-Трус! Предатель! Подлец! — герцогиня потеряла над собою контроль, и ее прекрасное лицо исказилось гневом. Она вообще сдала за последние полгода и из цветущей молодой женщины, которой не было еще и двадцати пяти лет, превратилась в уже помотанное и истерзанное создание.
Он не пытался тогда ей сопротивляться. Он принимал ее слова, как истину, потому что знал, что герцогиня говорит правду, но что с этого? Что с его безмолвного терпения и равнодушия к собственной участи, когда…
-Эй, друид! — этот голос, так похожий на голос матери, это привычное «друид», звучащее как оскорбление… только вот шаг не ее, а уже Морганы — именно в шаге отпечаток всего пережитого, всего нервного и неровного, что было в ее жизни, все, чему он был виною.
-Да? — Мерлин торопливо прячет письмо Мелеаганта к «Ланселоту» в карман и для верности разрывает его пальцами в кармане.
-Я вот что подумала, — Моргана быстро ходит из стороны в сторону, расхаживая так, как никогда не расхаживала ее мать. Та словно бы плыла по воздуху, как невесомое чудо, а эта мечется, как загнанный зверь в клетке.
Но Моргана не подозревает о его мыслях и торопливо продолжает:
-Если сократить годы службы в армии?
-Сокра…- тяжело переключаться от одной мысли на другую.
-Сокра-сокра, — раздраженно перебивает Моргана. ей не терпится поделиться своей мыслью. — Смотри, сейчас, указом Утера Пендрагона, срок службы стоит двадцать пять лет. Двадцать пять лет!
Как иронично. Он только думал о том, что ее матери, когда она умерла, еще не было двадцати пяти лет.
-Естественно, число тех, кто всеми силами избегает службы велико, — продолжает Моргана, не подозревая даже о том, что мысли Мерлина далеки сейчас от службы и сроков. — В результате, часть работоспособного населения не в армии и не на полях, она нигде. Подается в леса, в наемники и черт знает куда еще! Конечно, кому хочется двадцать пять лет подряд быть на службе у короля, когда есть тракт, есть вольная жизнь…
-Преступников мы ссылаем насильно, — невпопад замечает Мерлин.
-Да плевать, — отмахивается Моргана, — суть не в этом. Первым приказом мы сокращаем срок службы, вторым — объявляем прощение тем наемникам и преступникам, которые перейдут добровольно на королевскую службу, а также тем, кто оставит Тракт, третьим — назначаем выплаты после окончания службы и даем возможность заниматься домом, торговлей…
-Во-первых, — Мерлин переключается, с облегчением и радостью, — наемники и преступники не поддадутся на уговоры…
-Если поддастся хотя бы один, уже не зря! — перебивает Моргана, — дела среди наемников не идут так хорошо, как ты думаешь. Я знаю, Мерлин, что там тоже есть дележка и тоже голодно. Сильные кланы не дают развиваться молодым. Тем, кто уходит по глупости лет в наемники нет дороги наверх, и нет дороги назад, мы же дадим выбор — прощение и служба у короля, шанс начать новую…
-Новую жизнь? — ехидно уточняет Мерлин, — эти люди не привыкли трудиться, служить и складывать головы за кого-то, они сами по себе. Пропащие люди!
-Осторожно! — Моргана взвивается мгновенно. — Я тоже была среди этих пропащих людей.
-Хочешь сказать, что ты больше не интриганка и не отравительница? — Мерлин сам поражается своей жестокости к ней, но он устал ненавидеть себя, и ему сейчас нужен враг. Кто-нибудь. В Моргане же — след, тень герцогини. Герцогини, которая своими принципами облекла всех на муки. И его в том числе, и свою дочь…
Моргана застывает, словно получает пощечину и некоторое время на ее лице видна борьба чувств. Но она умнее своих первобытных порывов и спрашивает холодно:
-А кто меня сделал такой?
-Нет, — Мерлин качает головой, — ты можешь кричать, отбиваться и орать, что я испортил тебе детство, испортил жизнь, но за каждым выбором своей жизни ты стоишь сама! Ты сама подалась в дорогу, ты бежала, ты попала то в одни руки, то в другие, лгала и убивала, училась тьме и стала тьмой. Ты сама, Моргана. Мы не выбираем, откуда идет наша жизнь, но мы выбираем ее путь.
-Это сделала не я…- Моргана странно ломается. Что-то в ее душе вдруг начинает дрожать, она отшатывается, с ужасом глядя на Мерлина, — это не я! Это не я!
-Ты, — мрачно выдает он. — Я сделал сам с собою все. Ты сделала сама с собою все. Мы страдаем не от чужих решений, а от своих слабостей. Чего тебе стоило…
Он не успевает договорить. В руках Морганы появляется почти, что неразрывным продолжением руки, кнут, как будто бы созданный из трех цветов одновременно. Черное переходит в красное, как пламя или как кипящая кровь, … а красное становится фиолетовым полотном и…
Ничего не происходит. Она хочет ударить. Хотела ударить, но кнут в ее руках тает, Моргана даже не смотрит на него, словно боясь увидеть его ослабление. Она стоит, глядя на Мерлина, упрямо и темно и тот замечает, что в ней не осталось ничего от матери — та была мягкой и робкой, нежной и светлой, в этой же есть что-то очень грубое, почти что жестокое, злобное, яростное…
-Так кому ты пытаешься мстить, Моргана? — Мерлин сам поражается той тишине, в которой звучит его голос. — Зачем ты пытаешься отомстить всему свету, переложить на него все?
Она встряхивает волосами — гордо и знакомо…до боли знакомо.
-Ты так ничего и не понял, — фея качает головою и почему-то Мерлину неловко от собственного же присутствия. — Я не отомстить пытаюсь. Нет, Мерлин. Я пытаюсь разрушить себя. Я не вас ненавижу, а себя. Я не вас проклинаю, а себя. И то, что сейчас происходит со мною, то, что я творю, то, что я еще сотворю — это ведет меня к одной дороге… я выбрала ее, потому что я не хочу
иного пути, но вы пойдете со мной! Вы все! Моргана усмехается. Моргана откровенно издевается и это читается в ее взоре. Она встряхивает руку, словно бы сбрасывает капельки воды с пальцев и идет к дверям под тишину, в которой Мерлин пытается прочувствовать ее слова, точно зная, что разделяет каждое. Он тоже был таким, он тоже не мог жить, пытался загнать себя в самый глубокий мрак, но это было так давно! Это было еще в юности, когда у него была любимая женщина, и дом, и мог бы быть сын…
А потом он возненавидел себя. И свою силу. И жизнь. И когда смерть пришла за тем, что он любил, Мерлин пытался сам спуститься к смерти, но появились силы, которые не дали ему этого сделать, пришла Леди Озера, показала ему новые шансы, и шансы эти были светлыми, а Моргана…
Никто не показал ей того, что могло бы ее спасти, и она нашла свое спасение. Как же она сильно ненавидела себя за все, что сама же сотворила. И в этой, изящно отточенной муке, в этом тонком отрезке собственной жизни, как она красиво, и как страшно и бешено по кусочкам резала души!
Мерлин попытался прикинуть, кто мог бы понять, что такое Моргана сейчас и понял, что эту муку ни Артур, ни Ланселот не поймут. Он, Мерлин, понял. Но что он может? Что он может теперь?
Надо думать…надо думать, а враги и тучи собираются над Камелотом. И что-то нехорошее идет на народ.
Моргана останавливается, поворачивается к Мерлину так, словно не было этих тяжелых минут и спрашивает с привычной насмешкой:
-Подумай насчет срока сокращения службы. Я выступлю завтра на совете.
Снова она выбивает его из привычного ритма мыслей и скрывается в дверях, как легкая темная тень.
***
Лея устало прислонилась к дверному косяку и прикрыла глаза, пытаясь унять этой темнотой пульсирующую боль в висках. Последние дни ей было стабильно плохо и это плохо уже фиксировалось по шкале от «плохо, но терпимо» до «очень плохо». Первое состояние «плохо, но терпимо», наступало утром, когда Лея просыпалась и видела бледную Гвиневру, которая просыпалась зачастую раньше нее, но лежала, не шевелясь, боясь разбудить служанку. Это было состояние, когда ей нужно было утешать чужое горе, чужую невзаимную любовь и перебивать все это необходимостью постоянного движения по замку.
Следующие состояния добавлялись в течение дня. Накал возрастал, если, например, был день шитья и приходили придворные дамы. Хуже всего было присутствие Октавии, которая могла бы соревноваться в ядовитости слов с самой подлой змеей. У Леи было только одно желание — сделать Октавии как можно больнее, потому что от нее доставалось всем: и служанкам, и поварам, и советникам, и рыцарям, и королю, но больше всего — королеве. Она умела делать комплименты так, что выходили совершенные гадости, от которых Гвиневра страшно терялась, а Октавия только хлопала глазками и наивно выдавала:
-Я же не держала в мыслях дурного!
В результате этого высказывания Гвиневра начинала чувствовать себя не только униженной, но и еще и «деревянной», неловкой в отношениях придворного мира и это ухудшало ситуацию.
-Может, мы ее отравим? — предложила Лея как-то не то шутя, не то серьезно, когда Гвиневра после очередного часа шитья и ласковых словечек Октавии убежала плакать, оставив Агату и Лею бессильно наблюдать за ее страданиями.
-Ты что? — с укором воззрилась на нее кормилица Агата, — как можно?!
Лея виновато развела руками, но Агата продолжила:
-Яд обнаружить можно. Давай я ее сковородой садану хорошенько по затылку?!
Конечно, никто не стал бить Октавию по затылку сковородой. Это было невозможно, учитывая, что она стала пользоваться вниманием некоторого советника Артура и ссориться с нею — навевать на себя недовольство самого короля. Однако эта придворная так нарывалась, что Лея даже пообещала себе когда-нибудь подлить ей какой-нибудь дряни или же просто повозить ее за волосы лицом по столу…по каменному, неровному.
Но Октавия не была худшим явлением. Кей — молочный брат Артура тоже портил Лее настроение. Он взял отвратительную привычку — петь обо всем, что думал, видел и слышал. Он дурно распевал в коридорах и на пирах, голосил по всему замку самодельные напевы и раздражал, раздражал! Особенно, когда Лея слышала что-то в духе:
-Жила-была девушка, ее звали Лея, она всей душой полюбила…но возлюбленный выбрал фею, которой Лея долго служила…
Лея пыталась сохранить лицо, но даже ее опыта здесь не хватало. Украдкой она иногда отвешивала Кею пинка в темном коридоре, но тот продолжал сочинять свои песенки, не считая их обидными. И было хуже. Особенно, когда Кей забежал с очередным куплетом во время шитья и провозгласил:
-Лея красиво танцевала и пела, но однажды графу постель не согрела, и тот от нее убежал, он ведь постель ту обожал!
Под собственный же хохот Кей скрылся в дверях, и тут же его голос из коридора огласил новый куплет, повествующий о каком-то рыцаре, которому нужно научиться ходить нормально, не спотыкаясь, я не то он будет жить на коленях, как будто за грехи свои, каясь, но Лее было уже все равно. Усилием воли она оставила себя на месте, продолжила шить, хоть глаза ее не видели даже собственной работы. Она слышала, как по комнатке прошел шепоток, но Октавия строго оборвала его:
-Девушки, прекратите! Лея наша подруга, наша сестра! Всякое бывает в жизни. Мужчины всегда перебирают женщин, а им и остается только что быть беззащитными и ждать следующего кандидата.
Гвиневра схватила незаметно ладонь Леи, и от этого стало еще гаже… это была еще одна причина ухудшения настроения служанки — доброта королевы. Королевы, за которой она была вынуждена шпионить.
Гвиневра делилась с нею секретами и тайнами, которые, впрочем, не были бы тайнами, так все было невинно и тонко, но для королевы это было важно, и Лея видела это. Ей льстило внимание королевы и оно же, однако, убивало ее…
К концу дня Лея была переполнена негативными эмоциями и болями чувств. Хуже могло быть только, если она сталкивалась с Морганой, все в движениях которой напоминало об Уриене, его отъезде и о неразделенной собственной любви к нему. Лея вглядывалась в соперницу, для которой она была лишь маленькой девочкой, и пыталась увидеть, что в ней такого, чего нет в самой Лее? На что польстился Уриен? Моргана чуть сутуловата, ругается, пьет, не стесняется использовать людей, не имеет морали…
Но даже Моргану пережить было легче, чем Артура. Нет, он больше не пытался затолкать ее куда-нибудь или вдавить в стену, или еще как-то воспользоваться ее беспомощностью, нет! Но его взгляд… казалось ли Лее, или это действительно был очень жадный, очень мерзкий, липкий взгляд, от которого хотелось спрятаться? Она опускала глаза, чтобы не встречаться с ним глазами, но все равно ей казалось, что она стоит перед ним обнаженная и незащищенная. И это было последней каплей в шкалу, где последняя стадия «плохо» переходила в «очень плохо».
И это был такой день. День шитья, день слез Гвиневры по Ланселоту, день встречи с Морганой уже три раза! — и примерно столько же встреч с Артуром — было от чего устать и попытаться сбежать хоть ненадолго в спасительную темноту…
-Девушка, — кто-то попытался осторожно коснуться ее плеча, она вздрогнула и отшатнулась в сторону, а потом только взглянула на того, кто потревожил ее попытку отдохнуть.
-Сэр Персиваль, — Лея склонилась в приветствии, — что вам угодно?
-Да нет, ничего, — Персиваль как-то неловко смутился, запустил здоровенную пятерню в волосы и неуклюже улыбнулся, — я думал, ты уснула на ходу.
-Близка к этому, — неожиданно честно призналась Лея, — но все же, что вам угодно?
-Да я…- Персиваль кашлянул, его лицо залилось краской, — кхм… давно наблюдаю. Ты такая…не такая.
-Что? — Лея растерялась и покраснела, наверное, не меньше самого Персиваля, — простите?
-Грустная ты, во…- нашелся Персиваль, и снова кашлянул. — Ну, если тебя кто обижает, ты скажи. Я ему сразу…
Он продемонстрировал кулак и весьма красноречиво прожестикулировал, объясняя, что будет с теми, кто обидит Лею. Она едва-едва сдержалась от откровенного смешка и сдержанно улыбнулась, пытаясь, чтобы он не подумал, будто бы она издевается:
-Благодарю вас, сэр!
-Просто Персиваль, — отмахнулся рыцарь, — чего уж. Ты же Моргане на «ты» говоришь, а она королевская сестра, а я уж обычный вояка — грубый, необразованный, да и…откровенно говоря, не очень умный.
-Ну что уж вы! — Лее было очень приятно неожиданное заступничество этого человека, но она не хотела, чтобы он вдруг остался с печалью на сердце, хотя она видела, что этот рыцарь не
пользуется особенным уважением не только у Морганы (та вообще ни во что никого не ставила), но и даже у Гавейна — блюстителя порядка и морали, доброты и искренности.
-Да ладно, я зато с руками, — Персиваль отмахнулся, — о! а пойдем я тебе кое-что покажу.
И он протянул свою огромную широкую ладонь ей.
***
Моргана неистовствовала. После той правды, к которой ее расположил Мерлин, она хотела еще больше упасть во мрак, совершить над собой что-то такое, что снова причинит ей боль, а боль даст понять, что она еще живет, что она еще ненавидит, что не все умерло.
Если был бы Уриен, она снова подошла бы к нему, заставила бы его взглянуть на себя, прочесть в его глазах боль по ее невзаимности, по ее равнодушию и это дало бы ей силы для существования, для того, чтобы снова побыть живой!
Но Уриена нет. Она спасла его от ревности Артура, ведь не его эта боль, не его это битва! Артур точно не пощадил бы его, а это напрасно, ведь они — Моргана и Артур начали это, ведь они будут до конца…до чьего-то конца вдвоем.
