– да ты издеваешься! – прошипел Симон, когда сообразил, куда ведёт его Летард.
– Жить хочешь? – спросил Летард и Симон потерял всякое сопротивление.
Жить он хотел.
– Что-то ты бледна, сестрица! – Энрике даже не пытался придать своему тону хоть какую-то сердечность. Нарочитое издевательство властвовало в этом голосе, пока сам Энрике властвовал в нарастающем вокруг него обществе союзников, твёрдо усвоивших: король спятил, да здравствует новый король!
Мадлен, введённая верными рыцарями, и правда была бледна. Полуобморочное состояние передалось и её служанке Селесте, которую ввели уже не так почтительно как её госпожу.
– Что-то с самочувствием? – поинтересовался Энрике, играя роль отвратительного заботливого брата, от сострадания которого сочился яд.
Ему было с чего резвиться. Час назад ему сообщили, что принцесса Мадлен и её служанка, наскоро снарядили экипаж и отправились к черте города. Сомнений не было – это побег! Мадлен, уставшая от угрозы за своего ребёнка, предприняла смелую, но нелепую попытку к спасению, наплевав на своего брата-короля. Выходило, что из страха перед братом-принцем принцесса плевала на короля! Это было смешно, но Энрике было не до смеха.
Он послал погоню. Поскольку экипаж принцессы не был вооружён и не содержал в себе никакой защиты, его перехватили быстро. Теперь можно было повеселиться.
– Я полагал, что такие прогулки вредны для здоровья, – издевался Энрике. Пока принцессу везли, он узнал то, что Селеста уже по собственной воле склоняется не к герцогу, а к принцессе; что принцессе сочувствует королева…
Его брат пришёл в удивление. Но власть его была уже не столь грозна, чтобы всерьёз испугаться.
– Женщины! Когда они носят наших детей, они дурнеют! – отмахнулся Энрике и особенно вежливо раскланялся с королевой, в которой видел теперь личного врага.
И вот она перед ним. Неудачливая, невольная… и он прав и властителен.
– Куда же ты бежала, Мадлен? – поинтересовался Энрике невинным голосом.
– От тебя! – отозвалась бледная принцесса. Это был отчаянный жест, и сам побег и нелепая попытка защититься.
– Помогло? – с сочувствием поинтересовался принц. – Мадлен, если ты считаешь, что я позволю тебе родить своего выродка где-то вдали от замка и там его воспитать как потенциального своего врага, ты ошибаешься.
– Я не…
– Я не закончил, – спокойно ответствовал принц, – только я пытаюсь тебе доверять, Мадлен. А ты снова творишь глупости! Ты никуда не поедешь отсюда. Ты никуда не сбежишь. Ты даже не выйдешь ныне из комнаты без моих людей. Впрочем, свою дрянь можешь ещё себе оставить, – Энрике великодушно усмехнулся.
Он твёрдо решил одно: дитя Мадлен должно родиться, чтобы никто не обвинил его в преследовании младенца. Должно родиться мёртвым.
У него больше не должно быть конкурентов.
– Уведите мою сестру, она устала с дороги. Ей нужен покой, – распорядился Энрике. Сожалений он не чувствовал.
Вонь была нестерпимая. Даже по меркам неизбалованного жизнью Симона, это было слишком. Но он хотел жить, и понимал – отступать уже некуда, надо выживать. Унизительно, конечно, выживать в канализационном развале, где властвовали крысы, и куда сливались все помои столицы, но это было хотя бы каким-то шансом на спасение.
Он старался не отставать ни на шаг от Летарда, который прекрасно ориентировался среди этой удушливой вони и вёл его за собой по хлюпающей темноте. Самое главное было не думать о том, что хлюпает под ногами, и тогда остальное можно было бы пережить. В какой-то момент Симон даже про себя восславил темноту.
Летард остановился, прислушался. Погони не было. Где-то многозначительно и мерзко что-то капало.
– Здесь безопасно? – спросил Симон, и пожалел. Запах, витавший вокруг, впился в его горло и он хватанул его всем своим существом. Его мгновенно затошнило от отвращения и мерзости, но он сдержался.
– Безопасно, – сказал Летард. – Думаю, пора наверх. Пошли.
Они снова двинулись. Впрочем, на этот раз всё оказалось легче. Вонь притихла, конечно, она жгла ещё со всех сторон, но это уже было терпимо и желудок не стягивало спазмом тошноты.
– Здесь просто новая часть города, – объяснил Летард, – сюда не успели ещё… неважно, в общем.
Он щадил товарища и избавил его от подробностей. Симон на них и не настаивал.
– Откуда ты всё это знаешь? – проворчал он.
– Приходилось выслеживать и скрываться. Мы сейчас выйдем к реке. С другой стороны. Понял?
Симон не особенно понял. Он не так давно жил в столице и ещё не имел представления о городе и его составных хитростях, и про реку он не сориентировался, но спорить не стал, снова следуя за своим проводником, на которого рассчитывал и надеялся куда больше, чем на себя.
Через пару минут воздух стал чище и холоднее, а ещё через пять минут они смогли выйти на поверхность. Они всё ещё были в низине, но после путешествия по зловонию и темноте, это было воистину возвышением. Ледяной ветер бил в лицо, и пришлось укрыться за подпорной стенкой, частично разбитой, частично какой-то липкой… но это были уже такие мелочи.
Отдышавшись, Симон спросил:
– Они нас здесь не найдут?
Летард не ответил. Он не стал лгать своему другу. Найдут? Не найдут? Это всё один единственный каприз фортуны, когда опасно идти, когда опасно стоять на месте. В Лиге были такие же знатоки города, как и Летард, они могли и сообразить, куда он пошёл, а могли и не сообразить и кружили сейчас где-нибудь поблизости, но на поверхности и пойти означало бы попасть прямо на них. Но оставаться стоять?
– Подождём здесь, – сказал Летард, наконец, решившись. Он был старше и знал этот город, а потому чувствовал, что ответственность за их успех или провал лежит на нём куда более тяжким грузом, чем на Симоне. – Если что, уйдём вниз, там можно пройти к разным точкам города.
Мысль о возвращение в темноту и зловоние Симона ужаснула, и он постарался подумать о чём-нибудь другом. Стоять на пронизывающем ветру было тоже не очень приятно, но всё равно лучше, чем возвращаться вниз. Всё было лучше этого!
– Переговорщики из нас никакие! – сказал Симон, прижимаясь плотнее к липкой стене. Она была грязной, но хоть немного защищала от ветра.
– Что? – Летард, с тревогой глядевший по сторонам, явно не ожидал такого перехода и даже вздрогнул от неожиданности.
– Переговорщики, говорю, никакие! – повторил Симон. – Мы захватим власть, мы найдём союзников… пока у нас из союзников только эта стена!
Летард усмехнулся:
– Это не просто стена, к слову. Когда в столице не хватало камня, его завозили из соседних городов и деревень. Один из городков, вернее, один из управителей городка, решил прислать камень, которого и им не хватало, а для того повелел разобрать часть монастырских стен. Когда король прознал об этом, он промолчал. Но когда о том прознали местные… словом, камень возвращать назад было глупо, это означало уступить толпе, но и для постройки чего-то в пределах городской площади его уже не могли использовать. Свезли сюда. Раньше сюда приходил загадывать желания…
Симон фыркнул:
– Бред! Или как? Помогало?
– Я же говорю, что раньше, – напомнил Летард. – Если этот камень когда-то и мог слышать мольбы и просьбы, то после того, как его осквернили, у него не осталось этого свойства. Или желания. Так что люди перестали сюда ходить. Почти все перестали. Если здесь кто и появляется, то это либо преступник, либо нищий, которому нужен хоть какой-то приют от ветра.
– Либо два идиота, которых преследует Лига!
Ситуация не веселила, но Летард не удержался от смешка и отвернулся, притворяясь, что смотрит по сторонам – не заметит ли кто их? В такой ситуации смех ему казался несерьёзным решением, но у Симона как-то получилось произнести последнюю фразу смешно, и он не удержался, а ведь должен был! Ситуация плачевная. Только что они вроде бы договорились, да ещё и с кем! – договорились взять власть в Лиге, и тут же сами от неё и побежали. Хорошо что герцог Болмон об этом не знает, и не узнает, хотелось бы верить.
– Что будем делать? – спросил Летард, возвращаясь к серьёзности. – Нас преследует Лига, а мы должны как-то это обернуть себе на пользу.
– Всё ещё можем сбежать, – ответил Симон. На этот раз он был серьёзен. Очень серьёзен, и это даже как-то было странно. Летард привык к его насмешливости.
Летард помолчал. Вариант! Вариант, но разве выход? Он не виноват, а убегает трусом. Убегает, скрывая жалкую свою жизнь и замаранное имя от правды. А Селеста? Да, эта чистая красота никогда не достанется ему, но жить в одном городе с нею, знать, что она где-то рядом – это разве мало? А теперь бежать, и никогда, подумать только – какое страшное слово – никогда! – её не увидеть.
– А ты сможешь? – спросил Летард без особой надежды.
Симон думал о схожем. Да, может быть Мадлен не требовалась его помощь, но сердце подсказывало ему, что уходить от неё нельзя. А может и не сердце, а всего лишь самообман в красивой ткани гордыни и надежды.
– Это не мой родной город, – сказал Симон после недолгого размышления, – но, поверь, я уже не смогу от него просто уйти. Не так.
– И я не смогу, – с облегчением выдохнул Летард.
Симон, однако, ожидал насмешки и, не услышав её, насторожился:
– Даже не назовёшь меня идиотом? Ты ведь знаешь почему я остаюсь.
– Знаю, – согласился Летард, – и поэтому уж точно не назову. Сам не лучше. И к тому же – ты спас меня. Да и герцогу мы оба обещали вместе… вроде бы как. Значит, надо хотя бы попытаться?
– Тогда надо понять что делать, – заметил Симон, – мы с тобой не великие мыслители и не тактики. Я бы сказал, что мы – самонадеянные идиоты. И ещё, что мы обречены.
– Лига не ждёт, что мы можем что-то сделать, – Летард уже думал об этом, про идиотов он и сам догадался, про то, что обречён – чувствовал.
– Тогда надо скрыться и подумать о плане, – Симон заговорил бодрее. Уверенность и спокойствие Летарда, отсутствие в нём паники перед неминуемым поддержали его собственный дух. – Скажи, у тебя в Лиге есть друзья? Те, которые могут тебя хотя бы выслушать?
– Были, – согласился Летард. – Гуго и Люси. Гуго убит, Люси тоже.
Симон выругался, от злости даже пнул какой-то камешек.
– Как опасно быть твоим другом! – с горькой иронией заметил он, и вдруг спросил: – а почему они умерли? Давно?
– Да нет, – покачал головой Летард, – со смерти Гуго всё и началось. Он был славным малым, но Альбин сказал, что он подделывал какие-то… штампы? Или что-то такое. Он попросил меня отойти от дел на время.
– Что-то ты не в ту сторону отошёл, – задумчиво заметил Симон, – ты, мой друг, по уши в делах. И по самую макушке в дерьме.
Летард не стал спорить. Замечание Симона было слишком очевидным и соглашаться на него или оспаривать – быть глупцом, который тратит ресурсы организма на пустую болтовню.
– А где жил этот твой славный малый? – спросил Симон, снова погружаясь в какое-то раздумье. – Там сейчас кто?
– Не знаю, – честно ответил Летард, – я там ни разу не был. А что?
– Пока не знаю, – признался Симон, – хочется верить, что друзья вокруг тебя умирают и правда по воле рока, а не… не знаю, сговора?
Летард повернулся к Симону и вгляделся в его лицо. В темноте это было сложно сделать, но это было неважно. Напряжение было слишком сильным – Летард прежде и не видел в этих совпадениях ничего необычного, и слова Симона сбили его с толку.
Принцесса Мадлен смотрела на себя в зеркало и не узнавала себя. Без сомнений это была, конечно, она, и никто другой, но она себя не узнавала. Да и мысли её были далеко.
Вынырнув из тяжести унизительного положения, ухудшавшегося день ото дня, то благодаря милости одного брата, желавшего назвать её ребёнка наследником королевства, то другого, который откровенно дал понять, что, мягко говоря, не потерпит подобного вмешательства в свою собственную правоту наследования, она попыталась найти в себе спокойствие.
Надо было взять себя в руки. Она была принцессой, а не дворовой девкой, впрочем, будь она дворовой девкой, то было бы проще – к ней не было бы такого внимания и никого бы в целом мире не волновало кого она родила, от кого и что будет дальше.
Теперь же всё было против неё. Народ, быть может, простил бы ей грех, в конце концов, она сделала много благого и никогда не пыталась даже жить роскошью, которая ей была доступна, но из-за её брата-короля, утратившего рассудок в одном, но принципиальном вопросе, даже простой народ не мог желать теперь ей добра. Одно дело – грех принцессы, другое – если грех явится новым наследником. Принц крови, наследник всего королевства умер – да здравствует непонятно кто, рожденный от непонятно кого?
Немыслимо.
Энрике же Мадлен понимала даже больше. Он был оскорблён, он становился популярнее деть ото дня, и это было разумно. Народ готов был увидеть его королём, но тогда её собственное будущее… плевать на саму себя, что с ребёнком?
Рудольф приходил к ней побеседовать каждый день. Предлагал назвать всё же имя того, кого можно было указать отцом. Не для народа, для своего личного спокойствия. Напоминал, что её ребёнок будет принадлежать трону. Отказывал в ссылке…
Мучил её сильнее, чем Энрике. Мадлен ни разу не поднялась навстречу ему, сказывалась больной, притворялась спящей, и даже не обмолвилась о том, что Энрике не выпускал её из покоев. Для Рудольфа же сложили красивую версию о том, что принц Энрике беспокоится о сестре и приставил своих людей к её покоям!
Поверить в это было невозможно! Никто бы не поверил, увидев раз Энрике, что он так заботится о сестре. Но Рудольф легко поверил. Ему было удобно в это поверить и Мадлен ведь не жаловалась ему? Не жаловалась. Значит, всё так и есть, и его брат с сестрой прекрасно ладят!
Ну не идиллия ли? А народ свыкнется. И министры. И знать.
Но даже не это беспокоило сейчас Мадлен. Она искала в себе спокойствие и размышляла. Не о себе уже, а о том, что происходило вокруг и всё яснее и отчётливее проступал один ответ – в её окружении есть предатель. Тот, кто докладывает – королю ли? Вряд ли. Скорее, Энрике, или кому-то из его окружения. И это куда хуже. Одно дело – безумный король, ушедший в её несчастье как в спасение от своего горя, с другой – опасный, но разумный Энрике. И она одна, без поддержки, без возможности довериться кому-то по-настоящему?
Мадлен соображала недолго. Разум, истосковавшийся по мыслям, не связанным с личным горем, быстро нашёл то единственное существо, которое было рядом с самого начала и ведало про все её беды и встречи. Простота этого решения была груба и очевидна, и от того Мадлен пришла в ярость, осознав, что попалась на самую очевидную ложь и лесть!
Селеста.
Чёртова Селеста. Сочувственная до зубовного скрежета, она всё знала о планах Мадлен, в том числе и о начальных планах по сокрытию самой Мадлен в предместья, а потом и про план побега. И всё ведь было провалено, обнаружено! Совпадение? Да ни за что. К тому же, никому Мадлен не доверяла так, как Селесте.
Первым порывом была ярость. Совершенно неправедная, людская ярость женщины, которую жестоко и подло обманули. Энергия отчаяния, запертая среди стен неизвестности и собственных покоев, бесновалась и хотела буйства. Мадлен подчинилась ей на мгновение и закричала:
– Жить хочешь? – спросил Летард и Симон потерял всякое сопротивление.
Жить он хотел.
***
– Что-то ты бледна, сестрица! – Энрике даже не пытался придать своему тону хоть какую-то сердечность. Нарочитое издевательство властвовало в этом голосе, пока сам Энрике властвовал в нарастающем вокруг него обществе союзников, твёрдо усвоивших: король спятил, да здравствует новый король!
Мадлен, введённая верными рыцарями, и правда была бледна. Полуобморочное состояние передалось и её служанке Селесте, которую ввели уже не так почтительно как её госпожу.
– Что-то с самочувствием? – поинтересовался Энрике, играя роль отвратительного заботливого брата, от сострадания которого сочился яд.
Ему было с чего резвиться. Час назад ему сообщили, что принцесса Мадлен и её служанка, наскоро снарядили экипаж и отправились к черте города. Сомнений не было – это побег! Мадлен, уставшая от угрозы за своего ребёнка, предприняла смелую, но нелепую попытку к спасению, наплевав на своего брата-короля. Выходило, что из страха перед братом-принцем принцесса плевала на короля! Это было смешно, но Энрике было не до смеха.
Он послал погоню. Поскольку экипаж принцессы не был вооружён и не содержал в себе никакой защиты, его перехватили быстро. Теперь можно было повеселиться.
– Я полагал, что такие прогулки вредны для здоровья, – издевался Энрике. Пока принцессу везли, он узнал то, что Селеста уже по собственной воле склоняется не к герцогу, а к принцессе; что принцессе сочувствует королева…
Его брат пришёл в удивление. Но власть его была уже не столь грозна, чтобы всерьёз испугаться.
– Женщины! Когда они носят наших детей, они дурнеют! – отмахнулся Энрике и особенно вежливо раскланялся с королевой, в которой видел теперь личного врага.
И вот она перед ним. Неудачливая, невольная… и он прав и властителен.
– Куда же ты бежала, Мадлен? – поинтересовался Энрике невинным голосом.
– От тебя! – отозвалась бледная принцесса. Это был отчаянный жест, и сам побег и нелепая попытка защититься.
– Помогло? – с сочувствием поинтересовался принц. – Мадлен, если ты считаешь, что я позволю тебе родить своего выродка где-то вдали от замка и там его воспитать как потенциального своего врага, ты ошибаешься.
– Я не…
– Я не закончил, – спокойно ответствовал принц, – только я пытаюсь тебе доверять, Мадлен. А ты снова творишь глупости! Ты никуда не поедешь отсюда. Ты никуда не сбежишь. Ты даже не выйдешь ныне из комнаты без моих людей. Впрочем, свою дрянь можешь ещё себе оставить, – Энрике великодушно усмехнулся.
Он твёрдо решил одно: дитя Мадлен должно родиться, чтобы никто не обвинил его в преследовании младенца. Должно родиться мёртвым.
У него больше не должно быть конкурентов.
– Уведите мою сестру, она устала с дороги. Ей нужен покой, – распорядился Энрике. Сожалений он не чувствовал.
Глава 7(20) В плену
Вонь была нестерпимая. Даже по меркам неизбалованного жизнью Симона, это было слишком. Но он хотел жить, и понимал – отступать уже некуда, надо выживать. Унизительно, конечно, выживать в канализационном развале, где властвовали крысы, и куда сливались все помои столицы, но это было хотя бы каким-то шансом на спасение.
Он старался не отставать ни на шаг от Летарда, который прекрасно ориентировался среди этой удушливой вони и вёл его за собой по хлюпающей темноте. Самое главное было не думать о том, что хлюпает под ногами, и тогда остальное можно было бы пережить. В какой-то момент Симон даже про себя восславил темноту.
Летард остановился, прислушался. Погони не было. Где-то многозначительно и мерзко что-то капало.
– Здесь безопасно? – спросил Симон, и пожалел. Запах, витавший вокруг, впился в его горло и он хватанул его всем своим существом. Его мгновенно затошнило от отвращения и мерзости, но он сдержался.
– Безопасно, – сказал Летард. – Думаю, пора наверх. Пошли.
Они снова двинулись. Впрочем, на этот раз всё оказалось легче. Вонь притихла, конечно, она жгла ещё со всех сторон, но это уже было терпимо и желудок не стягивало спазмом тошноты.
– Здесь просто новая часть города, – объяснил Летард, – сюда не успели ещё… неважно, в общем.
Он щадил товарища и избавил его от подробностей. Симон на них и не настаивал.
– Откуда ты всё это знаешь? – проворчал он.
– Приходилось выслеживать и скрываться. Мы сейчас выйдем к реке. С другой стороны. Понял?
Симон не особенно понял. Он не так давно жил в столице и ещё не имел представления о городе и его составных хитростях, и про реку он не сориентировался, но спорить не стал, снова следуя за своим проводником, на которого рассчитывал и надеялся куда больше, чем на себя.
Через пару минут воздух стал чище и холоднее, а ещё через пять минут они смогли выйти на поверхность. Они всё ещё были в низине, но после путешествия по зловонию и темноте, это было воистину возвышением. Ледяной ветер бил в лицо, и пришлось укрыться за подпорной стенкой, частично разбитой, частично какой-то липкой… но это были уже такие мелочи.
Отдышавшись, Симон спросил:
– Они нас здесь не найдут?
Летард не ответил. Он не стал лгать своему другу. Найдут? Не найдут? Это всё один единственный каприз фортуны, когда опасно идти, когда опасно стоять на месте. В Лиге были такие же знатоки города, как и Летард, они могли и сообразить, куда он пошёл, а могли и не сообразить и кружили сейчас где-нибудь поблизости, но на поверхности и пойти означало бы попасть прямо на них. Но оставаться стоять?
– Подождём здесь, – сказал Летард, наконец, решившись. Он был старше и знал этот город, а потому чувствовал, что ответственность за их успех или провал лежит на нём куда более тяжким грузом, чем на Симоне. – Если что, уйдём вниз, там можно пройти к разным точкам города.
Мысль о возвращение в темноту и зловоние Симона ужаснула, и он постарался подумать о чём-нибудь другом. Стоять на пронизывающем ветру было тоже не очень приятно, но всё равно лучше, чем возвращаться вниз. Всё было лучше этого!
– Переговорщики из нас никакие! – сказал Симон, прижимаясь плотнее к липкой стене. Она была грязной, но хоть немного защищала от ветра.
– Что? – Летард, с тревогой глядевший по сторонам, явно не ожидал такого перехода и даже вздрогнул от неожиданности.
– Переговорщики, говорю, никакие! – повторил Симон. – Мы захватим власть, мы найдём союзников… пока у нас из союзников только эта стена!
Летард усмехнулся:
– Это не просто стена, к слову. Когда в столице не хватало камня, его завозили из соседних городов и деревень. Один из городков, вернее, один из управителей городка, решил прислать камень, которого и им не хватало, а для того повелел разобрать часть монастырских стен. Когда король прознал об этом, он промолчал. Но когда о том прознали местные… словом, камень возвращать назад было глупо, это означало уступить толпе, но и для постройки чего-то в пределах городской площади его уже не могли использовать. Свезли сюда. Раньше сюда приходил загадывать желания…
Симон фыркнул:
– Бред! Или как? Помогало?
– Я же говорю, что раньше, – напомнил Летард. – Если этот камень когда-то и мог слышать мольбы и просьбы, то после того, как его осквернили, у него не осталось этого свойства. Или желания. Так что люди перестали сюда ходить. Почти все перестали. Если здесь кто и появляется, то это либо преступник, либо нищий, которому нужен хоть какой-то приют от ветра.
– Либо два идиота, которых преследует Лига!
Ситуация не веселила, но Летард не удержался от смешка и отвернулся, притворяясь, что смотрит по сторонам – не заметит ли кто их? В такой ситуации смех ему казался несерьёзным решением, но у Симона как-то получилось произнести последнюю фразу смешно, и он не удержался, а ведь должен был! Ситуация плачевная. Только что они вроде бы договорились, да ещё и с кем! – договорились взять власть в Лиге, и тут же сами от неё и побежали. Хорошо что герцог Болмон об этом не знает, и не узнает, хотелось бы верить.
– Что будем делать? – спросил Летард, возвращаясь к серьёзности. – Нас преследует Лига, а мы должны как-то это обернуть себе на пользу.
– Всё ещё можем сбежать, – ответил Симон. На этот раз он был серьёзен. Очень серьёзен, и это даже как-то было странно. Летард привык к его насмешливости.
Летард помолчал. Вариант! Вариант, но разве выход? Он не виноват, а убегает трусом. Убегает, скрывая жалкую свою жизнь и замаранное имя от правды. А Селеста? Да, эта чистая красота никогда не достанется ему, но жить в одном городе с нею, знать, что она где-то рядом – это разве мало? А теперь бежать, и никогда, подумать только – какое страшное слово – никогда! – её не увидеть.
– А ты сможешь? – спросил Летард без особой надежды.
Симон думал о схожем. Да, может быть Мадлен не требовалась его помощь, но сердце подсказывало ему, что уходить от неё нельзя. А может и не сердце, а всего лишь самообман в красивой ткани гордыни и надежды.
– Это не мой родной город, – сказал Симон после недолгого размышления, – но, поверь, я уже не смогу от него просто уйти. Не так.
– И я не смогу, – с облегчением выдохнул Летард.
Симон, однако, ожидал насмешки и, не услышав её, насторожился:
– Даже не назовёшь меня идиотом? Ты ведь знаешь почему я остаюсь.
– Знаю, – согласился Летард, – и поэтому уж точно не назову. Сам не лучше. И к тому же – ты спас меня. Да и герцогу мы оба обещали вместе… вроде бы как. Значит, надо хотя бы попытаться?
– Тогда надо понять что делать, – заметил Симон, – мы с тобой не великие мыслители и не тактики. Я бы сказал, что мы – самонадеянные идиоты. И ещё, что мы обречены.
– Лига не ждёт, что мы можем что-то сделать, – Летард уже думал об этом, про идиотов он и сам догадался, про то, что обречён – чувствовал.
– Тогда надо скрыться и подумать о плане, – Симон заговорил бодрее. Уверенность и спокойствие Летарда, отсутствие в нём паники перед неминуемым поддержали его собственный дух. – Скажи, у тебя в Лиге есть друзья? Те, которые могут тебя хотя бы выслушать?
– Были, – согласился Летард. – Гуго и Люси. Гуго убит, Люси тоже.
Симон выругался, от злости даже пнул какой-то камешек.
– Как опасно быть твоим другом! – с горькой иронией заметил он, и вдруг спросил: – а почему они умерли? Давно?
– Да нет, – покачал головой Летард, – со смерти Гуго всё и началось. Он был славным малым, но Альбин сказал, что он подделывал какие-то… штампы? Или что-то такое. Он попросил меня отойти от дел на время.
– Что-то ты не в ту сторону отошёл, – задумчиво заметил Симон, – ты, мой друг, по уши в делах. И по самую макушке в дерьме.
Летард не стал спорить. Замечание Симона было слишком очевидным и соглашаться на него или оспаривать – быть глупцом, который тратит ресурсы организма на пустую болтовню.
– А где жил этот твой славный малый? – спросил Симон, снова погружаясь в какое-то раздумье. – Там сейчас кто?
– Не знаю, – честно ответил Летард, – я там ни разу не был. А что?
– Пока не знаю, – признался Симон, – хочется верить, что друзья вокруг тебя умирают и правда по воле рока, а не… не знаю, сговора?
Летард повернулся к Симону и вгляделся в его лицо. В темноте это было сложно сделать, но это было неважно. Напряжение было слишком сильным – Летард прежде и не видел в этих совпадениях ничего необычного, и слова Симона сбили его с толку.
***
Принцесса Мадлен смотрела на себя в зеркало и не узнавала себя. Без сомнений это была, конечно, она, и никто другой, но она себя не узнавала. Да и мысли её были далеко.
Вынырнув из тяжести унизительного положения, ухудшавшегося день ото дня, то благодаря милости одного брата, желавшего назвать её ребёнка наследником королевства, то другого, который откровенно дал понять, что, мягко говоря, не потерпит подобного вмешательства в свою собственную правоту наследования, она попыталась найти в себе спокойствие.
Надо было взять себя в руки. Она была принцессой, а не дворовой девкой, впрочем, будь она дворовой девкой, то было бы проще – к ней не было бы такого внимания и никого бы в целом мире не волновало кого она родила, от кого и что будет дальше.
Теперь же всё было против неё. Народ, быть может, простил бы ей грех, в конце концов, она сделала много благого и никогда не пыталась даже жить роскошью, которая ей была доступна, но из-за её брата-короля, утратившего рассудок в одном, но принципиальном вопросе, даже простой народ не мог желать теперь ей добра. Одно дело – грех принцессы, другое – если грех явится новым наследником. Принц крови, наследник всего королевства умер – да здравствует непонятно кто, рожденный от непонятно кого?
Немыслимо.
Энрике же Мадлен понимала даже больше. Он был оскорблён, он становился популярнее деть ото дня, и это было разумно. Народ готов был увидеть его королём, но тогда её собственное будущее… плевать на саму себя, что с ребёнком?
Рудольф приходил к ней побеседовать каждый день. Предлагал назвать всё же имя того, кого можно было указать отцом. Не для народа, для своего личного спокойствия. Напоминал, что её ребёнок будет принадлежать трону. Отказывал в ссылке…
Мучил её сильнее, чем Энрике. Мадлен ни разу не поднялась навстречу ему, сказывалась больной, притворялась спящей, и даже не обмолвилась о том, что Энрике не выпускал её из покоев. Для Рудольфа же сложили красивую версию о том, что принц Энрике беспокоится о сестре и приставил своих людей к её покоям!
Поверить в это было невозможно! Никто бы не поверил, увидев раз Энрике, что он так заботится о сестре. Но Рудольф легко поверил. Ему было удобно в это поверить и Мадлен ведь не жаловалась ему? Не жаловалась. Значит, всё так и есть, и его брат с сестрой прекрасно ладят!
Ну не идиллия ли? А народ свыкнется. И министры. И знать.
Но даже не это беспокоило сейчас Мадлен. Она искала в себе спокойствие и размышляла. Не о себе уже, а о том, что происходило вокруг и всё яснее и отчётливее проступал один ответ – в её окружении есть предатель. Тот, кто докладывает – королю ли? Вряд ли. Скорее, Энрике, или кому-то из его окружения. И это куда хуже. Одно дело – безумный король, ушедший в её несчастье как в спасение от своего горя, с другой – опасный, но разумный Энрике. И она одна, без поддержки, без возможности довериться кому-то по-настоящему?
Мадлен соображала недолго. Разум, истосковавшийся по мыслям, не связанным с личным горем, быстро нашёл то единственное существо, которое было рядом с самого начала и ведало про все её беды и встречи. Простота этого решения была груба и очевидна, и от того Мадлен пришла в ярость, осознав, что попалась на самую очевидную ложь и лесть!
Селеста.
Чёртова Селеста. Сочувственная до зубовного скрежета, она всё знала о планах Мадлен, в том числе и о начальных планах по сокрытию самой Мадлен в предместья, а потом и про план побега. И всё ведь было провалено, обнаружено! Совпадение? Да ни за что. К тому же, никому Мадлен не доверяла так, как Селесте.
Первым порывом была ярость. Совершенно неправедная, людская ярость женщины, которую жестоко и подло обманули. Энергия отчаяния, запертая среди стен неизвестности и собственных покоев, бесновалась и хотела буйства. Мадлен подчинилась ей на мгновение и закричала:
