейчас смялась, сникла, сдалась, вверяя себя и всю судьбу свою в руки принцессы.
– чем помочь? Что сделать? – шептала Селеста, преданно и по-собачьи заглядывая в глаза принцессе.
Мадлен задумалась. Спасение могло прийти только от одного человека, как она и хотела в самом начале. Но как на него выйти? Через Лигу?
– Ты знаешь где Лига? – спросила Мадлен, поколебавшись, плана лучше не было. – Тебе нужно нарядиться простолюдинкой и отправиться туда… там ты найдёшь того, кто должен нам помочь бежать. Его зовут Симон. Как святомученника. Скажешь ему вот что…
Мадлен говорила быстрым шёпотом. Откуда она могла знать дела, которые творятся в Лиге? Откуда могла знать, что и Лига, живущая по своим законам, которые когда-то превозносил ей её странный знакомец, уже изменилась и самого Симона там нет? Она и сама знала не так много о Лиге! Все её знания складывались из слухов и рассказов Симона. Ей казалось, что лига – это что-то вроде ордена простолюдинов, которые сами контролируют порядок на улицах и безопасность.
Так когда-то почти и было! Альбин задумывал лигу именно такой, это его собственная слабость и иллюзии, внутренние распри и всё само – людское, превратили Лигу из ордена в сборище.
Неуправляемое сборище…
***
Онвер спешил. Это не было его желанием, это было безысходностью. То, что ему оставалось мало времени, было понятно всем, даже глупцу. Онвер же не был глупцом, кем угодно, но только не глупцом и он прекрасно понимал – его собственные товарищи, те самые, что так весело громили режим Альбина и всё, что Альбин успел создать, превращая Лигу во что-то новое и совершенно чужое, ополчились на него.
Потому что заступничества от высших слоев общества, которое так обещал им Онвер, не наступило, напротив, герцог Болмон дал явно понять, что с мятежниками он бы ещё работал, но с мятежниками, у которых нет порядка, ему не по пути.
И ещё потому что никак не удавалось поймать ни Симона, ни Летарда. Они же скрывались успешно в городе, который так хорошо знала вся Лига! И чья это была вина? Онвера! Он упустил! Упустил!
Да ладно бы ещё просто скрывались, так они, мерзавцы, ещё и письма понаписали и кое-кто, правда, пока из преданных Онверу, а не этим пропойцам-смутьянам, уже получил! А в письме – открытое обвинение, Онвер, мол, воровал и помогал ему в этом деле славный малый Гуго. Чего ж необычного в воровстве, если не пойман? А то, что воровал Онвер у своих, у лигианцев!
И это уже точно пахло жареным. Глумливые неуютные и даже нелепые выражения не помогали обернуть письмо в ложь всецело. Да Онвер и сам знал как это работает – верить или нет, дело десятое, первое – это наглость. И наглость была зверская!
А это тоже не красило Онвера.
Словом, он торопился. Пока лигианцы шатались по городу и отсыпались, он в последний раз пришёл в Убежище Лиги. Это не было проявлением сентиментальности. Это был расчёт – надо было успеть собрать как можно больше и самому скрыться! Бежать! Чёртовы крысы, ещё недавно – его же союзники – не пожалеют и не послушают никакого аргумента! Они будут злы и выместят свою злость на него.
Онвер слишком хорошо знал это в людях и спешил, и потому был совсем не в восторге, когда ему сообщили:
– Там какая-то деваха пришла.
– Ну и пусть, что, первая баба, что ль? – взревел Онвер, которого отвлекли от сбора ценного. – Если она устраиваться, то пусть к Рози идёт, та придумает куда.
– Да она из знатных, похоже, – сказали Онверу. – Хоть и оделась как торговка, ан нет…
Онвер застыл. Это было уже интересно. Особенность неумелого подбора одежды для маскировки в горожан он и сам знал.
– Чего хочет? – спросил Онвер уже без враждебности. Дело могло быть интересным!
– Так это…– помощник ухмыльнулся, – Сиомна-паршивца ищет. Говорит, нужен он ей больно!
Онвер не дослушал. Хромая, от спешки хромота стала ещё более нелепой, он поспешил к гостье. Та совершенно неумело выдавала себя за горожанку. У неё бы даже получилось, не будь костюм такой чистенький и выпаренный, и не будь он пошит из чистой ткани, слишком дорогой для большинства горожан.
– Чем могу служить, любезная госпожа? – спросил Онвер, отвесив не слишком изящный, но очень доброжелательный поклон, – Симона сейчас, видите ли, нет на месте, он будет позже, но я его ближайший друг и могу вам помочь, если вы изложите мне своё дело.
Он был хромой и доброжелательный. Селеста была глупа. Селеста не знала толком жизни и он показался ей безопасным. Помедлив, Селеста решилась – в конце концов, надо было помогать и принцессе, и себе. И ещё – нужно было скорее покинуть это странное ужасное место, пропахшее луком, потом, вином и чем-то кислым…
Помедлив, Селеста глубоко вздохнула и сказала:
– Я от его ближайшего друга… нам нужна помощь!
Глава 11(24)
Летард и Симон не были ангелами, не были святыми и уж тем более не были великомученниками. Они были лигианцами и не умели вести дела дипломатией. Слова словами, но что может быть лучше ножа и затишья после недолгого бульканья в горле? И уже не надо искать тем самые слова, которые легко нарушить.
Альбин когда-то говорил Летарду, что словами надо действовать в начале, а если они не помогли, то тогда уже браться за сталь, но где сейчас Альбин? Он там, откуда не возвращаются, и уже принял Господний суд по свою душу.
– Надо просто их порезать, – решил Симон, – всю верхушку, одного за другим. Лига, оставшись без прежних своих главарей не будет сопротивляться и мы сможем навести порядок, как и обещали герцогу Болмону.
– Не забывай, – заметил Летард, – что Онвер всем солгал, что я убийца Альбина, а ты помогал мне скрываться.
Симон помрачнел. Это было так, и даже то, что они разослали дерзкие письма о том, что Онвер сам за спиной Лиги воровал у неё же доходы, не говорило о том, что хоть какие-то симпатии будут на их стороне. Во-первых, всё, что было послано, было направлено без доказательств. Во-вторых, они действительно были как враги Лиги, так с чего бы мятежным главарям её верить им? И, в-третьих, друзья даже не знали как отреагировали мятежные лигианцы на их письма и получили ли вообще их?
У них не было своего человека в Лиге, они не знали что там происходит и могли предполагать что угодно. В одном только сходились – надо положить главарей-мятежников хотя бы для того, чтобы спокойно самим оглядеться и не переживать о том, что за ними охотятся.
– Мы их убедим! – нашёлся Симон. – Расскажем, как было дело.
– Ну да, – хмыкнул Летард, – представляю этот рассказ. Ребята, так и так… мы положили тех, кто вас вёл, а ещё мы не убивали Альбина. А теперь мы пришли навести порядок. Интересно, сколько лигианцев после этого не поднимут ножи на нас?
– Ничего делать тоже нельзя! – возмутился Симон. Он понимал, что Летард прав. Да, чёрт возьми, тысячу раз прав – куда деваться? Как убедить кучу народа в том, что они ему не враги?
Впрочем, немного погодя, поразмыслив, Летард нашёл относительно недурное решение. Нет, решение не отличалось особенной изящностью, но ни Летард, ни Симон не были тактиками и потому по праву могли гордиться хоть каким-то решением.
– Пусть они расскажут всем правду, – предложил Летард, – Онвер это начал, пусть он и закончит.
– Так он всем и расскажет, жди!
– Если на кону будет его собственная жизнь, может быть и расскажет. В конце концов, едва ли у него есть запасная шкура.
Симон побарабанил пальцами по стене, прикидывая, хватит ли у Онвера чести и достоинства не открываться в своей гнусности и пришёл к выводу, что нет, не хватит, у таких крыс никогда не хватает достоинства, они слишком хотят жить.
– Ну, – задумчиво протянул Симон, – если мы скажем ему, что дадим ему жить, что отпустим, в обмен на правду, как знать… как знать!
– Только тогда он должен быть последним. Остальных быть не должно.
– А он не скроется?
В этом была новая загвоздка. Онвер не был глуп. Он был опытен и мог быстро сообразить куда дует ветер, а раз так – кто бы помешал ему скрыться? Да никто.
– Скроется, –с досадой признал Летард, – но это означает только одно. Убивать надо всех быстро, пока он не очнётся и не прознает. Мятежники шатаются по городу, и потерять пару-тройку на время из вида не так-то и трудно. Он знает, что они пьют и шастают по уличным девкам, мало ли где призадержались?
– Но если призадержатся все… – Симон начал говорить, но осёкся. Какой смысл спорить, если иного варианта всё равно нет? – Чёрт с ними.
