Только слова мудрого деда могли успокоить и вразумить Германа. И с возрастом мальчик поменял своё отношение к осени. Былые очарование и восторг прошли, и осталось лишь сожаление о том, что природа засыпает перед долгой студёной зимой. Ему казалось, что он остаётся в целом мире совсем один, без общения с Матушкой-природой. Зимой его спасало общество любимых героев сказок и приключенческих книг. Жаль только, что поговорить с ними было нельзя.
В то раннее утро, когда Герман выскользнул на улицу из сонного общежития, его щёки обдало осенней прохладой. Он сунул руки в карманы пальто, втянул голову в плечи и быстрым шагом устремился в путь мимо спящих серых домов, обитатели которых были ещё во власти Морфея.
В парке, как и в его сне, было безлюдно и ветрено. Только отдалённый говор деревьев слышался отовсюду, сливаясь с шелестом листвы под ногами. Герман не рассчитывал увидеть девочку в синем платье посреди парка, но он надеялся хотя бы услышать её голос. Он подбежал к плакучей иве, нырнул в её редеющую крону и увидел у подножия красивую куклу, старенький потрёпанный букварь, деревянную шкатулку и коробку шоколадных конфет.
– Здравствуй, Маша! Я вижу, что к тебе приходили твои родные! Ведь это они оставили для тебя все эти подарки? – спросил Герман, подойдя ближе к дереву и прикоснувшись к нему тёплой ладонью. Но дерево упорно умолчало.
– Неужели я опоздал?! Ты здесь, Маша? – Гера запрокинул голову и вслушался в окружавшую его мелодию шелеста и шёпота. – Как жаль, что я не успею попрощаться с тобой…
«Ты не опоздал, ты как раз вовремя, – послышалось сверху. - Я ждала тебя».
– Ты мне снилась сегодня! И я просто не мог не прийти. Прости, что раньше не явился, столько всего случилось в последнее время…
«Спасибо, что помог мне повидаться с папой и сестрёнкой! Для меня это было большим подарком спустя столько лет разлуки с ними. Для меня это стало наградой и одновременно наказанием».
– Мне жаль, что тебе было… больно.
«Вовсе нет! Боли я не чувствую уже очень давно… Скорее, это было сожаление о том, что я больше их не увижу».
– Я уверен, что они навестят тебя ещё не раз!
«Да, они будут приходить сюда. Но меня здесь больше не будет».
– Все деревья скоро заснут… Заснёшь и ты. Но по весне ты снова проснёшься! Я обещаю.
«Я больше не засну. Я покину это пристанище навсегда. Меня здесь больше ничего не держит…»
Герман замолк. Он не знал, что ответить Маше. В его груди теплилась радость за освобождённую душу безвинно убитой девочки, вместе с тем он ощущал грусть от того, что Маши больше не будет.
– В моём сне ты говорила, что играешь в прятки с другими детьми. Неужели здесь есть ещё заточённые души?
«Да. Порой я слышу их плач и стон. Когда их души покинули тела не в свой срок, им негде было спрятаться. И они выбрали самое укромное место в городе: деревья. Чтобы доживать свой срок в них».
– Это так странно! Я с детства слышу голоса деревьев и растений, но никто из них не говорил мне, что раньше был человеком. Или что доживает свой срок в дереве.
«Потому что тех, кто помнит свою прежнюю жизнь, – очень мало. Это слишком тяжкое бремя. Поселяясь в древе, они быстро забывают себя и полностью растворяются, как сахар в воде. Для них это забвение – спасение. Помнишь, я тебе говорила, что тоже хотела бы многое забыть? Но у меня не вышло. Потому что я не хотела забывать себя…»
– Благодарю тебя за это открытие! Я буду искать других.
«Это я тебя благодарю! Ты дал мне возможность освободиться! У меня есть для тебя подарок. Возьми деревянную шкатулку и открой её».
Герман опустился на колени и взял в руки маленькую прямоугольную шкатулку с резьбой. Она была холодной и влажной. Внутри неё лежала атласная ленточка, две красные потёртые пуговицы, белая брошка из кости с изображением птицы, расправившей крылья, брошка с голубоватым прозрачным камнем и колье.
«Эти украшения достались бы мне от мамы и бабули в день восемнадцатилетия. Но, как ты знаешь, я не вырасту никогда… Из красной ленточки мама делала мне бант, когда я пошла в первый класс, а эти пуговицы отлетели от моего осеннего пальто, и она хотела их пришить обратно. Но так и не успела... А вот брошка из кости досталось мне от бабушки. Ей уже больше 100 лет: бабуле она досталась от ее матери, моей прабабушки.
Мама мне говорила, что камень в одной из брошей – лунный. Недорогой, но всё равно полудрагоценный, поделочный камень. Когда моя мама читала для бабушки вслух один английский роман с названием «Лунный камень», я всегда почему-то представляла себе его именно таким, хотя в книге это был жёлтый алмаз…
Гера, я хочу, чтобы ты забрал его себе! И вторую брошь, и колье. Забирай всю шкатулку. Подари украшения той, кому ты подаришь своё сердце. Не хочу, чтобы они попали в руки кому-то другому. Я знаю, что в твоих руках они будут сохраннее. И эта шкатулка будет напоминать обо мне. Ведь я знаю, как для человека важна память».
– Мне так неловко, это же фамильные украшения… Я могу их закопать у твоего подножия, если ты захочешь.
«Мне они больше не понадобятся. Да и я скоро покину это место навсегда. Бери, не отказывайся! Пускай они осчастливят другую живую душу».
– Спасибо… – сказал Герман и поднялся с колен, закрыв шкатулку.
«Прощай, милый Герман! И помни, что я тебе говорила: ты – живой! Дыши полной грудью, учись, люби и мечтай! Проживи жизнь за нас двоих достойно!»
Герман ещё долго стоял под кроной уже замолкшей ивы, размышляя о прощальных словах Маши и о том, что она такая не одна. Деревянная шкатулка в руках успела согреться от тепла его ладоней, хоть на улице стремительно холодало. В парке уже слышались человеческие голоса и отдалённые шаги. Город медленно просыпался, не подозревая о том, что кто-то не проснётся больше никогда.
Герману надо было спешить в общежитие, так как скоро начинались занятия. Чья-то маленькая жизнь оборвалась совсем недавно, а его стремительная жизнь не стояла на месте.
***
В тот день Гера намеревался пойти по адресу, который с таким трудом раздобыл у тётушки накануне. Сидя на скрипучей заправленной кровати и собирая конспекты для предстоящих занятий, юноша размышлял о том, как бы ему спокойно высидеть почти половину дня. Но мысли его прервал вошедший в комнату паренёк:
– Поплавский на месте?
– Это я, – отозвался юноша.
– Тебя на вахту вызывают, говорят, звонят из деканата.
– Ты чего напортачил? – поинтересовался сонный Лёня, не вставая с кровати.
– Ничего такого… – пожал плечами Гера, но быстро отложил тяжёлый портфель в сторону и вышел из комнаты. На вахте его оценивающим взглядом встретила Клавдия Ивановна. Гера не успел поинтересоваться личностью звонящего, как женщина тут же молча протянула ему потёртую синюю трубку.
– Слушаю…
– Гера, это я! – Гера узнал взволнованный голос тётушки. – Дубровин хочет тебя видеть сегодня после занятий у себя.
– В кабинете?
– В домашнем кабинете, Гера. Ты меня понял?
– Так он должен был вернуться позже… – немного помолчав, произнёс Герман и добавил: – А с какой целью он меня приглашает к себе?
– Ничего не знаю, я просто передаю тебе его указания. Более не задерживаю. Ступай.
Гера не сразу отдал трубку вахтёрше, простояв несколько мгновений в полном недоумении. Он вовсе не ожидал, что Чехов вернётся из командировки так рано, да и с намерением сразу увидеться с ним. Юноша вспомнил о том, что отдал профессору свою творческую работу, с новостями о которой тот должен был вернуться из командировки. Гера допустил мысль о том, что Чехов хочет сообщить ему о судьбе статьи с глазу на глаз, отчего сердце его взволнованно забилось. Но почему так срочно?
– Что-то зачастила к нам со звонками Катерина Львовна, – медленно произнесла Клавдия, забирая трубку из рук юноши. – С хорошими новостями али с плохими на сей раз?
– Надеюсь, что с хорошими… – задумчиво ответил Гера, размышляя о том, что визит к незнакомке на улицу Академика Стевена придётся снова отложить.
На первой лекции Герман заметил, что Любаша отсутствует. Это взволновало его, так как он переживал за её состояние после странного случая на автобусной остановке. Если бы не внезапный звонок Катерины Львовны, он бы обязательно забежал к Любе домой под предлогом занести конспекты. А потом отправился бы по адресу, который ему дала тётушка. «Я не успею к трём людям за один вечер… Конспекты может и Лёнька занести, ладно. Он только обрадуется очередному походу к своей зазнобе. Да и Люба, может быть, ещё сегодня появится в институте. Надо подождать… А как быть с этой Котовой? Я никому не смогу доверить столь важную встречу. Да и к Чехову я никого не пошлю вместо себя… Эх, снова всё идёт наперекосяк! А вдруг я упущу драгоценную возможность и не увижусь с ней больше? Да и кто сказал, что она живёт по домашнему адресу? Вполне возможно, она давно переехала или вышла замуж, сменив фамилию. Да и что я ей скажу?! Нужно подумать, как мне к ней подступиться… Точно! Спрошу, не она ли посадила черёмуху во дворе института. Представлюсь ботаником или, на худой конец, садовником…» Неожиданно сосед по парте больно пихнул юношу в бок и кивнул в сторону кафедры.
– Товарищ Поплавский, чем занята ваша головушка, позвольте узнать? – с иронией поинтересовался седой преподаватель философии, стоявший у доски. – К слову сказать, поза мыслителя вам очень идёт! Наверняка вы размышляете о трудах Гераклита из Эфеса. Назовите-ка мне его основной труд.
– «О природе»! Первооснова всего – огонь, он является также элементом мира и методологическим принципом! – протараторил Герман, неуклюже поднявшись с места. Профессор одобрительно кивнул и двинулся к письменному столу, заведя руки за спину и продолжая свой монолог. Гера тихонько сел и оглядел аудиторию, ловя на себе взгляды ребят.
После окончания занятия преподаватель подозвал Германа к себе и произнёс, не отрывая глаз от документа на столе:
– Сегодня ваша староста, Любовь, не явилась на моё занятие, я передам вам, Герман, журнал посещений. Я считаю вас весьма ответственным для таких важных документов.
– Благодарю вас, Пётр Денисович! Буду хранить как зеницу ока.
– Но сегодня вы витали в облаках дольше обычного, хоть и не потеряли былой хватки. Отстрелялись, как солдат. Что ж, похвально…
– Такого больше не повторится! – торопливо начал Герман, но тут же осёкся: – Я, кхм, о витании в облаках…
– Полагаю, вы успели занять свои мысли не только античной философией и подготовкой к предстоящей сессии, но и чем-то более важным?
«Если бы вы только догадывались о моих мыслях и тревогах…» – успел подумать Герман, но твёрдо сказал:
– Для меня нет ничего важнее учёбы, Пётр Денисович.
– Кого вы, голубчик, пытаетесь обмануть? – спокойно, но строго начал тот, подняв на юношу внимательные глаза. – Я наблюдал за сотней, а может быть, и тысячей юных ребят, которые превращались из активных первокурсников в задумчивых и печальных романтиков. Не бойтесь мне признаться, что влюблены! – после слов мужчины Германа словно пригвоздили к паркету. Он стоял и молча смотрел на профессора, который уже с улыбкой продолжал: – Но я крайне надеюсь, что вам это не помешает! Пускай ваша муза посещает ваши мысли вне моих занятий. Договорились? Как любил шутить один мой старинный друг: «Какие чувства чаще всего посещают студентов?» Как вы думаете, Герман?
– Осмелюсь предположить, что… чувство долга и ответственности? – Герман предпринял провальную попытку широко улыбнуться, но на деле вышел оскал. Пьеро уступил место на сцене Щелкунчику.
– Чувство голода и чувство любви! – воскликнул Пётр Денисович и хрипло рассмеялся. Герман заметно выдохнул и улыбнулся.
– Знаете, вы правы! Мой сосед по общежитию прямое тому доказательство! Чувство голода посещает его чаще, чем тяга к знаниям…
– Что и требовалось доказать! Держите журнал.
Уходя из аудитории, Герман тихо произнёс:
– Уж лучше бы я погряз в любви, чем в чужих тайнах, собственном бессилии и в поисках правды.
Тогда юноша ещё не догадывался, что его ожидает за новым поворотом.
Продолжение следует...
Симферополь, 18 октября 1957 года
По пути к загородному дому профессора Герман с головой погрузился в тревожные думы, терзающие его с самого утра. На сей раз в его руках не было книги или же учебника. Даже чистый тетрадный лист с карандашом покоились в его портфеле. Но по привычке юноша сел в конце автобуса, спиной к водителю и вплотную к окну. От его прерывистого дыхания стекло покрывалось влажной дымкой и очертания вечернего Симферополя размывались под натиском его серьёзных ореховых глаз. Рядом с ним то и дело сменялись пассажиры, ёрзали непослушные дети и дремали старики. А Герман всё всматривался в запотевшее стекло, поджимая слегка обветренные губы. Иногда он щурился от яркого закатного зарева, тёплый свет которого румянил его бледный лик. «Жизнь была такой, казалось бы, предсказуемой и тихой до того момента, как я поступил в институт. Всё шло своим чередом, и я знал наверняка, что меня ждёт завтра. А в один момент всё словно остановилось, будто русло реки сковало крепким льдом. Я думал, что в этом моё счастье –стоять посреди оживлённой толпы и отстранённо наблюдать. А сейчас всё так резко переменилось, и мой прежний уклад жизни начал рушиться под напором событий. Непредвиденных событий, иногда даже пугающих. Казалось бы, столько людей вокруг, и никто не может ответить на мои вопросы. Раньше мне отвечали деревья, а сейчас дать верный ответ могут только люди. Но они не умеют быть честными, вот в чём загвоздка. Даже с самими собой. Зато лёд тронулся! Но я не знаю, куда унесёт меня эта хрупкая льдина... К каким же берегам меня прибьёт?»
– Ты изменился, сынок, – сказала Софья в одну из последних встреч с Герой.
– Правда? И в какую же сторону?
– Раньше ты был таким… смиренным. Много размышлял и созерцал. А сейчас в твоих глазах и движениях так много тревоги и суеты.
– Немудрено, мама! Из отшельника я превратился в студента. Сидя в своей комнатушке, я совсем одичал от одиночества.
– Наоборот. Одичал ты сейчас.
– Скажешь тоже… С волками жить – по-волчьи выть!
Тогда Герман лишь отшутился от слов матери, не придав им серьёзного значения. Но сейчас юноша стал понимать: раньше он сторонился людей и одновременно стремился быть с ними. Пускай даже невидимкой. Но когда ему представился шанс стать неотъемлемой частью студенческого сообщества, он не понимал, как правильно себя в нём вести. Но зато теперь, наконец, его заметили…
Когда Герман вышел из уже полупустого автобуса, он ожидал увидеть кого угодно, но только не…
– Борька, ты что ли? – воскликнул юноша, озираясь по сторонам в поисках его хозяина. – Ты чего тут делаешь?
В то раннее утро, когда Герман выскользнул на улицу из сонного общежития, его щёки обдало осенней прохладой. Он сунул руки в карманы пальто, втянул голову в плечи и быстрым шагом устремился в путь мимо спящих серых домов, обитатели которых были ещё во власти Морфея.
В парке, как и в его сне, было безлюдно и ветрено. Только отдалённый говор деревьев слышался отовсюду, сливаясь с шелестом листвы под ногами. Герман не рассчитывал увидеть девочку в синем платье посреди парка, но он надеялся хотя бы услышать её голос. Он подбежал к плакучей иве, нырнул в её редеющую крону и увидел у подножия красивую куклу, старенький потрёпанный букварь, деревянную шкатулку и коробку шоколадных конфет.
– Здравствуй, Маша! Я вижу, что к тебе приходили твои родные! Ведь это они оставили для тебя все эти подарки? – спросил Герман, подойдя ближе к дереву и прикоснувшись к нему тёплой ладонью. Но дерево упорно умолчало.
– Неужели я опоздал?! Ты здесь, Маша? – Гера запрокинул голову и вслушался в окружавшую его мелодию шелеста и шёпота. – Как жаль, что я не успею попрощаться с тобой…
«Ты не опоздал, ты как раз вовремя, – послышалось сверху. - Я ждала тебя».
– Ты мне снилась сегодня! И я просто не мог не прийти. Прости, что раньше не явился, столько всего случилось в последнее время…
«Спасибо, что помог мне повидаться с папой и сестрёнкой! Для меня это было большим подарком спустя столько лет разлуки с ними. Для меня это стало наградой и одновременно наказанием».
– Мне жаль, что тебе было… больно.
«Вовсе нет! Боли я не чувствую уже очень давно… Скорее, это было сожаление о том, что я больше их не увижу».
– Я уверен, что они навестят тебя ещё не раз!
«Да, они будут приходить сюда. Но меня здесь больше не будет».
– Все деревья скоро заснут… Заснёшь и ты. Но по весне ты снова проснёшься! Я обещаю.
«Я больше не засну. Я покину это пристанище навсегда. Меня здесь больше ничего не держит…»
Герман замолк. Он не знал, что ответить Маше. В его груди теплилась радость за освобождённую душу безвинно убитой девочки, вместе с тем он ощущал грусть от того, что Маши больше не будет.
– В моём сне ты говорила, что играешь в прятки с другими детьми. Неужели здесь есть ещё заточённые души?
«Да. Порой я слышу их плач и стон. Когда их души покинули тела не в свой срок, им негде было спрятаться. И они выбрали самое укромное место в городе: деревья. Чтобы доживать свой срок в них».
– Это так странно! Я с детства слышу голоса деревьев и растений, но никто из них не говорил мне, что раньше был человеком. Или что доживает свой срок в дереве.
«Потому что тех, кто помнит свою прежнюю жизнь, – очень мало. Это слишком тяжкое бремя. Поселяясь в древе, они быстро забывают себя и полностью растворяются, как сахар в воде. Для них это забвение – спасение. Помнишь, я тебе говорила, что тоже хотела бы многое забыть? Но у меня не вышло. Потому что я не хотела забывать себя…»
– Благодарю тебя за это открытие! Я буду искать других.
«Это я тебя благодарю! Ты дал мне возможность освободиться! У меня есть для тебя подарок. Возьми деревянную шкатулку и открой её».
Герман опустился на колени и взял в руки маленькую прямоугольную шкатулку с резьбой. Она была холодной и влажной. Внутри неё лежала атласная ленточка, две красные потёртые пуговицы, белая брошка из кости с изображением птицы, расправившей крылья, брошка с голубоватым прозрачным камнем и колье.
«Эти украшения достались бы мне от мамы и бабули в день восемнадцатилетия. Но, как ты знаешь, я не вырасту никогда… Из красной ленточки мама делала мне бант, когда я пошла в первый класс, а эти пуговицы отлетели от моего осеннего пальто, и она хотела их пришить обратно. Но так и не успела... А вот брошка из кости досталось мне от бабушки. Ей уже больше 100 лет: бабуле она досталась от ее матери, моей прабабушки.
Мама мне говорила, что камень в одной из брошей – лунный. Недорогой, но всё равно полудрагоценный, поделочный камень. Когда моя мама читала для бабушки вслух один английский роман с названием «Лунный камень», я всегда почему-то представляла себе его именно таким, хотя в книге это был жёлтый алмаз…
Гера, я хочу, чтобы ты забрал его себе! И вторую брошь, и колье. Забирай всю шкатулку. Подари украшения той, кому ты подаришь своё сердце. Не хочу, чтобы они попали в руки кому-то другому. Я знаю, что в твоих руках они будут сохраннее. И эта шкатулка будет напоминать обо мне. Ведь я знаю, как для человека важна память».
– Мне так неловко, это же фамильные украшения… Я могу их закопать у твоего подножия, если ты захочешь.
«Мне они больше не понадобятся. Да и я скоро покину это место навсегда. Бери, не отказывайся! Пускай они осчастливят другую живую душу».
– Спасибо… – сказал Герман и поднялся с колен, закрыв шкатулку.
«Прощай, милый Герман! И помни, что я тебе говорила: ты – живой! Дыши полной грудью, учись, люби и мечтай! Проживи жизнь за нас двоих достойно!»
Герман ещё долго стоял под кроной уже замолкшей ивы, размышляя о прощальных словах Маши и о том, что она такая не одна. Деревянная шкатулка в руках успела согреться от тепла его ладоней, хоть на улице стремительно холодало. В парке уже слышались человеческие голоса и отдалённые шаги. Город медленно просыпался, не подозревая о том, что кто-то не проснётся больше никогда.
Герману надо было спешить в общежитие, так как скоро начинались занятия. Чья-то маленькая жизнь оборвалась совсем недавно, а его стремительная жизнь не стояла на месте.
***
В тот день Гера намеревался пойти по адресу, который с таким трудом раздобыл у тётушки накануне. Сидя на скрипучей заправленной кровати и собирая конспекты для предстоящих занятий, юноша размышлял о том, как бы ему спокойно высидеть почти половину дня. Но мысли его прервал вошедший в комнату паренёк:
– Поплавский на месте?
– Это я, – отозвался юноша.
– Тебя на вахту вызывают, говорят, звонят из деканата.
– Ты чего напортачил? – поинтересовался сонный Лёня, не вставая с кровати.
– Ничего такого… – пожал плечами Гера, но быстро отложил тяжёлый портфель в сторону и вышел из комнаты. На вахте его оценивающим взглядом встретила Клавдия Ивановна. Гера не успел поинтересоваться личностью звонящего, как женщина тут же молча протянула ему потёртую синюю трубку.
– Слушаю…
– Гера, это я! – Гера узнал взволнованный голос тётушки. – Дубровин хочет тебя видеть сегодня после занятий у себя.
– В кабинете?
– В домашнем кабинете, Гера. Ты меня понял?
– Так он должен был вернуться позже… – немного помолчав, произнёс Герман и добавил: – А с какой целью он меня приглашает к себе?
– Ничего не знаю, я просто передаю тебе его указания. Более не задерживаю. Ступай.
Гера не сразу отдал трубку вахтёрше, простояв несколько мгновений в полном недоумении. Он вовсе не ожидал, что Чехов вернётся из командировки так рано, да и с намерением сразу увидеться с ним. Юноша вспомнил о том, что отдал профессору свою творческую работу, с новостями о которой тот должен был вернуться из командировки. Гера допустил мысль о том, что Чехов хочет сообщить ему о судьбе статьи с глазу на глаз, отчего сердце его взволнованно забилось. Но почему так срочно?
– Что-то зачастила к нам со звонками Катерина Львовна, – медленно произнесла Клавдия, забирая трубку из рук юноши. – С хорошими новостями али с плохими на сей раз?
– Надеюсь, что с хорошими… – задумчиво ответил Гера, размышляя о том, что визит к незнакомке на улицу Академика Стевена придётся снова отложить.
***
На первой лекции Герман заметил, что Любаша отсутствует. Это взволновало его, так как он переживал за её состояние после странного случая на автобусной остановке. Если бы не внезапный звонок Катерины Львовны, он бы обязательно забежал к Любе домой под предлогом занести конспекты. А потом отправился бы по адресу, который ему дала тётушка. «Я не успею к трём людям за один вечер… Конспекты может и Лёнька занести, ладно. Он только обрадуется очередному походу к своей зазнобе. Да и Люба, может быть, ещё сегодня появится в институте. Надо подождать… А как быть с этой Котовой? Я никому не смогу доверить столь важную встречу. Да и к Чехову я никого не пошлю вместо себя… Эх, снова всё идёт наперекосяк! А вдруг я упущу драгоценную возможность и не увижусь с ней больше? Да и кто сказал, что она живёт по домашнему адресу? Вполне возможно, она давно переехала или вышла замуж, сменив фамилию. Да и что я ей скажу?! Нужно подумать, как мне к ней подступиться… Точно! Спрошу, не она ли посадила черёмуху во дворе института. Представлюсь ботаником или, на худой конец, садовником…» Неожиданно сосед по парте больно пихнул юношу в бок и кивнул в сторону кафедры.
– Товарищ Поплавский, чем занята ваша головушка, позвольте узнать? – с иронией поинтересовался седой преподаватель философии, стоявший у доски. – К слову сказать, поза мыслителя вам очень идёт! Наверняка вы размышляете о трудах Гераклита из Эфеса. Назовите-ка мне его основной труд.
– «О природе»! Первооснова всего – огонь, он является также элементом мира и методологическим принципом! – протараторил Герман, неуклюже поднявшись с места. Профессор одобрительно кивнул и двинулся к письменному столу, заведя руки за спину и продолжая свой монолог. Гера тихонько сел и оглядел аудиторию, ловя на себе взгляды ребят.
После окончания занятия преподаватель подозвал Германа к себе и произнёс, не отрывая глаз от документа на столе:
– Сегодня ваша староста, Любовь, не явилась на моё занятие, я передам вам, Герман, журнал посещений. Я считаю вас весьма ответственным для таких важных документов.
– Благодарю вас, Пётр Денисович! Буду хранить как зеницу ока.
– Но сегодня вы витали в облаках дольше обычного, хоть и не потеряли былой хватки. Отстрелялись, как солдат. Что ж, похвально…
– Такого больше не повторится! – торопливо начал Герман, но тут же осёкся: – Я, кхм, о витании в облаках…
– Полагаю, вы успели занять свои мысли не только античной философией и подготовкой к предстоящей сессии, но и чем-то более важным?
«Если бы вы только догадывались о моих мыслях и тревогах…» – успел подумать Герман, но твёрдо сказал:
– Для меня нет ничего важнее учёбы, Пётр Денисович.
– Кого вы, голубчик, пытаетесь обмануть? – спокойно, но строго начал тот, подняв на юношу внимательные глаза. – Я наблюдал за сотней, а может быть, и тысячей юных ребят, которые превращались из активных первокурсников в задумчивых и печальных романтиков. Не бойтесь мне признаться, что влюблены! – после слов мужчины Германа словно пригвоздили к паркету. Он стоял и молча смотрел на профессора, который уже с улыбкой продолжал: – Но я крайне надеюсь, что вам это не помешает! Пускай ваша муза посещает ваши мысли вне моих занятий. Договорились? Как любил шутить один мой старинный друг: «Какие чувства чаще всего посещают студентов?» Как вы думаете, Герман?
– Осмелюсь предположить, что… чувство долга и ответственности? – Герман предпринял провальную попытку широко улыбнуться, но на деле вышел оскал. Пьеро уступил место на сцене Щелкунчику.
– Чувство голода и чувство любви! – воскликнул Пётр Денисович и хрипло рассмеялся. Герман заметно выдохнул и улыбнулся.
– Знаете, вы правы! Мой сосед по общежитию прямое тому доказательство! Чувство голода посещает его чаще, чем тяга к знаниям…
– Что и требовалось доказать! Держите журнал.
Уходя из аудитории, Герман тихо произнёс:
– Уж лучше бы я погряз в любви, чем в чужих тайнах, собственном бессилии и в поисках правды.
Тогда юноша ещё не догадывался, что его ожидает за новым поворотом.
Продолжение следует...
Глава 8.
Симферополь, 18 октября 1957 года
По пути к загородному дому профессора Герман с головой погрузился в тревожные думы, терзающие его с самого утра. На сей раз в его руках не было книги или же учебника. Даже чистый тетрадный лист с карандашом покоились в его портфеле. Но по привычке юноша сел в конце автобуса, спиной к водителю и вплотную к окну. От его прерывистого дыхания стекло покрывалось влажной дымкой и очертания вечернего Симферополя размывались под натиском его серьёзных ореховых глаз. Рядом с ним то и дело сменялись пассажиры, ёрзали непослушные дети и дремали старики. А Герман всё всматривался в запотевшее стекло, поджимая слегка обветренные губы. Иногда он щурился от яркого закатного зарева, тёплый свет которого румянил его бледный лик. «Жизнь была такой, казалось бы, предсказуемой и тихой до того момента, как я поступил в институт. Всё шло своим чередом, и я знал наверняка, что меня ждёт завтра. А в один момент всё словно остановилось, будто русло реки сковало крепким льдом. Я думал, что в этом моё счастье –стоять посреди оживлённой толпы и отстранённо наблюдать. А сейчас всё так резко переменилось, и мой прежний уклад жизни начал рушиться под напором событий. Непредвиденных событий, иногда даже пугающих. Казалось бы, столько людей вокруг, и никто не может ответить на мои вопросы. Раньше мне отвечали деревья, а сейчас дать верный ответ могут только люди. Но они не умеют быть честными, вот в чём загвоздка. Даже с самими собой. Зато лёд тронулся! Но я не знаю, куда унесёт меня эта хрупкая льдина... К каким же берегам меня прибьёт?»
– Ты изменился, сынок, – сказала Софья в одну из последних встреч с Герой.
– Правда? И в какую же сторону?
– Раньше ты был таким… смиренным. Много размышлял и созерцал. А сейчас в твоих глазах и движениях так много тревоги и суеты.
– Немудрено, мама! Из отшельника я превратился в студента. Сидя в своей комнатушке, я совсем одичал от одиночества.
– Наоборот. Одичал ты сейчас.
– Скажешь тоже… С волками жить – по-волчьи выть!
Тогда Герман лишь отшутился от слов матери, не придав им серьёзного значения. Но сейчас юноша стал понимать: раньше он сторонился людей и одновременно стремился быть с ними. Пускай даже невидимкой. Но когда ему представился шанс стать неотъемлемой частью студенческого сообщества, он не понимал, как правильно себя в нём вести. Но зато теперь, наконец, его заметили…
Когда Герман вышел из уже полупустого автобуса, он ожидал увидеть кого угодно, но только не…
– Борька, ты что ли? – воскликнул юноша, озираясь по сторонам в поисках его хозяина. – Ты чего тут делаешь?
