– Мы еле подоспели к подъехавшему автобусу. Я первый подбежал к автобусу: одна нога на ступеньке, а другая на земле! Ждал, пока она своими ножками просеменит до дверей. Ну не нести мне ж её было на руках? Хотя я б её махом донёс на двух своих рабочих… Сели мы, значит, в желтобокий, а он бииитком: бабульки с бидонами, бабы с авоськами, мужики с колёсами и чемоданами. И все, главное, жмутся, пихаются… Я, значит, солдатиком встал и за поручень взялся, гляжу: а Любка-то мелкая, на носочках пытается дотянуться до поручня и всё никак, ладошка соскальзывает, и пазик, как назло, из стороны в сторону мотает. Я ей говорю, мол, за меня держись! А она так на меня поглядела, как будто я ей что-то непристойное на людях предложил! И то ли из-за духоты, то ли из-за меня она аж покраснела вся. И тут автобус резко тормозит, и она, бедняжка, не удержалась и головой мне кааак в грудь впечаталась! Ха-ха-ха, видел бы ты её лицо: она пуще прежнего раскраснелась, а я стою, еле сдерживаюсь, чтобы не разгоготаться на весь пазик. И тут она извиняться начала, подумала, что мне больно сделала, представляешь? Я ей говорю, мол, мне в грудак и не такое прилетало, так что она – это самое лёгкое и приятное, что могло бы быть.
– Ты правда ей так сказал? – сдерживаясь от смеха, перебил Гера.
– Ну, а что? Это же чистая правда! Я даже не почувствовал ничего, будто синичка врезалась, даже чирикнуть не успела.
Благо, место освободилось рядышком, и она тут же на него плюхнулась. Пока мы ехали, народ-то понемногу схлынул, и я хоть выдохнуть успел. Сам еду – на неё тайком поглядываю и думаю: что же за мысли у неё в голове?
– Наверняка она размышляла: как же меня угораздило связаться с ним… – весело начал было Гера, но словил на себе негодующий взгляд Лёни, и улыбка мигом спорхнула с его лица. – Ну ладно, ладно, я в шутках не силён, как и в женских мыслях, выдохни! Рассказывай, что дальше-то было! Интересно же…
– А я, в общем-то, сам себя на этой мысли и поймал. Я тогда прикорнул прямо на месте, да и отвлёкся от неё… Я всегда в духоту в автобусах дремлю как сыч. А когда зенки-то раскрыл, гляжу, а её и нет на месте!
– Да ладно? – воскликнул Гера. – Люба-таки сбежала от тебя?
– А вот не смешно, знаешь ли… Я дремал от силы пару минут, а она уже делась куда-то! И вправду, как пташка в окно выпорхнула: тихо да шустро. Я по сторонам головой верчу, а её и след простыл. Вот что бы ты подумал на моём месте?
– Я бы подумал, что мне всё это приснилось…
– Шутки в сторону, слушай дальше! Я подбегаю к бабульке, которая рядом с ней сидела, и спрашиваю: куда, мол, девка-то делась? На какой остановке вышла? Та и говорит, аккурат на Заводской, если сейчас выйду, то мне пару остановок до неё назад чапать. Ну я кричу на весь автобус: отец, останови!
– Вот это кино… Не ожидал я от нашей Любы такого финта. Может быть, ей нехорошо стало? – обеспокоенно отозвался Гера.
– Твоя мысль верна, но всё по порядку! Так вот, выбегаю я и дую назад на всех парах, а в голове такая каша, что я не знаю, за какую мысль ухватиться! А вдруг я обидел её чем-то? Или ещё чего… Чёрт знает, что у неё в голове было! И вижу я издалека её спину, сидит она на остановке, голову так склонила, будто плачет. Я аж опешил, с бега на шаг перешёл, а сам ну в полной растерянности… Подкрался к ней цыпочках, присел рядышком, заглядываю ей в лицо, а она будто… заворожённая какая-то. Глаза как у куклы, стеклянные и смотрят в одну точку.
Герман жадно вслушивался в каждое слово Лёни, боясь упустить важное. В глубине души он словно ожидал услышать нечто пугающее. Ждал и одновременно боялся. А Леонид увлечённо продолжал:
– Я от волнения начинаю тараторить: тебе, мол, плохо? Болит что-то? Почему вышла без меня? А она выдаёт мне какую-то несуразицу: «Меня позвали». Я спрашиваю: кто позвал? Знакомый, что ли? А сам по сторонам гляжу: нет никого… Да и рядом с ней ведь не сидел никто, когда я подошёл.
И тут Гере вспомнилась фраза, которую когда-то давно произнесла черёмуха: «Яблоко приведёт её к тому, кто заговорил плод». Неужели Люба либо встретилась с этим человеком? Неужели он где-то совсем рядом? Не в силах удержаться, юноша взволнованно спросил:
– Точно рядом с ней никого не было? Это очень важно, Лёнь…
– Когда я подошёл, она одна сидела, я же тебе говорю!
– Ну, а на остановке кто был? Можешь вспомнить?
– А зачем тебе? – подозрительно прищурившись, спросил Лёня.
– Это правда важно, я тебе обязательно объясню… Но потом.
– Что за тайны какие-то, не пойму? Обычные прохожие были: старушки, бабы да мужики, я и не упомню всех. У меня на лица память плохая.
– Может, кто-то из института там был, не заметил?
– Ей-богу, ты меня пугаешь больше, чем Любка. Нет, не видел. Я бы запомнил. А в чём, собственно, дело? Я чего-то не знаю?
– Я спрашиваю, чтобы самому понять… – ответил Гера и ненадолго затих: – Пытаюсь докопаться до истины, но пока не могу...
– Ой, да какой там истины! Она просто переутомилась, а потом её затошнило от духоты. Испугалась и решила выскочить из пазика на свежий воздух от греха подальше.
– Это она сама тебе так сказала? – не унимался Гера.
– Ну да. Да это и очевидно было, просто я поначалу переполошился как наседка, когда её из виду потерял. Ну поставь себя на моё место!
– Хорошо, что всё обошлось. – Гера с досадой потёр разгорячённое лицо вспотевшей ладонью, не в силах скрыть своего разочарования. Он снова чувствовал себя обведённым вокруг пальца мальчишкой, который был в шаге от разгадки сокровенной тайны.
– Зато я познакомился с родителями Любаши! – вдруг Лёня засиял.
– Как? Уже? – Гера предпринял попытку сделать удивлённое лицо, вскинув брови, но быстро понял, что это выглядит весьма комично при всей его угрюмости. Этакий удивлённый Пьеро.
– Можно сказать, на одной встрече убил двух зайцев сразу! – Лёня, к счастью, не заметил метаморфоз с мимикой соседа, продолжая гордо вещать: – Я сам предложил Любе проводить её прямо до порога, да она и не сопротивлялась вовсе. Знаешь, она выглядела такой… беззащитной! А ты знал, что у неё дед фронтовик? Старшиной был, почти до вражеского Берлина дошёл! Совершал в своё время большие марши, мимо него проходили тысячи немецких пленных… Ему исполнилось ровно шестьдесят пять лет. У меня аж дух перехватило, когда я ему руку жал. Это же настоящий герой!
– А… как она тебя представила-то своим? – невпопад спросил Герман.
– Как институтского товарища. А кем надо было? – насторожился Лёня.
Герман лишь утвердительно кивнул Леониду и, махнув рукой, продолжил слушать рассказ соседа. Подперев висок кулаком, он размышлял: «Надо срочно отыскать повод для того, чтобы поговорить с Любой об этом происшествии. Она должна хоть что-то запомнить. Или кого-то… И не стоит рассчитывать на память влюблённого Лёньки. Он теперь, кроме Любы, никого не замечает. Вот это я попал… Всё начинается заново. Но как же так?! Быть в шаге и снова оступиться».
– Завидую тебе, Лёнька, – тихонько произнёс Герман, чем весьма озадачил парня.
– Чего это? – казалось, тот не поверил в слова Геры.
– Ты уже успел влюбиться на первом курсе…
– Чего сделать?! – Лёня вскочил со стула как ошпаренный и пересел на кровать, которая с возмущением скрипнула под его напором. Гера встрепенулся, словно ото сна, успев пожалеть о своей опрометчиво брошенной фразе.
– Лёнь, это мысли вслух, не горячись!
– А с чего ты вообще решил, что я… втюхался в неё? Нет, погоди, а что бы ты на моём месте сделал, когда на твоих глазах девчонке стало плохо? Я уверен, что какой-нибудь зачуханный Васька с журфака просто усадил бы её на первый же автобус и ручкой бы помахал! А я так не могу… Я мужик, и я должен удостовериться в том, что девушка добралась домой. Целой и невредимой! Я ж её родным в руки передал, аки хрустальную вазу. Я просто… отзывчивый! И дело тут вовсе не в том, как я к ней отношусь!
– Лёнь, я же тебя не упрекаю в чём-то, ты что? Я просто ляпнул, не подумав, извини уж…
– Мне иногда кажется, что вы все вокруг знаете более моего и молчите! Словно я стеклянный! Или у меня на роже всё написано! – не унимался Леонид, с обидой хмуря смуглое лицо и почёсывая вспотевший широкий лоб.
– Ну назови меня дураком или пристыди за то, что я чепуху несу! Только не держи на меня обиду!
– А на дураков и не обижаются! – ответил Лёня, вскинув голову.
– Ну и вот! Мир? – произнёс Герман и вытянул вперёд кулак с оттопыренным мизинцем.
– Да ну вас в топку с вашими дурацкими мирилками! – разгоряченно махнул рукой Лёня и рывком встал с койки. – Пойду покурю, так хоть быстрее успокоюсь!
Герман рассмеялся, успев подумать: «Коли обидел большого ребёнка – надо и мириться соответственно».
– Раскурим трубку мира, значит-с?
– С кем? С тобой, что ли? Ха, ты и папиросы-то в зубах не держал, салага… И ты хотя бы одну мирилку-то знаешь, умник? – закурив, с вызовом бросил через плечо Лёня.
– Обижаааешь! «Чем ругаться да дразниться лучше нам с тобой мириться…» – бодро начал Гера и поднялся из-за стола, направившись к Леониду.
– На тебе щелбан! Чтобы не ругаться и не дразниться.
Герман схватился за лоб и плюхнулся обратно на стул, потирая ушибленное место.
– Что ж, а наказание соответствует преступлению, – заключил он с виноватой улыбкой. Лёня лишь обиженно хмыкнул, глядя в окно и сосредоточенно пуская сизые кольца в форточку.
Тот вечер закончился для обоих юношей осознанием. Для Леонида – осознанием совершенно новых чувств, доселе ему незнакомых, а для Геры –того, как важно чувствовать и понимать тех, кто рядом. Люди ведь не деревянные, они умеют обижаться.
Симферополь, 18 октября 1957 года
В ту ночь Герману приснился Воронцовский сад, одинокая скамья, припорошенная золотыми листьями, и спокойная гладь озера. Он стоял один в окружении безмолвных деревьев в ярких осенних сарафанах. Ни человеческий голос, ни даже пение птах не нарушали царившие вокруг покой и умиротворение. Юноша медленно двинулся вперёд, и до него донёсся «шёпот» сухих листьев клёна, ясеня, дуба и тополей. Только они приветствовали его в этом безлюдном осеннем парке. Вскоре Гера заметил одинокую плакучую иву, которая стояла, склонив к земле свои янтарные ветви, посреди просторной поляны. Юноша ускорил шаг, и сердце его забилось от предвкушения встречи с Машенькой. Ему стало стыдно за то, что он так и не навестил девочку после того, как передал письмо её родным. Он подошёл почти вплотную, на ходу приветствуя ракиту. Но ответа от дерева так и не последовало.
– Ты обижаешься на меня? – немного погодя спросил Гера.
– Эй, вообще-то я тут! – вдруг послышалось неподалёку. Юноша быстро понял, что детский голосок доносится не от ивы, а прямо… из-за скамейки. Спустившись с поляны, он увидел возле пустой скамьи маленькую девочку в синем платьице с воротничком. На её белокурых волосах красовался белый праздничный бант, а в детских ладошках был зажат мел. Она сидела на корточках и обводила мелком большие листья дуба и клёна. Гера опустился рядом с девочкой на колени, удивлённо рассматривая её.
– Ты Маша? – спросил он, не веря своим глазам.
– А кто ж ещё? – бодро ответила та. – Ты к кому пришёл?
– К тебе… – растерянно ответил юноша.
– Я тебя давно жду, а ты всё не идёшь и не идёшь… Но мне тут совсем было не скучно! Я вот, обрисовываю листики, играю с куклой, бегаю к пруду, собираю из камешков домик для лягушек и играю в прятки…
– С кем?
– С другими детьми. На, держи мелок, помоги мне этот листик перерисовать! У меня не получается, у него края неровные!
– А тебе не холодно? Октябрь ведь на дворе…
– Нет, мне уже не холодно! Но мне уже пора…
Вдруг что-то вытолкнуло Германа из сна. Вздрогнув, он открыл глаза. Тело его было тяжёлым, руки затекли, а голова гудела. На часах было пять утра. До занятий в институте оставалось ещё около трёх часов, и юноша решил поспешить в парк, дабы успеть до первой пары.
Лёня мирно сопел на соседней койке, когда Герман быстро оделся, как можно тише приоткрыл дверь и выскользнул в пустой коридор.
В середине октября природа вокруг менялась на глазах: листья беспрестанно сыпались с деревьев пёстрым крупным дождём, устилая прохожим путь, а ветер приносил с собой пряный осенний аромат и ворох ненужных мыслей.
В детстве маленький Герман всегда с особым упоением ждал глубокой осени как праздника. Осенью ему всё виделось ярким, волшебным и сказочным. А время словно останавливалось, прямо как в сказке. Даже прохожие замедляли шаг, чтобы полюбоваться «пылающей» рябиной, ярко-оранжевой осинкой, ясенем да багряным вязом. Будто эта осень была для них первой и такой долгожданной.
Да и маленькому Герману казалось, что цветастое убранство на деревьях больше украшает их длинные ветви, нежели пышная зелёная листва. Он часто подбегал к ещё бодрствующим деревьям, касаясь их могучих шершавых стволов своей маленькой ладошкой, и вопрошал, запрокидывая голову:
– Вам нравится ваше золотистое платье?
И ему снисходительно отвечали: «Видишь ли, мальчик, оно красивое только для вас, для людей. Для нас оно не имеет большого значения. С каждым днём мне становится всё холоднее, ведь я сбрасываю свою листву. Скоро проливные дожди застигнут меня врасплох, а к тому времени я останусь совсем голой и беззащитной. Нам остаётся надеяться на то, что до холодов мы заснём крепким беспробудным сном».
Гера всегда расстраивался, когда слышал в ответ подобные речи: ему хотелось, чтобы деревья разделяли его детские радость и восторг. Ведь глаза ребёнка видели куда больше, нежели глаза взрослых.
Дедушка Демьян всё смеялся, а Софья ругала сына за то, что мальчик выносил из дома старые отцовские фуфайки и матушкины шали с тёплыми платками, чтобы укрыть те деревца и кустарники, до которых он ещё доставал.
– Зачем ты без спроса таскаешь вещи из дома и бросаешь их на улице, Гера? – недовольно вопрошала мать.
– Ты что, не понимаешь, что ли? Они ведь там мёрзнут! – с возмущением отвечал мальчик. – Скоро они совсем останутся без листвы и им нечем будет укрываться от дождя и ветра.
– Ну правильно! – сетовала мать, всплеснув руками. – А мне чем укрываться прикажешь, когда ты все мои тёплые вещи из дома вытащил, а?
– Оставь его, Софа! – говорил с улыбкой Демьян. – Посмотри, какой у нас шустрый да добрый малый растёт. Но не забывай, сынок, что природа всё за нас давным-давно продумала. Деревья не чуют холода так, как люди. Не беспокой их попусту.
– Ты правда ей так сказал? – сдерживаясь от смеха, перебил Гера.
– Ну, а что? Это же чистая правда! Я даже не почувствовал ничего, будто синичка врезалась, даже чирикнуть не успела.
Благо, место освободилось рядышком, и она тут же на него плюхнулась. Пока мы ехали, народ-то понемногу схлынул, и я хоть выдохнуть успел. Сам еду – на неё тайком поглядываю и думаю: что же за мысли у неё в голове?
– Наверняка она размышляла: как же меня угораздило связаться с ним… – весело начал было Гера, но словил на себе негодующий взгляд Лёни, и улыбка мигом спорхнула с его лица. – Ну ладно, ладно, я в шутках не силён, как и в женских мыслях, выдохни! Рассказывай, что дальше-то было! Интересно же…
– А я, в общем-то, сам себя на этой мысли и поймал. Я тогда прикорнул прямо на месте, да и отвлёкся от неё… Я всегда в духоту в автобусах дремлю как сыч. А когда зенки-то раскрыл, гляжу, а её и нет на месте!
– Да ладно? – воскликнул Гера. – Люба-таки сбежала от тебя?
– А вот не смешно, знаешь ли… Я дремал от силы пару минут, а она уже делась куда-то! И вправду, как пташка в окно выпорхнула: тихо да шустро. Я по сторонам головой верчу, а её и след простыл. Вот что бы ты подумал на моём месте?
– Я бы подумал, что мне всё это приснилось…
– Шутки в сторону, слушай дальше! Я подбегаю к бабульке, которая рядом с ней сидела, и спрашиваю: куда, мол, девка-то делась? На какой остановке вышла? Та и говорит, аккурат на Заводской, если сейчас выйду, то мне пару остановок до неё назад чапать. Ну я кричу на весь автобус: отец, останови!
– Вот это кино… Не ожидал я от нашей Любы такого финта. Может быть, ей нехорошо стало? – обеспокоенно отозвался Гера.
– Твоя мысль верна, но всё по порядку! Так вот, выбегаю я и дую назад на всех парах, а в голове такая каша, что я не знаю, за какую мысль ухватиться! А вдруг я обидел её чем-то? Или ещё чего… Чёрт знает, что у неё в голове было! И вижу я издалека её спину, сидит она на остановке, голову так склонила, будто плачет. Я аж опешил, с бега на шаг перешёл, а сам ну в полной растерянности… Подкрался к ней цыпочках, присел рядышком, заглядываю ей в лицо, а она будто… заворожённая какая-то. Глаза как у куклы, стеклянные и смотрят в одну точку.
Герман жадно вслушивался в каждое слово Лёни, боясь упустить важное. В глубине души он словно ожидал услышать нечто пугающее. Ждал и одновременно боялся. А Леонид увлечённо продолжал:
– Я от волнения начинаю тараторить: тебе, мол, плохо? Болит что-то? Почему вышла без меня? А она выдаёт мне какую-то несуразицу: «Меня позвали». Я спрашиваю: кто позвал? Знакомый, что ли? А сам по сторонам гляжу: нет никого… Да и рядом с ней ведь не сидел никто, когда я подошёл.
И тут Гере вспомнилась фраза, которую когда-то давно произнесла черёмуха: «Яблоко приведёт её к тому, кто заговорил плод». Неужели Люба либо встретилась с этим человеком? Неужели он где-то совсем рядом? Не в силах удержаться, юноша взволнованно спросил:
– Точно рядом с ней никого не было? Это очень важно, Лёнь…
– Когда я подошёл, она одна сидела, я же тебе говорю!
– Ну, а на остановке кто был? Можешь вспомнить?
– А зачем тебе? – подозрительно прищурившись, спросил Лёня.
– Это правда важно, я тебе обязательно объясню… Но потом.
– Что за тайны какие-то, не пойму? Обычные прохожие были: старушки, бабы да мужики, я и не упомню всех. У меня на лица память плохая.
– Может, кто-то из института там был, не заметил?
– Ей-богу, ты меня пугаешь больше, чем Любка. Нет, не видел. Я бы запомнил. А в чём, собственно, дело? Я чего-то не знаю?
– Я спрашиваю, чтобы самому понять… – ответил Гера и ненадолго затих: – Пытаюсь докопаться до истины, но пока не могу...
– Ой, да какой там истины! Она просто переутомилась, а потом её затошнило от духоты. Испугалась и решила выскочить из пазика на свежий воздух от греха подальше.
– Это она сама тебе так сказала? – не унимался Гера.
– Ну да. Да это и очевидно было, просто я поначалу переполошился как наседка, когда её из виду потерял. Ну поставь себя на моё место!
– Хорошо, что всё обошлось. – Гера с досадой потёр разгорячённое лицо вспотевшей ладонью, не в силах скрыть своего разочарования. Он снова чувствовал себя обведённым вокруг пальца мальчишкой, который был в шаге от разгадки сокровенной тайны.
– Зато я познакомился с родителями Любаши! – вдруг Лёня засиял.
– Как? Уже? – Гера предпринял попытку сделать удивлённое лицо, вскинув брови, но быстро понял, что это выглядит весьма комично при всей его угрюмости. Этакий удивлённый Пьеро.
– Можно сказать, на одной встрече убил двух зайцев сразу! – Лёня, к счастью, не заметил метаморфоз с мимикой соседа, продолжая гордо вещать: – Я сам предложил Любе проводить её прямо до порога, да она и не сопротивлялась вовсе. Знаешь, она выглядела такой… беззащитной! А ты знал, что у неё дед фронтовик? Старшиной был, почти до вражеского Берлина дошёл! Совершал в своё время большие марши, мимо него проходили тысячи немецких пленных… Ему исполнилось ровно шестьдесят пять лет. У меня аж дух перехватило, когда я ему руку жал. Это же настоящий герой!
– А… как она тебя представила-то своим? – невпопад спросил Герман.
– Как институтского товарища. А кем надо было? – насторожился Лёня.
Герман лишь утвердительно кивнул Леониду и, махнув рукой, продолжил слушать рассказ соседа. Подперев висок кулаком, он размышлял: «Надо срочно отыскать повод для того, чтобы поговорить с Любой об этом происшествии. Она должна хоть что-то запомнить. Или кого-то… И не стоит рассчитывать на память влюблённого Лёньки. Он теперь, кроме Любы, никого не замечает. Вот это я попал… Всё начинается заново. Но как же так?! Быть в шаге и снова оступиться».
– Завидую тебе, Лёнька, – тихонько произнёс Герман, чем весьма озадачил парня.
– Чего это? – казалось, тот не поверил в слова Геры.
– Ты уже успел влюбиться на первом курсе…
– Чего сделать?! – Лёня вскочил со стула как ошпаренный и пересел на кровать, которая с возмущением скрипнула под его напором. Гера встрепенулся, словно ото сна, успев пожалеть о своей опрометчиво брошенной фразе.
– Лёнь, это мысли вслух, не горячись!
– А с чего ты вообще решил, что я… втюхался в неё? Нет, погоди, а что бы ты на моём месте сделал, когда на твоих глазах девчонке стало плохо? Я уверен, что какой-нибудь зачуханный Васька с журфака просто усадил бы её на первый же автобус и ручкой бы помахал! А я так не могу… Я мужик, и я должен удостовериться в том, что девушка добралась домой. Целой и невредимой! Я ж её родным в руки передал, аки хрустальную вазу. Я просто… отзывчивый! И дело тут вовсе не в том, как я к ней отношусь!
– Лёнь, я же тебя не упрекаю в чём-то, ты что? Я просто ляпнул, не подумав, извини уж…
– Мне иногда кажется, что вы все вокруг знаете более моего и молчите! Словно я стеклянный! Или у меня на роже всё написано! – не унимался Леонид, с обидой хмуря смуглое лицо и почёсывая вспотевший широкий лоб.
– Ну назови меня дураком или пристыди за то, что я чепуху несу! Только не держи на меня обиду!
– А на дураков и не обижаются! – ответил Лёня, вскинув голову.
– Ну и вот! Мир? – произнёс Герман и вытянул вперёд кулак с оттопыренным мизинцем.
– Да ну вас в топку с вашими дурацкими мирилками! – разгоряченно махнул рукой Лёня и рывком встал с койки. – Пойду покурю, так хоть быстрее успокоюсь!
Герман рассмеялся, успев подумать: «Коли обидел большого ребёнка – надо и мириться соответственно».
– Раскурим трубку мира, значит-с?
– С кем? С тобой, что ли? Ха, ты и папиросы-то в зубах не держал, салага… И ты хотя бы одну мирилку-то знаешь, умник? – закурив, с вызовом бросил через плечо Лёня.
– Обижаааешь! «Чем ругаться да дразниться лучше нам с тобой мириться…» – бодро начал Гера и поднялся из-за стола, направившись к Леониду.
– На тебе щелбан! Чтобы не ругаться и не дразниться.
Герман схватился за лоб и плюхнулся обратно на стул, потирая ушибленное место.
– Что ж, а наказание соответствует преступлению, – заключил он с виноватой улыбкой. Лёня лишь обиженно хмыкнул, глядя в окно и сосредоточенно пуская сизые кольца в форточку.
Тот вечер закончился для обоих юношей осознанием. Для Леонида – осознанием совершенно новых чувств, доселе ему незнакомых, а для Геры –того, как важно чувствовать и понимать тех, кто рядом. Люди ведь не деревянные, они умеют обижаться.
***
Симферополь, 18 октября 1957 года
В ту ночь Герману приснился Воронцовский сад, одинокая скамья, припорошенная золотыми листьями, и спокойная гладь озера. Он стоял один в окружении безмолвных деревьев в ярких осенних сарафанах. Ни человеческий голос, ни даже пение птах не нарушали царившие вокруг покой и умиротворение. Юноша медленно двинулся вперёд, и до него донёсся «шёпот» сухих листьев клёна, ясеня, дуба и тополей. Только они приветствовали его в этом безлюдном осеннем парке. Вскоре Гера заметил одинокую плакучую иву, которая стояла, склонив к земле свои янтарные ветви, посреди просторной поляны. Юноша ускорил шаг, и сердце его забилось от предвкушения встречи с Машенькой. Ему стало стыдно за то, что он так и не навестил девочку после того, как передал письмо её родным. Он подошёл почти вплотную, на ходу приветствуя ракиту. Но ответа от дерева так и не последовало.
– Ты обижаешься на меня? – немного погодя спросил Гера.
– Эй, вообще-то я тут! – вдруг послышалось неподалёку. Юноша быстро понял, что детский голосок доносится не от ивы, а прямо… из-за скамейки. Спустившись с поляны, он увидел возле пустой скамьи маленькую девочку в синем платьице с воротничком. На её белокурых волосах красовался белый праздничный бант, а в детских ладошках был зажат мел. Она сидела на корточках и обводила мелком большие листья дуба и клёна. Гера опустился рядом с девочкой на колени, удивлённо рассматривая её.
– Ты Маша? – спросил он, не веря своим глазам.
– А кто ж ещё? – бодро ответила та. – Ты к кому пришёл?
– К тебе… – растерянно ответил юноша.
– Я тебя давно жду, а ты всё не идёшь и не идёшь… Но мне тут совсем было не скучно! Я вот, обрисовываю листики, играю с куклой, бегаю к пруду, собираю из камешков домик для лягушек и играю в прятки…
– С кем?
– С другими детьми. На, держи мелок, помоги мне этот листик перерисовать! У меня не получается, у него края неровные!
– А тебе не холодно? Октябрь ведь на дворе…
– Нет, мне уже не холодно! Но мне уже пора…
Вдруг что-то вытолкнуло Германа из сна. Вздрогнув, он открыл глаза. Тело его было тяжёлым, руки затекли, а голова гудела. На часах было пять утра. До занятий в институте оставалось ещё около трёх часов, и юноша решил поспешить в парк, дабы успеть до первой пары.
Лёня мирно сопел на соседней койке, когда Герман быстро оделся, как можно тише приоткрыл дверь и выскользнул в пустой коридор.
В середине октября природа вокруг менялась на глазах: листья беспрестанно сыпались с деревьев пёстрым крупным дождём, устилая прохожим путь, а ветер приносил с собой пряный осенний аромат и ворох ненужных мыслей.
В детстве маленький Герман всегда с особым упоением ждал глубокой осени как праздника. Осенью ему всё виделось ярким, волшебным и сказочным. А время словно останавливалось, прямо как в сказке. Даже прохожие замедляли шаг, чтобы полюбоваться «пылающей» рябиной, ярко-оранжевой осинкой, ясенем да багряным вязом. Будто эта осень была для них первой и такой долгожданной.
Да и маленькому Герману казалось, что цветастое убранство на деревьях больше украшает их длинные ветви, нежели пышная зелёная листва. Он часто подбегал к ещё бодрствующим деревьям, касаясь их могучих шершавых стволов своей маленькой ладошкой, и вопрошал, запрокидывая голову:
– Вам нравится ваше золотистое платье?
И ему снисходительно отвечали: «Видишь ли, мальчик, оно красивое только для вас, для людей. Для нас оно не имеет большого значения. С каждым днём мне становится всё холоднее, ведь я сбрасываю свою листву. Скоро проливные дожди застигнут меня врасплох, а к тому времени я останусь совсем голой и беззащитной. Нам остаётся надеяться на то, что до холодов мы заснём крепким беспробудным сном».
Гера всегда расстраивался, когда слышал в ответ подобные речи: ему хотелось, чтобы деревья разделяли его детские радость и восторг. Ведь глаза ребёнка видели куда больше, нежели глаза взрослых.
Дедушка Демьян всё смеялся, а Софья ругала сына за то, что мальчик выносил из дома старые отцовские фуфайки и матушкины шали с тёплыми платками, чтобы укрыть те деревца и кустарники, до которых он ещё доставал.
– Зачем ты без спроса таскаешь вещи из дома и бросаешь их на улице, Гера? – недовольно вопрошала мать.
– Ты что, не понимаешь, что ли? Они ведь там мёрзнут! – с возмущением отвечал мальчик. – Скоро они совсем останутся без листвы и им нечем будет укрываться от дождя и ветра.
– Ну правильно! – сетовала мать, всплеснув руками. – А мне чем укрываться прикажешь, когда ты все мои тёплые вещи из дома вытащил, а?
– Оставь его, Софа! – говорил с улыбкой Демьян. – Посмотри, какой у нас шустрый да добрый малый растёт. Но не забывай, сынок, что природа всё за нас давным-давно продумала. Деревья не чуют холода так, как люди. Не беспокой их попусту.
