Для детей стол уставили сладостями, соками, пирожными и газировкой. Включили магнитофон с детскими песнями. Ева смотрела на счастливую дочь, уплетавшую чайной ложечкой кусок торта. Невеселые мысли снова увели ее куда-то далеко…
Федор
Он лежал под палящим солнцем. По его воспаленным ранам ползали мухи; полубессознательное состояние не позволяло пошевелиться; ему снился чудесный сон, где он видел маленькую девочку лет пяти в многослойном светло-желтом платье и с такими же огромными бантами на макушке. Она жмурилась, как котенок, отправляя очередную ложку торта в рот. Облизывала, испачканные в светлом креме, губы, запивая из хрустального стакана газировкой. Что-то неуловимо было в ней знакомо. Откуда он ее знает? Ведь ни разу не встречался с ней, это-то знал точно, но ребенок за столом был счастлив, кому-то подмигивал, улыбался ртом без передних зубов. Малышка была настолько обаятельна, что хотелось смотреть на нее, наблюдать, ловя каждый момент…
«Кто она?»
Длинные темные волосы ниже лопаток завиты в локоны, темные большие глаза где-то видел. Но где? Кто она и почему ему приснилась? Хотя он мог бы дать руку на отсечение, что это был не сон, слишком достоверным показалось видение. Долго ему не позволили размышлять, он получил пинок под ребра, отчего слабо застонал.
Он не видел, как между трупами отряда его разыскивала бабочка, облетая каждое тело, словно пробовала на «вкус» энергетическое поле лежащих воинов. Наконец, нашла и села на плечо, успокоившись. Когда он согнулся от тычка носком сапога, бабочка взлетела и видение прелестного ребенка пропало, а в глазах поплыло от боли.
- Ты умрешь, как сабака! – не ломаном русском зло прошипели над ухом.
- Да пошел ты!
Хотелось бы понять, где он находится? Попробовал открыть веки, но чем-то слепленные ресницы не открывались; сделав неудачную попытку, оставил глаза закрытыми. С ним говорили с арабским акцентом, значило только одно – попал в плен. И если сразу не убьют, то выдержит ли он пытки? Он помнил только обломки военного «ЗИЛа» после гранаты. Остался ли кто-то из отряда или он один? Думать оказалось больно – внутри головы полоснуло белой вспышкой боли. Его подняли, потащили, волоча ногами по земле, подняли и закинули в кузов. Это Федор уже сам понял, когда его щека шлепнулась о железный пол, а потом заурчал мотор. Больше он ничего не помнил, темнота накрыла.
Машина подпрыгнула на ухабе, отчего вернувшееся сознание заставило испустить сдавленный стон, за который получил очередной пинок под ребра. На следующих ухабах старался проглатывать стоны, дабы не получить новых тычков. Со сломанными ребрами вряд ли он будет нужен маджахедам. Федор перекатывался с одной стороны кузова на другую. Сиденья, идущие вдоль боковых стенок кузова, были плотно заняты афганскими и пакистанскими солдатами, Федор перекатывался от одних носков ботинок к другим, ожидая пинка, но до конца маршрута его больше не били, а он старался собрать все силы для «серьезного разговора», который точно стоит ожидать по прибытии. В предвкушении его била нервная дрожь. Федор старался ее унять. На очередном ухабе от сильной боли в плече и голове снова потерял сознание. Видя, как пленный расслабленно перекатывается по кузову, душманы сообразили о его бессознательности, ничего не собираясь предпринимать.
Очнулся Коршунов от новой боли – шлепок об циновки - это его швырнули в яму и закрыли сверху деревянной решеткой с замком. Чьи-то холодные пальцы осторожно и заботливо принялись его ощупывать. От пальцев становилось одновременно и больно, и спокойно, как дома, но он не дома. Сделал попытку приоткрыть веки, однако, от неожиданной заботы захотелось только спать. Спать – это немного не правильно, скорее, просто отключиться и не чувствовать того, что происходит рядом, куда он был поселён.
Снова постарался разлепить веки, когда все же получилось это сделать после так называемого сна, разглядел, что из на него смотрели почти два больше двух десятков глаз. Мало того, что в темноте почти ничего не видно, так еще и в глазах двоилось. В глотке запершило, хотел что-то спросить, так губы запеклись.
- Вить, принеси воды, - негромко попросил незнакомый голос.
Не менее незнакомый Витя принес воды в алюминиевой кружке затхлой теплой воды.
- Пей, - тихим голосом приказали.
Легко сказать, а как поднять чумную голову? Ему тут же помогли приподнять голову, вливая в рот воду практически по капле. Первый глоток больно оцарапал горло, после второго защипало почти весь пищевод. Единственное желание было снова потерять сознание от боли.
- Спа… си… - больше ничего прошептать не смог. – Гд… ?
- За Кветтой… в горах… Пакистан, - отвечающий внимательно следил за реакцией новенького.
Надо сказать, что с реакцией он угадал – Коршунов зажмурился, запрокинул голову и повалился обратно на спину, с хриплым стоном от досады и злости. Его вообще увезли черт знает куда! И как отсюда возвращаться? Вот подумал, а потом стало страшно – вернется ли?
- Ты откуда?
- Из-под Кандагара, – прошептал Федор.
- Мы все из разный частей «Юга», – кто-то посетовал из дальнего угла.
- Как ты оказался в плену? – снова голос того, кто поил его водой.
- Мы делали очередную зачистку в кишлаке… на наш отряд напали… после взрыва гранаты ничего и пули в плечо ничего толком не помню… куда-то везли… долго… - говорить еще больно, голос, словно всю ночь горланил песни, осипший, сам не верил, что так мог разговаривать.
- Тебе рану обработали? Хотя, это не в их правилах, но иногда оказывают медицинскую помощь.
- Нет. Так кинули сюда.
- Здесь только самых «надежные» сидят, - ухмыльнулись из темного угла. – Остальные в лагере.
- В каком? – он не узнавал своего голоса: сиплый, низкий.
- Это один из лагерей подготовки маджахедов. Здесь полтора десятков иностранцев, которые их тренируют. В основном американцы, - шепотом ответил знакомый голос рядом. – Пить еще хочешь?
- Нет.
- Тогда давай осмотрим твою рану.
Не представившийся незнакомец осторожно вставил палец в отверстие от пули в военной «хэбэшке» и одним рывком разорвал, отчего Федор издал приглушенный стон. Шершавые пальцы больно прошлись по воспаленной коже у раневого отверстия.
- И? – по тяжелому молчанию незнакомца, пытающемуся ему помочь, сделал выводы, что ничего хорошего ждать не стоит.
- Пуля застряла в мягких тканях, и если не извлечь, можно начинать готовиться поездке на тот свет.
- Ты же сказал, что здесь никто не заботится о медицинской стороне вопроса военнопленных.
- Сейчас ночь – талибы спят, только несколько охранников на периметре, – мужчина обратился к кому-то: - Слава, достань свой нож и зажги лампу в углу.
Неведомый Слава не ответил, из дальнего угла, из которого Федору кто-то отвечал раньше, видимо тот самый «Слава», в его стороне закопошились. Коршунова осторожно перенесли в темный угол, где еле тлел огонек керосиновой лампы. Возле него затрепыхала крылышками бабочка.
- Кыш! Насекомое! – принялся отгонять нежданную свидетельницу почти преступления, ведь мало того, что в подобных условиях делать операции, мягко сказать, не рекомендуют, так еще и мотыльки на огонь слетелись.
Вернее, одна настырная бабочка, крутившаяся над раненым.
- Возьми в рот, - «доктор» протянул ему тряпочную скрутку. Отголоском сознания, Коршунов догадался, что она не слишком чиста. – Выбора нет, парень, хватай в рот, иначе будешь голосить на весь лагерь, а это, поверь, лишнее.
Приняв во внимание доводы «доктора», Федор схватил зубами валик. На огне керосиновой лампы обеззаразили половину тонкого ножа.
«Черт! Я еще не видел, чтобы так делали операции!» - со страхом посматривая на обожжённое лезвие.
- Не боись, я аккуратно, - он успокаивающе улыбнулся, а через секунду его лицо стало слишком серьезным.
Когда лезвие вошло в рану, подрезая проход для вывода пули, Федор мысленно замычал. Ему даже послышалось, как он сдавленно заскулил, «доктор» же делал свое дело, не обращая на него внимания. Трое мужиков держали его за руки и ноги. Боль становилась нестерпимее до тошноты, лишь тогда он потерял сознание.
- Отрубился, - резюмировал Слава.
- Так даже лучше, - пробормотал «доктор».
Федор
Он лежал под палящим солнцем. По его воспаленным ранам ползали мухи; полубессознательное состояние не позволяло пошевелиться; ему снился чудесный сон, где он видел маленькую девочку лет пяти в многослойном светло-желтом платье и с такими же огромными бантами на макушке. Она жмурилась, как котенок, отправляя очередную ложку торта в рот. Облизывала, испачканные в светлом креме, губы, запивая из хрустального стакана газировкой. Что-то неуловимо было в ней знакомо. Откуда он ее знает? Ведь ни разу не встречался с ней, это-то знал точно, но ребенок за столом был счастлив, кому-то подмигивал, улыбался ртом без передних зубов. Малышка была настолько обаятельна, что хотелось смотреть на нее, наблюдать, ловя каждый момент…
«Кто она?»
Длинные темные волосы ниже лопаток завиты в локоны, темные большие глаза где-то видел. Но где? Кто она и почему ему приснилась? Хотя он мог бы дать руку на отсечение, что это был не сон, слишком достоверным показалось видение. Долго ему не позволили размышлять, он получил пинок под ребра, отчего слабо застонал.
Он не видел, как между трупами отряда его разыскивала бабочка, облетая каждое тело, словно пробовала на «вкус» энергетическое поле лежащих воинов. Наконец, нашла и села на плечо, успокоившись. Когда он согнулся от тычка носком сапога, бабочка взлетела и видение прелестного ребенка пропало, а в глазах поплыло от боли.
- Ты умрешь, как сабака! – не ломаном русском зло прошипели над ухом.
- Да пошел ты!
Хотелось бы понять, где он находится? Попробовал открыть веки, но чем-то слепленные ресницы не открывались; сделав неудачную попытку, оставил глаза закрытыми. С ним говорили с арабским акцентом, значило только одно – попал в плен. И если сразу не убьют, то выдержит ли он пытки? Он помнил только обломки военного «ЗИЛа» после гранаты. Остался ли кто-то из отряда или он один? Думать оказалось больно – внутри головы полоснуло белой вспышкой боли. Его подняли, потащили, волоча ногами по земле, подняли и закинули в кузов. Это Федор уже сам понял, когда его щека шлепнулась о железный пол, а потом заурчал мотор. Больше он ничего не помнил, темнота накрыла.
Машина подпрыгнула на ухабе, отчего вернувшееся сознание заставило испустить сдавленный стон, за который получил очередной пинок под ребра. На следующих ухабах старался проглатывать стоны, дабы не получить новых тычков. Со сломанными ребрами вряд ли он будет нужен маджахедам. Федор перекатывался с одной стороны кузова на другую. Сиденья, идущие вдоль боковых стенок кузова, были плотно заняты афганскими и пакистанскими солдатами, Федор перекатывался от одних носков ботинок к другим, ожидая пинка, но до конца маршрута его больше не били, а он старался собрать все силы для «серьезного разговора», который точно стоит ожидать по прибытии. В предвкушении его била нервная дрожь. Федор старался ее унять. На очередном ухабе от сильной боли в плече и голове снова потерял сознание. Видя, как пленный расслабленно перекатывается по кузову, душманы сообразили о его бессознательности, ничего не собираясь предпринимать.
Очнулся Коршунов от новой боли – шлепок об циновки - это его швырнули в яму и закрыли сверху деревянной решеткой с замком. Чьи-то холодные пальцы осторожно и заботливо принялись его ощупывать. От пальцев становилось одновременно и больно, и спокойно, как дома, но он не дома. Сделал попытку приоткрыть веки, однако, от неожиданной заботы захотелось только спать. Спать – это немного не правильно, скорее, просто отключиться и не чувствовать того, что происходит рядом, куда он был поселён.
Снова постарался разлепить веки, когда все же получилось это сделать после так называемого сна, разглядел, что из на него смотрели почти два больше двух десятков глаз. Мало того, что в темноте почти ничего не видно, так еще и в глазах двоилось. В глотке запершило, хотел что-то спросить, так губы запеклись.
- Вить, принеси воды, - негромко попросил незнакомый голос.
Не менее незнакомый Витя принес воды в алюминиевой кружке затхлой теплой воды.
- Пей, - тихим голосом приказали.
Легко сказать, а как поднять чумную голову? Ему тут же помогли приподнять голову, вливая в рот воду практически по капле. Первый глоток больно оцарапал горло, после второго защипало почти весь пищевод. Единственное желание было снова потерять сознание от боли.
- Спа… си… - больше ничего прошептать не смог. – Гд… ?
- За Кветтой… в горах… Пакистан, - отвечающий внимательно следил за реакцией новенького.
Надо сказать, что с реакцией он угадал – Коршунов зажмурился, запрокинул голову и повалился обратно на спину, с хриплым стоном от досады и злости. Его вообще увезли черт знает куда! И как отсюда возвращаться? Вот подумал, а потом стало страшно – вернется ли?
- Ты откуда?
- Из-под Кандагара, – прошептал Федор.
- Мы все из разный частей «Юга», – кто-то посетовал из дальнего угла.
- Как ты оказался в плену? – снова голос того, кто поил его водой.
- Мы делали очередную зачистку в кишлаке… на наш отряд напали… после взрыва гранаты ничего и пули в плечо ничего толком не помню… куда-то везли… долго… - говорить еще больно, голос, словно всю ночь горланил песни, осипший, сам не верил, что так мог разговаривать.
- Тебе рану обработали? Хотя, это не в их правилах, но иногда оказывают медицинскую помощь.
- Нет. Так кинули сюда.
- Здесь только самых «надежные» сидят, - ухмыльнулись из темного угла. – Остальные в лагере.
- В каком? – он не узнавал своего голоса: сиплый, низкий.
- Это один из лагерей подготовки маджахедов. Здесь полтора десятков иностранцев, которые их тренируют. В основном американцы, - шепотом ответил знакомый голос рядом. – Пить еще хочешь?
- Нет.
- Тогда давай осмотрим твою рану.
Не представившийся незнакомец осторожно вставил палец в отверстие от пули в военной «хэбэшке» и одним рывком разорвал, отчего Федор издал приглушенный стон. Шершавые пальцы больно прошлись по воспаленной коже у раневого отверстия.
- И? – по тяжелому молчанию незнакомца, пытающемуся ему помочь, сделал выводы, что ничего хорошего ждать не стоит.
- Пуля застряла в мягких тканях, и если не извлечь, можно начинать готовиться поездке на тот свет.
- Ты же сказал, что здесь никто не заботится о медицинской стороне вопроса военнопленных.
- Сейчас ночь – талибы спят, только несколько охранников на периметре, – мужчина обратился к кому-то: - Слава, достань свой нож и зажги лампу в углу.
Неведомый Слава не ответил, из дальнего угла, из которого Федору кто-то отвечал раньше, видимо тот самый «Слава», в его стороне закопошились. Коршунова осторожно перенесли в темный угол, где еле тлел огонек керосиновой лампы. Возле него затрепыхала крылышками бабочка.
- Кыш! Насекомое! – принялся отгонять нежданную свидетельницу почти преступления, ведь мало того, что в подобных условиях делать операции, мягко сказать, не рекомендуют, так еще и мотыльки на огонь слетелись.
Вернее, одна настырная бабочка, крутившаяся над раненым.
- Возьми в рот, - «доктор» протянул ему тряпочную скрутку. Отголоском сознания, Коршунов догадался, что она не слишком чиста. – Выбора нет, парень, хватай в рот, иначе будешь голосить на весь лагерь, а это, поверь, лишнее.
Приняв во внимание доводы «доктора», Федор схватил зубами валик. На огне керосиновой лампы обеззаразили половину тонкого ножа.
«Черт! Я еще не видел, чтобы так делали операции!» - со страхом посматривая на обожжённое лезвие.
- Не боись, я аккуратно, - он успокаивающе улыбнулся, а через секунду его лицо стало слишком серьезным.
Когда лезвие вошло в рану, подрезая проход для вывода пули, Федор мысленно замычал. Ему даже послышалось, как он сдавленно заскулил, «доктор» же делал свое дело, не обращая на него внимания. Трое мужиков держали его за руки и ноги. Боль становилась нестерпимее до тошноты, лишь тогда он потерял сознание.
- Отрубился, - резюмировал Слава.
- Так даже лучше, - пробормотал «доктор».
