У неё был выбор маленький, не хватало сил и возможностей. Мэри, конечно, помогала, но что уж? Много ли возьмёшь, когда то год жаркий, то, напротив, сквозливо-дождливый? У других были хранилища, грядки, а у неё не было и клочка земли лишнего, и крыша подтекала – рассохлось старое дерево.
– И расписки у тебя есть? – спросил Летард. Шанс был маленький, но всё-таки забилось тревожное сердце, а вдруг везение?!
Симон тоже напрягся – понял куда тянет Летард.
– А как же! – с достоинством подтвердила Регона, – все одна к одной.
– И от Онвера? – это спросил уже Симон, который с трудом выдерживал напряжение неопределённости.
Она посмотрела на них внимательно, оценивала, как бы примеривалась, стоит ли быть откровенной, не глупы ли её гости. Но нет, кажется, не глупы. Наивны только! Но наивность проходит после ударов судьбы.
– Есть, – сказала Регона, помолчав. Ей нужно было время, чтобы принять решение, и она не знала, что её молчание будет мучительным для друзей. – Я все бумаги храню.
– Покажи! – они взмолились одновременно, яростно и отчаянно.
Регона же не заспешила. Она ещё раз оглядела их лица, вызывающие у неё симпатию вопреки происхождению и службе в Лиге, оценила стол, на котором неуютно и жалко лежали листочки и кивнула, только уточнила:
– Они погашенные, ничего?
– Ничего! – заверил Летард и Регона, ещё раз кивнув своим мыслям, удалилась.
Заскрипели за стеною половицы, провожая её шаг, мягко звякнула ручка отпираемого сундука, зашуршали бумаги…
– Неужели получится? – Симон сам себе не верил. Это было бы удачей. Слишком большой удачей для них, ничтожных. Но Регона вернулась с несколькими листами, аккуратно сложенными и обёрнутыми в ткань. Развернула твёрдой рукой, протянула Летарду, который казался ей главнее.
Они склонились над листами в едином порыве, так резко, что едва не стукнулись лбами. Регона отошла на два шага из деликатности, она понимала, что просто так листы бумаги в виде расписок у неё не спросят, стало быть, дело важное, а за важными делами стоят власть и кровь. Регона не хотела умирать и терять что-либо, а властью не обладала, а потому отошла на два шага, отделяя себя от них.
Симон и Летард на мгновение забыли про неё. Регона была их спасением, их чудом, и совсем не от того даже, что пустила их в дом! Она подала им то, что они даже боялись подтвердить.
– Это Онвер, – сказал Симон, – такие же буквы. Видишь?
Летард и сам это видел. Подтверждение безумства, удачного, чертовски удачного схождения судьбы. Значит, Онвер и Гуго действовали вместе? Что ж, могло быть и такое – Онвер всегда был себе на уме, а что делал Гуго, не знает уже толком никто.
Они не успели обсудить это открытие, а ведь было что обсудить! Но им не дали. Резкий сту в дверь заставил вздрогнуть всех троих. Даже Регона, глядя на своих гостей, прониклась серьёзностью момента и пыталась понять, рады они этому или нет.
– Регона! Открывай! – мужской голос, смутно знакомый, ворвался в их страшную тайну. – Мне надо видеть её! Слышишь, кляча?
Обладатель голоса был явно пьян, и от этого его голос был ещё грубее, но Симон, который и в голосе услышал знакомые нотки, и успел ещё приблизиться боком к окну, чтобы выглянуть на самую малость, отпрянул в ужасе.
– Это Альмо!
– Верно, – вступила Регона, – он был женихом Мэри, и…
Она осеклась, перевела взгляд с одного лица на другое, на бумажки, разложенные на столе и сделала знак молчать и держаться тихо.
– Открывай! – бесился Альмо у самых дверей, – открывай, не то вышибу!
– Иду, уже иду, – крикнула Регона и твёрдым, решительным движением укрыла стол своим платком, и быстро указала двум гостям на кладовую. – Иду…
– Что он здесь…– попытался возмутиться Симон, но Летард, предусмотрительно прихвативший с собою две чаши, в которых подала им Регона травяной напиток, запихивал его в кладовую. Оттуда тянуло землёй и сыростью, но это было безопаснее. В Регоне он не сомневался, да и в общем-то страха не было, было лишь желание покончить с Онвером и его шайкой. Теперь это почему-то не казалось таким уж безнадёжным делом.
Онвер был человеком реального мира и потому понимал – его песенка ещё не спета, но последний куплет уже начат.
Начиналось весело, с азартом. Молодёжь, желавшая жестокости и власти, буйства и движения, а также подобиженные за годы на Альбина ветераны Лиги, легко сплотились вокруг идеи начать правление Лиги по-новому, иначе. Представление об этом «иначе» было у всех разным, но каждый верил в то, что всё будет гораздо лучше, чем прежде, а для этого надо всего лишь устранить Альбина.
Устранили. Вот только и того, кого Онвер назначил по воле случая в убийцы Альбина, и того, кто тому убийце бежать помог, упустили. Погоня до сих пор не принесла никаких истинных результатов. Но оно было и ясно – Летард хорошо знал город, гораздо лучше если не всех лигианцев, то уж точно лучше многих. Скрылся сам, увёл с собой и Симона, и где их искать?
Этот провал был негласно повешен на Онвера, который и выбрал Летарда в жертвы, и вроде бы отвечал за дальнейшее. Но общая вина была на всех, и если бы несчастья ограничились только этим, Онвер бы не тревожился. Но куда там! Несчастья посыпались на него и дальше.
Дальше было обиднее. Герцог Болмон не просто отказал им в законных требованиях, на исполнении которых Онвер отчасти и построил сплочение вокруг себя, он дал понять: во всём виноват Онвер, из-за него они превратились из Лиги в шайку, а раз так, то герцог давал обещания Лиге и это означало, что нужно навести порядок в собственных рядах, а уж после чего-то требовать.
А Онвер возлагал на герцога большие надежды! Он надеялся, что тот испугается их гнева, пойдёт на мировую, а тот просто отказал им, выставив бандой и пообещав беседовать только с порядком, новым порядком. И ничего они не могли сделать, разве что и правда ввергнуть столицу в беспорядки, но это точный путь на виселицу! Болмон уже не просто не станет с ними беседовать, напротив, они окажут ему услугу и просто отправятся в петлю! Да, кое-кто из солдат поляжет, и из горожан тоже, но Онвер понимал – победа будет не на их стороне, если они станут буянить в городе, который вроде бы должны содержать, то даже горожане не будут помогать им и скрывать в своих домах от стражи!
А потеря поддержки населения – прямой путь всё к той же петле.
Но и это было ещё не всё. Лидера не было. Была настоящая шайка, в которой Онвер, пока был жив Альбин, вроде бы и был за главного, как идейный вдохновитель и исполнитель, но вот уже всё изменилось – и как быстро меняются люди! И если от какого-нибудь Реджа пренебрежение ещё можно было ожидать, всё-таки он был давним лигианцем и мог тоже претендовать на лидерские позиции, то вот хамство юнца Альмо откровенно раздражало.
Сначала было незаметно. Обрывки, насмешки, неоформленные обвинения:
– Ты упустил…
Не сделал, не договорился, не дожал герцога.
Потом стало хуже:
– Кто ты такой, чтоб командовать?
Они не хотели подчиняться, не хотели наводить порядок. Касса Лиги потекла в разные стороны, жалования не хватало и из Лиги начались отступления. Скоро она должна была и правда обратиться в шайку, к которой будут и относиться соответственно. И даже принимать в Лигу уже будут всех, кто будет искать наживы. И вся суть Лиги, которая хранит порядок в столице, пропадёт.
А дальше виселицы… беспорядки, кровь, пьянство.
Пьянство уже шло широким шагом по рядам Лиги и ещё больше ожесточало характер мятежников. Но черта была пройдена тогда, когда тот самый юнец Альмо бросил ему в пьяном угаре:
– Эй ты, колченожка, подай ещё вина!
Колченожка… не вдохновитель, не управитель Лиги, который столько всего знал и ведал, а колченожка.
Он возмутился – это было уже слишком! Но все хохотали и Онвер понял – его возмущение их только развеселит, они как-то легко и просто перестали видеть в нём равного.
Стало страшно. Онвер впервые на своём веку задумался о том, что такое власть и как её сложно удержать. Задумался он и королях – как те справляются?..
Но ответа не было. Онвер не был королём и оказалось, что не был для них даже лидером. Он понимал – падение уже началось и у него нет ни единого средства, чтобы это падение остановить. Это в последние годы Альбин вызывал проштрафившегося, беседовал с ним и изгонял, если считал, что всё кончено. Но до этого? Что было до этого? А Онвер помнил! Помнил, как резали неугодных, да так, чтобы вместе, по жребию, чтобы руки не у одного были в крови, а у всех. Того требовали законы Лиги и Онвер понимал, что его товарищи едва ли забыли эти обычаи, а если и забыли, то тот же Редж подскажет…
Выхода не было. Онвер понимал, что надо уносить ноги, пока они ещё могут хромать. Дальше такой возможности может действительно не представиться. Но куда бежать? Благо, с чем бежать он знал – набил карманы на левых делах Лиги, за которые Альбин его бы, прознай, изгнал бы! Но он не успел узнать.
Так что с чем сбежать вопрос не стоял. Но куда? Где он сможет начать новую жизнь, где будет жить неузнанным и проживать те собранные в обмане и подлоге деньги, не привлекая к себе внимания? У Лиги длинные тени, но так и что же? Он разве глупее? Нет. Уйти можно… пока надо только решить когда и куда. Выбрать удобное время и бежать, бежать!
Онвер ещё не знал, что судьба готовит ему новый удар – наглое, страшное по своему содержанию письмо, отправленное ему и дюжиной копий выборочным членам Лиги. Письмо, подписанное и Симоном, и неуверенной в письме рукой Летарда, раскрывающее, что тайны Онвера в части обмана Лиги и воровства у неё законной доли, не ушли в небытие и всё ещё известны кое-кому и могут даже найти подтверждение!
Наглое письмо, страшное письмо, отчаянный шаг для тех, кто собирался возвращаться к своим врагам, сговорившись на такое безумство с герцогом Болмоном.
Но этого Онвер пока не знал. Этот день завершался для него мирно и спокойно, и он не предполагал даже, что каким-то глупцам удастся проникнуть в его тайны. Онвер считал себя если не умнее, то хитрее всех и хотел жить, очень хотел…
– Ты сделаешь это, – герцог Болмон не нуждался в вопросах, он утверждал, ставил условия, потому что знал – его слово для таких людей как Селеста закон. Селеста и без того сильно ошиблась, проигралась, правда, не всё было её виной, но она не должна была даже на мгновение ощутить свободу. Всегда под властью, под его властью, пока она хоть на что-то годится.
Селеста была бледна. Нет, не просто бледна кокетливой бледностью наивной красоты. Она была похожа на мертвеца, так её испугали и категоричный тон герцога, и его поручение. Она знала – он не станет отступать и не будет раздумывать, его не переубедить, он всё решил и поручил роль ей. И если она не справится…
В лучшем случае, её просто вышвырнут прочь от двора. В самом лучшем случае, если господь, все ангелы и все стихии сжалятся над ней единомоментно. Но в этом Селеста сомневалась. Слишком уж сложные чувства она испытывала в своей жизни, чтобы рассчитывать на такую благодарность высших сил.
– Но, ваша светлость…– робкая надежда теплилась в ней, – как же это? Как же…
Болмон поднял на неё полный презрения взгляд. Его никогда в таких случаях не интересовало «как». Его интересовал результат. А результат должен быть одним – королева Генриетта-Мари слишком много задаёт вопросов. Примкнула, значит, сама к ним, сама сдала и мужа, и власть, выступая за благо короны, а теперь полезла с подозрениями! Не верилось ей в то, что короля, да хранит господь его покой, от расстройства и в самом деле разбил паралич. Целители говорят, такое бывает, все при дворе подавлены, а особенно – несчастный принц Энрике, на плечах которого такая тяжесть. И тут ещё эти подозрения! Можно подумать, ему самому не тошно и не подозрительно. Но такова воля небес!
Герцог Болмон истинно верил, что если повторять какую-то мысль про себя, то можно в неё поверить. И сейчас он был уже на стадии, когда готов был поверить в то, что так оно и есть – целиком и полностью. И новый серьёзный долг висел над ним. Разве не верный он слуга своего принца? Нужно его защитить, вот что, избавить от угрозы! А придумывать «как» – не его задача. Его задача передать это важное дело. И он передавал.
– Придумай что-нибудь, – холодно ответил герцог. – Ты вроде хитрая, может быть даже не дура.
– Королева даже не подпускает меня к себе! – выпалила Селеста. Её пугало не преступление как факт, её пугало то, что она не представляла себе даже примерно как это исполнить! Не волшебница же она, в конце концов!
– Придумай что-нибудь, – повторил герцог, – или убирайся вон и не рассчитывай больше ни на какое покровительство.
Мгновение Селеста колебалась. Выбор был очевидным – по-хорошему надо убираться отсюда и убираться как можно дальше, пока совсем не сжалась у её горла петля, ведь рано или поздно могут уничтожить даже самого преданного слугу – она это понимала. Но что она уносила с собой от такой жизни? Несколько платьев принцессы Мадлен, которые та отдала по старой привычке дам? Небольшие накопления? И всё?!
Где же блистательные балы, где связи, где устройство, где брак с кем-то, на кого можно будет смотреть с восхищением и получать похвалу за достойную партию?
Она не получила всего этого.
– Что насчёт награды? – колебание пропало. Она ещё может сыграть и даже выиграть, если удача будет на её стороне. Но удача – это не только светлые силы, ведь так?
Болмон улыбнулся. Этот язык он прекрасно понимал и поощрял.
– Всё, что захочешь, – даже тон его смягчился. Он понял, что не прогадал. Чем больше смотрел герцог на эту девушку, которая была прекрасна лицом и телом, но даже у него вызывала своей душой отвращение, тем меньше он понимал Летарда, который так глупо и нелепо был в неё влюблён. Как знать, может быть, всё дело было как раз в том, что Болмон видел душу Селесты, а Летард нет?
Болмону пришло в голову, что негоже оставлять такого человека как Летард с глубоким заблуждением. Пусть лучше разочаруется в этой дивной птице с ядовитыми когтями! Пока есть на свете ещё эта птица, конечно. В конце концов, герцогу очень нравился Летард и он чувствовал себя в некоторой степени обязанным ему, да и из чистого милосердия следовало раскрыть сущность Селесты этому человеку!
– За такое я захочу много, – Селеста уже улыбалась. Мертвенная бледность, вызванная испугом, ещё не сошла с её лица, но она уже обрела уверенность, возможно, в её голове уже и был какой-то план.
– За провал спрошу так, что тебе лучше утопиться самой, – он не грубил, не кричал, просто обещал. И обещание своё герцог намеревался сдержать хотя бы от того, что Селеста у него не вызывала даже тени уважения. Он не планировал оставлять её на свете даже в случае успеха, но девчонка была глупа и жадна – и он видел это.
Его слова на мгновение отрезвили её.
– Я не знаю как это сделать, – признала Селеста, – но я придумаю… что-нибудь придумаю.
– Поделись со мной, – посоветовал герцог, – она не дура. Она не Мадлен.
Селеста хотела ответить, что и Мадлен не дура, в последнее время её вовсе не покидало странное чувство, что принцесса как-то очень уж оценивающе смотрит и на неё, и на всех вокруг, и подолгу молчит, словно что-то обдумывает, но промолчала, решив, что не всё следует раскрывать герцогу Болмону.
– И расписки у тебя есть? – спросил Летард. Шанс был маленький, но всё-таки забилось тревожное сердце, а вдруг везение?!
Симон тоже напрягся – понял куда тянет Летард.
– А как же! – с достоинством подтвердила Регона, – все одна к одной.
– И от Онвера? – это спросил уже Симон, который с трудом выдерживал напряжение неопределённости.
Она посмотрела на них внимательно, оценивала, как бы примеривалась, стоит ли быть откровенной, не глупы ли её гости. Но нет, кажется, не глупы. Наивны только! Но наивность проходит после ударов судьбы.
– Есть, – сказала Регона, помолчав. Ей нужно было время, чтобы принять решение, и она не знала, что её молчание будет мучительным для друзей. – Я все бумаги храню.
– Покажи! – они взмолились одновременно, яростно и отчаянно.
Регона же не заспешила. Она ещё раз оглядела их лица, вызывающие у неё симпатию вопреки происхождению и службе в Лиге, оценила стол, на котором неуютно и жалко лежали листочки и кивнула, только уточнила:
– Они погашенные, ничего?
– Ничего! – заверил Летард и Регона, ещё раз кивнув своим мыслям, удалилась.
Заскрипели за стеною половицы, провожая её шаг, мягко звякнула ручка отпираемого сундука, зашуршали бумаги…
– Неужели получится? – Симон сам себе не верил. Это было бы удачей. Слишком большой удачей для них, ничтожных. Но Регона вернулась с несколькими листами, аккуратно сложенными и обёрнутыми в ткань. Развернула твёрдой рукой, протянула Летарду, который казался ей главнее.
Они склонились над листами в едином порыве, так резко, что едва не стукнулись лбами. Регона отошла на два шага из деликатности, она понимала, что просто так листы бумаги в виде расписок у неё не спросят, стало быть, дело важное, а за важными делами стоят власть и кровь. Регона не хотела умирать и терять что-либо, а властью не обладала, а потому отошла на два шага, отделяя себя от них.
Симон и Летард на мгновение забыли про неё. Регона была их спасением, их чудом, и совсем не от того даже, что пустила их в дом! Она подала им то, что они даже боялись подтвердить.
– Это Онвер, – сказал Симон, – такие же буквы. Видишь?
Летард и сам это видел. Подтверждение безумства, удачного, чертовски удачного схождения судьбы. Значит, Онвер и Гуго действовали вместе? Что ж, могло быть и такое – Онвер всегда был себе на уме, а что делал Гуго, не знает уже толком никто.
Они не успели обсудить это открытие, а ведь было что обсудить! Но им не дали. Резкий сту в дверь заставил вздрогнуть всех троих. Даже Регона, глядя на своих гостей, прониклась серьёзностью момента и пыталась понять, рады они этому или нет.
– Регона! Открывай! – мужской голос, смутно знакомый, ворвался в их страшную тайну. – Мне надо видеть её! Слышишь, кляча?
Обладатель голоса был явно пьян, и от этого его голос был ещё грубее, но Симон, который и в голосе услышал знакомые нотки, и успел ещё приблизиться боком к окну, чтобы выглянуть на самую малость, отпрянул в ужасе.
– Это Альмо!
– Верно, – вступила Регона, – он был женихом Мэри, и…
Она осеклась, перевела взгляд с одного лица на другое, на бумажки, разложенные на столе и сделала знак молчать и держаться тихо.
– Открывай! – бесился Альмо у самых дверей, – открывай, не то вышибу!
– Иду, уже иду, – крикнула Регона и твёрдым, решительным движением укрыла стол своим платком, и быстро указала двум гостям на кладовую. – Иду…
– Что он здесь…– попытался возмутиться Симон, но Летард, предусмотрительно прихвативший с собою две чаши, в которых подала им Регона травяной напиток, запихивал его в кладовую. Оттуда тянуло землёй и сыростью, но это было безопаснее. В Регоне он не сомневался, да и в общем-то страха не было, было лишь желание покончить с Онвером и его шайкой. Теперь это почему-то не казалось таким уж безнадёжным делом.
***
Онвер был человеком реального мира и потому понимал – его песенка ещё не спета, но последний куплет уже начат.
Начиналось весело, с азартом. Молодёжь, желавшая жестокости и власти, буйства и движения, а также подобиженные за годы на Альбина ветераны Лиги, легко сплотились вокруг идеи начать правление Лиги по-новому, иначе. Представление об этом «иначе» было у всех разным, но каждый верил в то, что всё будет гораздо лучше, чем прежде, а для этого надо всего лишь устранить Альбина.
Устранили. Вот только и того, кого Онвер назначил по воле случая в убийцы Альбина, и того, кто тому убийце бежать помог, упустили. Погоня до сих пор не принесла никаких истинных результатов. Но оно было и ясно – Летард хорошо знал город, гораздо лучше если не всех лигианцев, то уж точно лучше многих. Скрылся сам, увёл с собой и Симона, и где их искать?
Этот провал был негласно повешен на Онвера, который и выбрал Летарда в жертвы, и вроде бы отвечал за дальнейшее. Но общая вина была на всех, и если бы несчастья ограничились только этим, Онвер бы не тревожился. Но куда там! Несчастья посыпались на него и дальше.
Дальше было обиднее. Герцог Болмон не просто отказал им в законных требованиях, на исполнении которых Онвер отчасти и построил сплочение вокруг себя, он дал понять: во всём виноват Онвер, из-за него они превратились из Лиги в шайку, а раз так, то герцог давал обещания Лиге и это означало, что нужно навести порядок в собственных рядах, а уж после чего-то требовать.
А Онвер возлагал на герцога большие надежды! Он надеялся, что тот испугается их гнева, пойдёт на мировую, а тот просто отказал им, выставив бандой и пообещав беседовать только с порядком, новым порядком. И ничего они не могли сделать, разве что и правда ввергнуть столицу в беспорядки, но это точный путь на виселицу! Болмон уже не просто не станет с ними беседовать, напротив, они окажут ему услугу и просто отправятся в петлю! Да, кое-кто из солдат поляжет, и из горожан тоже, но Онвер понимал – победа будет не на их стороне, если они станут буянить в городе, который вроде бы должны содержать, то даже горожане не будут помогать им и скрывать в своих домах от стражи!
А потеря поддержки населения – прямой путь всё к той же петле.
Но и это было ещё не всё. Лидера не было. Была настоящая шайка, в которой Онвер, пока был жив Альбин, вроде бы и был за главного, как идейный вдохновитель и исполнитель, но вот уже всё изменилось – и как быстро меняются люди! И если от какого-нибудь Реджа пренебрежение ещё можно было ожидать, всё-таки он был давним лигианцем и мог тоже претендовать на лидерские позиции, то вот хамство юнца Альмо откровенно раздражало.
Сначала было незаметно. Обрывки, насмешки, неоформленные обвинения:
– Ты упустил…
Не сделал, не договорился, не дожал герцога.
Потом стало хуже:
– Кто ты такой, чтоб командовать?
Они не хотели подчиняться, не хотели наводить порядок. Касса Лиги потекла в разные стороны, жалования не хватало и из Лиги начались отступления. Скоро она должна была и правда обратиться в шайку, к которой будут и относиться соответственно. И даже принимать в Лигу уже будут всех, кто будет искать наживы. И вся суть Лиги, которая хранит порядок в столице, пропадёт.
А дальше виселицы… беспорядки, кровь, пьянство.
Пьянство уже шло широким шагом по рядам Лиги и ещё больше ожесточало характер мятежников. Но черта была пройдена тогда, когда тот самый юнец Альмо бросил ему в пьяном угаре:
– Эй ты, колченожка, подай ещё вина!
Колченожка… не вдохновитель, не управитель Лиги, который столько всего знал и ведал, а колченожка.
Он возмутился – это было уже слишком! Но все хохотали и Онвер понял – его возмущение их только развеселит, они как-то легко и просто перестали видеть в нём равного.
Стало страшно. Онвер впервые на своём веку задумался о том, что такое власть и как её сложно удержать. Задумался он и королях – как те справляются?..
Но ответа не было. Онвер не был королём и оказалось, что не был для них даже лидером. Он понимал – падение уже началось и у него нет ни единого средства, чтобы это падение остановить. Это в последние годы Альбин вызывал проштрафившегося, беседовал с ним и изгонял, если считал, что всё кончено. Но до этого? Что было до этого? А Онвер помнил! Помнил, как резали неугодных, да так, чтобы вместе, по жребию, чтобы руки не у одного были в крови, а у всех. Того требовали законы Лиги и Онвер понимал, что его товарищи едва ли забыли эти обычаи, а если и забыли, то тот же Редж подскажет…
Выхода не было. Онвер понимал, что надо уносить ноги, пока они ещё могут хромать. Дальше такой возможности может действительно не представиться. Но куда бежать? Благо, с чем бежать он знал – набил карманы на левых делах Лиги, за которые Альбин его бы, прознай, изгнал бы! Но он не успел узнать.
Так что с чем сбежать вопрос не стоял. Но куда? Где он сможет начать новую жизнь, где будет жить неузнанным и проживать те собранные в обмане и подлоге деньги, не привлекая к себе внимания? У Лиги длинные тени, но так и что же? Он разве глупее? Нет. Уйти можно… пока надо только решить когда и куда. Выбрать удобное время и бежать, бежать!
Онвер ещё не знал, что судьба готовит ему новый удар – наглое, страшное по своему содержанию письмо, отправленное ему и дюжиной копий выборочным членам Лиги. Письмо, подписанное и Симоном, и неуверенной в письме рукой Летарда, раскрывающее, что тайны Онвера в части обмана Лиги и воровства у неё законной доли, не ушли в небытие и всё ещё известны кое-кому и могут даже найти подтверждение!
Наглое письмо, страшное письмо, отчаянный шаг для тех, кто собирался возвращаться к своим врагам, сговорившись на такое безумство с герцогом Болмоном.
Но этого Онвер пока не знал. Этот день завершался для него мирно и спокойно, и он не предполагал даже, что каким-то глупцам удастся проникнуть в его тайны. Онвер считал себя если не умнее, то хитрее всех и хотел жить, очень хотел…
***
– Ты сделаешь это, – герцог Болмон не нуждался в вопросах, он утверждал, ставил условия, потому что знал – его слово для таких людей как Селеста закон. Селеста и без того сильно ошиблась, проигралась, правда, не всё было её виной, но она не должна была даже на мгновение ощутить свободу. Всегда под властью, под его властью, пока она хоть на что-то годится.
Селеста была бледна. Нет, не просто бледна кокетливой бледностью наивной красоты. Она была похожа на мертвеца, так её испугали и категоричный тон герцога, и его поручение. Она знала – он не станет отступать и не будет раздумывать, его не переубедить, он всё решил и поручил роль ей. И если она не справится…
В лучшем случае, её просто вышвырнут прочь от двора. В самом лучшем случае, если господь, все ангелы и все стихии сжалятся над ней единомоментно. Но в этом Селеста сомневалась. Слишком уж сложные чувства она испытывала в своей жизни, чтобы рассчитывать на такую благодарность высших сил.
– Но, ваша светлость…– робкая надежда теплилась в ней, – как же это? Как же…
Болмон поднял на неё полный презрения взгляд. Его никогда в таких случаях не интересовало «как». Его интересовал результат. А результат должен быть одним – королева Генриетта-Мари слишком много задаёт вопросов. Примкнула, значит, сама к ним, сама сдала и мужа, и власть, выступая за благо короны, а теперь полезла с подозрениями! Не верилось ей в то, что короля, да хранит господь его покой, от расстройства и в самом деле разбил паралич. Целители говорят, такое бывает, все при дворе подавлены, а особенно – несчастный принц Энрике, на плечах которого такая тяжесть. И тут ещё эти подозрения! Можно подумать, ему самому не тошно и не подозрительно. Но такова воля небес!
Герцог Болмон истинно верил, что если повторять какую-то мысль про себя, то можно в неё поверить. И сейчас он был уже на стадии, когда готов был поверить в то, что так оно и есть – целиком и полностью. И новый серьёзный долг висел над ним. Разве не верный он слуга своего принца? Нужно его защитить, вот что, избавить от угрозы! А придумывать «как» – не его задача. Его задача передать это важное дело. И он передавал.
– Придумай что-нибудь, – холодно ответил герцог. – Ты вроде хитрая, может быть даже не дура.
– Королева даже не подпускает меня к себе! – выпалила Селеста. Её пугало не преступление как факт, её пугало то, что она не представляла себе даже примерно как это исполнить! Не волшебница же она, в конце концов!
– Придумай что-нибудь, – повторил герцог, – или убирайся вон и не рассчитывай больше ни на какое покровительство.
Мгновение Селеста колебалась. Выбор был очевидным – по-хорошему надо убираться отсюда и убираться как можно дальше, пока совсем не сжалась у её горла петля, ведь рано или поздно могут уничтожить даже самого преданного слугу – она это понимала. Но что она уносила с собой от такой жизни? Несколько платьев принцессы Мадлен, которые та отдала по старой привычке дам? Небольшие накопления? И всё?!
Где же блистательные балы, где связи, где устройство, где брак с кем-то, на кого можно будет смотреть с восхищением и получать похвалу за достойную партию?
Она не получила всего этого.
– Что насчёт награды? – колебание пропало. Она ещё может сыграть и даже выиграть, если удача будет на её стороне. Но удача – это не только светлые силы, ведь так?
Болмон улыбнулся. Этот язык он прекрасно понимал и поощрял.
– Всё, что захочешь, – даже тон его смягчился. Он понял, что не прогадал. Чем больше смотрел герцог на эту девушку, которая была прекрасна лицом и телом, но даже у него вызывала своей душой отвращение, тем меньше он понимал Летарда, который так глупо и нелепо был в неё влюблён. Как знать, может быть, всё дело было как раз в том, что Болмон видел душу Селесты, а Летард нет?
Болмону пришло в голову, что негоже оставлять такого человека как Летард с глубоким заблуждением. Пусть лучше разочаруется в этой дивной птице с ядовитыми когтями! Пока есть на свете ещё эта птица, конечно. В конце концов, герцогу очень нравился Летард и он чувствовал себя в некоторой степени обязанным ему, да и из чистого милосердия следовало раскрыть сущность Селесты этому человеку!
– За такое я захочу много, – Селеста уже улыбалась. Мертвенная бледность, вызванная испугом, ещё не сошла с её лица, но она уже обрела уверенность, возможно, в её голове уже и был какой-то план.
– За провал спрошу так, что тебе лучше утопиться самой, – он не грубил, не кричал, просто обещал. И обещание своё герцог намеревался сдержать хотя бы от того, что Селеста у него не вызывала даже тени уважения. Он не планировал оставлять её на свете даже в случае успеха, но девчонка была глупа и жадна – и он видел это.
Его слова на мгновение отрезвили её.
– Я не знаю как это сделать, – признала Селеста, – но я придумаю… что-нибудь придумаю.
– Поделись со мной, – посоветовал герцог, – она не дура. Она не Мадлен.
Селеста хотела ответить, что и Мадлен не дура, в последнее время её вовсе не покидало странное чувство, что принцесса как-то очень уж оценивающе смотрит и на неё, и на всех вокруг, и подолгу молчит, словно что-то обдумывает, но промолчала, решив, что не всё следует раскрывать герцогу Болмону.
