Канна всю жизнь была книгой с пустыми страницами. Что говорил, как сидел говоривший (интонация, мимика, поза) - передавались и ей. Девушка просто вживалась в мир собеседника, и старалась быть тем, с кем общалась.
Она была мастером отражений. Чужих.
Но постоянно держать это зеркало трудно. Однажды оно упадет, однажды обман раскроется. И тот, с кем общалась, увидит тебя настоящей - с твоими обнаженностью, нервам, твоим беспорядком. С твоей пустотой и никчемностью.
Но было еще другое. Не страх. Что-то еще.
Старик говорил, что знает родителей - других, настоящих. А значит, он знает многое.
И было предчувствие - нового, необычного. Такого, что все изменит, ворвется как свежий ветер, кю наполнит ее изнутри и принесет смысл ее бессмысленному существованию.
Обычно оно подводило, все оставалось как прежде. И пустота возвращалась опять.
Но, может, не в этот раз?
Канна тихонько поднялась и встала напротив окна
Сад не проснулся. На фоне темно-синего неба деревья стояли как истуканы. Черные, неподвижные. Злые.
Скоро они проснутся и станут другими - милыми, дружелюбными.
Далеко, за тропинкой, полоска света.
Канна открыла коробку и снова прочла записку.
"Друзья, которые помнят маргаритки".
Десять утра. Тропинка налево.
До десяти - целых четыре часа.
Канна вздохнула.
Она заправляла кровать. Медленно. Не спеша. Поправляя каждую складку.
Она умывалась. Набирала воду в ладони. Держала. Секунду, две, три. Вода утекала.
Открыла шкаф.
Платья, почти одинаковые - льняные, простые, удобные. Канна не думала раньше, что ей одеть - ну, если честно, то думала, только не так. Сегодня она задумалась.
Девушка не решила, какое пойдёт ей лучше, просто надела первое.
На кухне, как всегда, было приятно и безопасно.
Ми готовила тесто. Сильные руки месили, тянули, давили клейкую массу. И напевала какую-то песенку - тихо, так тихо, что Канна почти не слышала.
За окном рассветало.
Герда, склонившись к кусту, что-то беззвучно шептала. Розы её понимали, розы тянулись к губам. Розы почти распустились.
Ми удивилась, что Канна спустилась так рано. Но промолчала. Здесь, в Уголке, было не принято спрашивать.
- Чай на столе. Хлеб будет скоро, Канна, - сказала она между делом.
- Ми, - тихо позвала девушка, - нужно поговорить.
- Что же, - Ми вытерла руки о фартук, ну, говори.
- Знаешь, - сказала Канна, налив себе чай, - новости вроде хорошие. Все хорошо. Только страшно... О боже, - Канна скривила рот, будто сказала глупость, - нет, я боюсь ошибиться. Поверю в это хорошее, а оно окажется неправдой. И будет хуже, если бы вообще ничего не было.
- Знаю, - ответила Ми, - разочарование - такое дело, не очень приятное. Но - проходимое. Был один человек. Мы с ним встречались, - повариха вздохнула, - потом сделал мне предложение. Три дня я решалась, ну думала - шутит. На четвертый сказала -"да". А он на пятый всбежал с продавщицей из бакалеи, - пауза, - но я как пекла, так и пеку этот хлеб.
Канна слегка улыбнулась.
И почувствовала, что узел внутри ослаб. Не развязался. Ослаб. Чуть-чуть.
В восемь она вышла на террасу. Скамейка была пуста.
Вчерашний вечер - дверь, рука и молчание - стоял между ними будто стена. Прозрачная, но ощутимая.
Канна села на свою половину.
Поставила локти на колени. Посмотрела на астры.
Осенние цветы были честнее летних. Они не притворялись вечными. Они цвели ярко и коротко, зная, что скоро мороз.
В двадцать минут девятого Наес пришел.
Он шёл по дорожке, и нес свою книгу ак щит. Те же глаза - припухшие, красные, что и вчера.
Наес Кивнул.
Сел на свою половину.
Канна не стала спрашивать - так в Уголке не принято.
Эти вопросы были бы как камни, брошенные в стекло.
Канна сидела рядом. Дышала. Смотрела на пчёл, которых почти не осталось. Через десять минут Наес закрыл свою книгу.
Канна долго еще не решалась взглянуть на то место, где Наес обычно что-нибудь оставлял.
Она боялась, что не увидит.
Что там будет пусто.
И все же взглянула.
На скамейке лежал георгин. Конечно, бумажный. Наес впервые сделал осенний цветок.
Без пятнадцати десять Канна стояла у зеркала. Она смотрела в свое отражение, не понимая, что видит. Обычная девушка. Худенькая. Темные волосы. Глаза...
Слишком многое было в глазах.
Девушка отвернулась.
Взяла печенье - последнее.
Всё, что было безопасным, уместилось в кусочке теста.
Девушка положила надкусанное печенье обратно. Чтобы было, к чему вернуться.
Без пяти минут десять она вышла из здания.
Тропинка вилась через рощу. Канна знала здесь каждое дерево, каждый куст.
Вот этот дуб. Где когда-то считали желуди. С папой.
Береза. Здесь часто сидели втроем, прижавшись спинами к дереву. Канна, мама и папа.
Тропинка повернула налево.
У озера, на старой деревянной скамейке, которая помнила тех, кто строил Уголок, сидели друзья.
Те самые, что помнили маргаритки.
5.
Итак, на скамейке сидели двое.
Пожилой, только Канна приблизилась, встал. С тем самым почтением, которое не играют - которым живут.
Молодой кивнул со скамейки - возможно, ему было важно, чтобы всё было просто.
Озеро. Печенье. Разговор.
Просто и честно.
Иначе и быть не могло - любую неискренность Канна видела сразу. Это был дар и проклятие.
Девушка села, так, как садился Наес. Не занимая чужое пространство. Свободно, но чуть в стороне.
- Канна, мы не представились, - обратился к ней пожилой, - прошу извинить. Меня зовут Ваэль.
- Лигано, - кивнул молодой.
- Меня зовут Канна, - продолжила девушка, - будем знакомы.
Сказала, скорее, в шутку. Так ей хотелось шутить.
Они говорили.
Молчали.
Опять говорили.
И тут все уплыло.
Все стало плохо.
Как будто во время общения что-то стояло. Что-то тяжелое, грузное. Какая-то недосказанность.
А может, и что похуже.
"Хотят бросить, уйти, оставить... Но только не знают, как сделать. Я что-то сказала. Что-то не то. Зачем же я так пошутила: "меня зовут Канна". Плоская, глупая шутка"
Она посмотрела на платье - и спохватилась. "Зачем я надела первое? Зачем не примерила? Эти дурные крапинки. Ну зачем?".
Тяжесть давила.
Лигано молчал.
Ваэль смущался. Как будто.
"Хочет уйти. Только не знает, как. Ему тяжело говорить. Как же со мной тяжело.".
Листья кружились и падали. Кружились и падали. В озеро.
Плохо. Все плохо. Все плохо.
Девушка смотрела по сторонам, будто искала поддержки.
И в какой то момент встретилась глазами с Лигано. С ясными голубыми глазами.
И в этих глазах что-то мелькнуло.
Смысл. Понимание.
Лигано чуть улыбнулся.
- Учитель, - сказал сказал молодой человек, обращаясь к Ваэлю, - Канна же помнит сказку. Ну ту, которую Вы рассказали. Так расскажите другую.
- Мое почтение, Канна. Я виноват, - Учитель прижал к груди руку, - хотел же уже рассказать, но не решался. И чуть не испортил вечер.
Расскаянье было искренне.
Девушка улыбнулась, и тут же себя отругала, так, что чертёнок, который играл со спиралью, свернулся и тут же уснул.
Учитель смотрел на небо.
Канна смотрела на небо.
В небе кружились листья. Редкие, одинокие.
Учитель рассказывал.
Представь себе, Канна, мир. Один материк. Огромный. Похожий на полумесяц, обращённый изгибом на северо-восток. Внутри изгиба - море. Тёплое, почти замкнутое, с узким горлышком, через которое корабли выходят в океан.
Канна взглянула на говорившего. Голос Учителя стал другим - не бархатным, осторожным, а тёплым, как будто он говорил о доме, в котором родился и по которому тосковал.
- У этого мира два спутника. Один - большой, белый, Аарн. Второй - маленький, красноватый, Тиир. Аарн медленно ходит по небу, один оборот - сорок дней. Тиир обращается быстро - за шесть.
Когда оба затмения совпадают, а это бывает раз в сотню лет - все существа, которые там живут, замирают. Они считают это знамением.
- Знамением чего?
- Перемен. Они боятся перемен. В мире живет тринадцать народов. И все боятся. Каждый по-своему.
- Тринадцать.
- Тринадцать. Все очень разные, непохожие. Но все - осколки чего-то. Чего-то единого.
- Они об этом не знают?
- Не знают. Кроме, может быть, одного, маленького народца. Двадцать семь сантиметров. Они живут в стенах чужих домов, знают сплетни, признания. Всех остальных народов. Всё, что услышат, записывают. Маленьким шрифтом, который и различить можно только через увеличительное стекла. Все записи собираются, ложатся в архивы. И эти архивы - вечны. Если бы кто получил те архивы, он получил бы власть, не прибегая к насилию, - Ваэль нахмурился.
- А разве народец не хочет властвовать сам?
- Нет, не хочет. Они и так все имеют. Чужие дома - их дома. Как и чужая еда, и даже чужие сны. Есть легенда, что сны они тоже записывают.
Девушка вздрогнула. Она не хотела знать, что кто-то проник в ее сны. Ведь если он взглянет, не будет общаться как прежде. Сны - это бездна ужасного.
Но - промолчала.
Ваэль рассказывал.
- Мир очень разный, Канна.
На севере - вечный лёд. За Ледяным Хребтом, в крепостях изо льда и из камня, живут существа с голубой кровью. Суровые и беспощадные ко всем, даже к себе. В этих крепостях дети перестают плакать раньше, чем учатся ходить. Им говорят: "Мир холоден. Значит, будь холоднее мира". Но никогда, никогда эти существа не признаются, что по ночам, лежа у очага, тихо мурлычат. Как кошки.
- Так зачем же они притворяются страшными? — спросила Канна.
- Потому что иначе им страшно, - ответил Ваэль, - иногда те, кто сильнее кричит о холоде, больше других боятся собственного тепла. А ещё, - добавил Учитель, чуть наклонившись, будто делился секретом, - у них есть молчание. Самое важное в жизни - признание в любви, клятву, прощание - они произносят губами. Без звука. Потому что святое нельзя говорить. Оно осквернится.
- Однажды, - рассказывал Ваэль, - один молодой воин из этого народа попробовал горячий травяной напиток. Чай южных земель. И так этот чай понравился, что он принес себе в крепость. Но племя узнало, и воина тут же обрили. Наголо. А это - высший позор. Потому что у них на севере гордятся своей серебристой, роскошной гривой. Срезать эту гриву - все равно что отрезать имя.
- За чай? - не поверила Канна.
- За теплую воду из трав. Они - хищники. Пьют кровь. Напиток из трав - измена своей природы.
- И что же с ним стало?
- Ушёл на юг. Открыл чайную лавку. И теперь к нему по ночам, тайно, закрывшись в свои капюшоны, приходят старые генералы из тех крепостей. Пьют чай. Мурлычат. А после, ещё до рассвета, уходят. Закутавшись в плащ.
Девушка рассмеялась. По-настоящему.
- Прячут то, что болит, - сказала она, - я тоже прячу поделки, которые мне не нравятся. В мешочек. Чтобы никто не увидел, что у меня не получилось.
- Все мы стесняемся, Канна. Каждый по-своему.
Ваэль продолжил:
- На юге - леса. Там жарко и влажно. Деревья такие высокие, что их вершины теряются в облаках. В этих вершинах живут маленькие крылатые существа. Лёгкие, хрупкие. Их сердце бьётся быстрей, чем у птицы. Живут мало, лет тридцать. И каждое мгновение своей короткой жизни торопятся. Они не умеют ждать. Для них подождать пять минут всё равно что для нас - целый год.
- А что они делают? - Канна боялась спешки. Умение ждать для нее было важно.
- Летают, играют, строят. Много чего. И каждый вечер, все вместе, поют. Про закат. Потому что каждый закат для них - смерть. День умер - нужно оплакать.
Канна представила Герду, которая шепталась с цветами. Томаса, двадцать лет рисовавшего облако. Наеса, который который плакал вчера за дверью.
Все они что-то оплакивали.
- А в глубине тех южных лесов, - продолжал Ваэль, - в самых диких чащах, где деревья смыкаются над головой, живут другие. Большие. Покрытые шерстью. С глазами, в которых горит что-то древнее. Внутри каждого из этих существ живёт Зверь - второй дикий разум, темный и голодный. Каждое утро они просыпаются и первые полчаса лежат неподвижно - слушают: спит этот Зверь или нет? Каждый день - выбор. Каждый день - война с самим собой. У каждого из существ есть Голос - кто-то близкий, чей запах или звук может пробиться сквозь красный туман безумия, если Зверь завладеет телом, и вернуть разум. Потерять Голос страшнее смерти.
- Они злые?
- Нет, - ответил Учитель, - в этом то вся беда. Они не злые. Они каждый день выбирают не быть чудовищами.
Канна вспомнила свои утренние пробуждения. Когда она лежала и слушала: как там спираль? Закрутится или нет?
- Однажды один такой воин, - продолжил рассказчик, - потерял своего старого пса. Пёс был слепой, немощный, уже ничего не слышал. Но он двадцать лет спал с хозяином. И когда умер, воин пронес его через весь чужой город. Огромный, страшный, с клыками. Нёс на руках собаку. И никто ничего не сказал. Не посмел.
Потому что есть горе, которое не нуждается в словах.
Канна вспомнила Бублика. Он был когда-то щенком. Резвился, играл. Теперь уже старый, немощный. Бублик.
Ей стало грустно.
- А в, самом центре, - рассказывал Ваэль, - через весь материк, как позвоночник огромного зверя, тянется горный хребет. Его называют Хребтом Основания. В этих горах живут великаны из сказки. Той самой, что я рассказывал. Их кожа похожа на глину, которую кто-то обжег. Они мыслят эпохами, думают десять лет. Любят однажды - и навсегда. Лет триста, без перерыва. И без сомнений.
- Лет триста, — представила девушка, - Это... наверное... больно?
- Да, - сказал Ваэль, - очень.
Глаза старика стали влажными.
Он помолчал, а потом рассказал историю.
О Великане, который четырнадцать лет полировал хрустальный камень для маленькой крылатой девушки, которую полюбил. Камень был идеальным, прозрачным. И очень тяжелым. Весил шестьдесят килограммов. Она весила десять. Девушка не могла его поднять. Она стояла перед подарком, который был прекрасен и абсолютно бесполезен, и не знала, что же сказать. - Что она сделала?
- Вырвала пушинку из груди и положила на камень. Он попытался поднять ее пальцами, сильными, грузными. Но не смог. Дунул - она улетела.
- Девушка?
- Нет, пушинка. Девушка пушинку поймала, прижала к его ладони.
- Она его любила?
- Три года. Потом - улетела.
- А он?
- Он стоит до сих пор. На том самом месте.
Канна следила за листьями. Листья кружились, носились по саду, а после ложились на озеро. От них расходились круги, которые гасли.
- Я знаю, каково это, — тихо сказала девушка, - Держать что-то невесомое и бояться, что оно улетит. У меня есть тюльпан, бумажный и мятый, который оставил друг. Когда я ложусь в кровать, то кладу его под подушку. Потому что... - Канна задумалась, - тот, кто его создавал, думал тогда про меня. Возможно...
Девушка замолчала.
Лигано чуть повернул свою голову и посмотрел ей в глаза. Она посмотрела в ответ. Его глаза были тёплыми, умными, но в них была тяжесть, которую Канна заметила, но не могла прочитать.
А Ваэль продолжил рассказ.
Он рассказал о Таало, длиннейшей реке того мира. Она начинается высоко в горах, где камни покрыты льдом, и течёт через весь материк, бурно в расщелинах скал, медленно на равнине, а потом впадает в океан. Там, у реки, стоят города. Высокие дома, витражи, театры, площади, рынки.
- В домах живут те, кто очень похож на нас. Они говорят так много, что даже птицы иногда падают от усталости. Они любят слова.
Она была мастером отражений. Чужих.
Но постоянно держать это зеркало трудно. Однажды оно упадет, однажды обман раскроется. И тот, с кем общалась, увидит тебя настоящей - с твоими обнаженностью, нервам, твоим беспорядком. С твоей пустотой и никчемностью.
Но было еще другое. Не страх. Что-то еще.
Старик говорил, что знает родителей - других, настоящих. А значит, он знает многое.
И было предчувствие - нового, необычного. Такого, что все изменит, ворвется как свежий ветер, кю наполнит ее изнутри и принесет смысл ее бессмысленному существованию.
Обычно оно подводило, все оставалось как прежде. И пустота возвращалась опять.
Но, может, не в этот раз?
Канна тихонько поднялась и встала напротив окна
Сад не проснулся. На фоне темно-синего неба деревья стояли как истуканы. Черные, неподвижные. Злые.
Скоро они проснутся и станут другими - милыми, дружелюбными.
Далеко, за тропинкой, полоска света.
Канна открыла коробку и снова прочла записку.
"Друзья, которые помнят маргаритки".
Десять утра. Тропинка налево.
До десяти - целых четыре часа.
Канна вздохнула.
Она заправляла кровать. Медленно. Не спеша. Поправляя каждую складку.
Она умывалась. Набирала воду в ладони. Держала. Секунду, две, три. Вода утекала.
Открыла шкаф.
Платья, почти одинаковые - льняные, простые, удобные. Канна не думала раньше, что ей одеть - ну, если честно, то думала, только не так. Сегодня она задумалась.
Девушка не решила, какое пойдёт ей лучше, просто надела первое.
На кухне, как всегда, было приятно и безопасно.
Ми готовила тесто. Сильные руки месили, тянули, давили клейкую массу. И напевала какую-то песенку - тихо, так тихо, что Канна почти не слышала.
За окном рассветало.
Герда, склонившись к кусту, что-то беззвучно шептала. Розы её понимали, розы тянулись к губам. Розы почти распустились.
Ми удивилась, что Канна спустилась так рано. Но промолчала. Здесь, в Уголке, было не принято спрашивать.
- Чай на столе. Хлеб будет скоро, Канна, - сказала она между делом.
- Ми, - тихо позвала девушка, - нужно поговорить.
- Что же, - Ми вытерла руки о фартук, ну, говори.
- Знаешь, - сказала Канна, налив себе чай, - новости вроде хорошие. Все хорошо. Только страшно... О боже, - Канна скривила рот, будто сказала глупость, - нет, я боюсь ошибиться. Поверю в это хорошее, а оно окажется неправдой. И будет хуже, если бы вообще ничего не было.
- Знаю, - ответила Ми, - разочарование - такое дело, не очень приятное. Но - проходимое. Был один человек. Мы с ним встречались, - повариха вздохнула, - потом сделал мне предложение. Три дня я решалась, ну думала - шутит. На четвертый сказала -"да". А он на пятый всбежал с продавщицей из бакалеи, - пауза, - но я как пекла, так и пеку этот хлеб.
Канна слегка улыбнулась.
И почувствовала, что узел внутри ослаб. Не развязался. Ослаб. Чуть-чуть.
В восемь она вышла на террасу. Скамейка была пуста.
Вчерашний вечер - дверь, рука и молчание - стоял между ними будто стена. Прозрачная, но ощутимая.
Канна села на свою половину.
Поставила локти на колени. Посмотрела на астры.
Осенние цветы были честнее летних. Они не притворялись вечными. Они цвели ярко и коротко, зная, что скоро мороз.
В двадцать минут девятого Наес пришел.
Он шёл по дорожке, и нес свою книгу ак щит. Те же глаза - припухшие, красные, что и вчера.
Наес Кивнул.
Сел на свою половину.
Канна не стала спрашивать - так в Уголке не принято.
Эти вопросы были бы как камни, брошенные в стекло.
Канна сидела рядом. Дышала. Смотрела на пчёл, которых почти не осталось. Через десять минут Наес закрыл свою книгу.
Канна долго еще не решалась взглянуть на то место, где Наес обычно что-нибудь оставлял.
Она боялась, что не увидит.
Что там будет пусто.
И все же взглянула.
На скамейке лежал георгин. Конечно, бумажный. Наес впервые сделал осенний цветок.
Без пятнадцати десять Канна стояла у зеркала. Она смотрела в свое отражение, не понимая, что видит. Обычная девушка. Худенькая. Темные волосы. Глаза...
Слишком многое было в глазах.
Девушка отвернулась.
Взяла печенье - последнее.
Всё, что было безопасным, уместилось в кусочке теста.
Девушка положила надкусанное печенье обратно. Чтобы было, к чему вернуться.
Без пяти минут десять она вышла из здания.
Тропинка вилась через рощу. Канна знала здесь каждое дерево, каждый куст.
Вот этот дуб. Где когда-то считали желуди. С папой.
Береза. Здесь часто сидели втроем, прижавшись спинами к дереву. Канна, мама и папа.
Тропинка повернула налево.
У озера, на старой деревянной скамейке, которая помнила тех, кто строил Уголок, сидели друзья.
Те самые, что помнили маргаритки.
5.
Итак, на скамейке сидели двое.
Пожилой, только Канна приблизилась, встал. С тем самым почтением, которое не играют - которым живут.
Молодой кивнул со скамейки - возможно, ему было важно, чтобы всё было просто.
Озеро. Печенье. Разговор.
Просто и честно.
Иначе и быть не могло - любую неискренность Канна видела сразу. Это был дар и проклятие.
Девушка села, так, как садился Наес. Не занимая чужое пространство. Свободно, но чуть в стороне.
- Канна, мы не представились, - обратился к ней пожилой, - прошу извинить. Меня зовут Ваэль.
- Лигано, - кивнул молодой.
- Меня зовут Канна, - продолжила девушка, - будем знакомы.
Сказала, скорее, в шутку. Так ей хотелось шутить.
Они говорили.
Молчали.
Опять говорили.
И тут все уплыло.
Все стало плохо.
Как будто во время общения что-то стояло. Что-то тяжелое, грузное. Какая-то недосказанность.
А может, и что похуже.
"Хотят бросить, уйти, оставить... Но только не знают, как сделать. Я что-то сказала. Что-то не то. Зачем же я так пошутила: "меня зовут Канна". Плоская, глупая шутка"
Она посмотрела на платье - и спохватилась. "Зачем я надела первое? Зачем не примерила? Эти дурные крапинки. Ну зачем?".
Тяжесть давила.
Лигано молчал.
Ваэль смущался. Как будто.
"Хочет уйти. Только не знает, как. Ему тяжело говорить. Как же со мной тяжело.".
Листья кружились и падали. Кружились и падали. В озеро.
Плохо. Все плохо. Все плохо.
Девушка смотрела по сторонам, будто искала поддержки.
И в какой то момент встретилась глазами с Лигано. С ясными голубыми глазами.
И в этих глазах что-то мелькнуло.
Смысл. Понимание.
Лигано чуть улыбнулся.
- Учитель, - сказал сказал молодой человек, обращаясь к Ваэлю, - Канна же помнит сказку. Ну ту, которую Вы рассказали. Так расскажите другую.
- Мое почтение, Канна. Я виноват, - Учитель прижал к груди руку, - хотел же уже рассказать, но не решался. И чуть не испортил вечер.
Расскаянье было искренне.
Девушка улыбнулась, и тут же себя отругала, так, что чертёнок, который играл со спиралью, свернулся и тут же уснул.
Учитель смотрел на небо.
Канна смотрела на небо.
В небе кружились листья. Редкие, одинокие.
Учитель рассказывал.
Представь себе, Канна, мир. Один материк. Огромный. Похожий на полумесяц, обращённый изгибом на северо-восток. Внутри изгиба - море. Тёплое, почти замкнутое, с узким горлышком, через которое корабли выходят в океан.
Канна взглянула на говорившего. Голос Учителя стал другим - не бархатным, осторожным, а тёплым, как будто он говорил о доме, в котором родился и по которому тосковал.
- У этого мира два спутника. Один - большой, белый, Аарн. Второй - маленький, красноватый, Тиир. Аарн медленно ходит по небу, один оборот - сорок дней. Тиир обращается быстро - за шесть.
Когда оба затмения совпадают, а это бывает раз в сотню лет - все существа, которые там живут, замирают. Они считают это знамением.
- Знамением чего?
- Перемен. Они боятся перемен. В мире живет тринадцать народов. И все боятся. Каждый по-своему.
- Тринадцать.
- Тринадцать. Все очень разные, непохожие. Но все - осколки чего-то. Чего-то единого.
- Они об этом не знают?
- Не знают. Кроме, может быть, одного, маленького народца. Двадцать семь сантиметров. Они живут в стенах чужих домов, знают сплетни, признания. Всех остальных народов. Всё, что услышат, записывают. Маленьким шрифтом, который и различить можно только через увеличительное стекла. Все записи собираются, ложатся в архивы. И эти архивы - вечны. Если бы кто получил те архивы, он получил бы власть, не прибегая к насилию, - Ваэль нахмурился.
- А разве народец не хочет властвовать сам?
- Нет, не хочет. Они и так все имеют. Чужие дома - их дома. Как и чужая еда, и даже чужие сны. Есть легенда, что сны они тоже записывают.
Девушка вздрогнула. Она не хотела знать, что кто-то проник в ее сны. Ведь если он взглянет, не будет общаться как прежде. Сны - это бездна ужасного.
Но - промолчала.
Ваэль рассказывал.
- Мир очень разный, Канна.
На севере - вечный лёд. За Ледяным Хребтом, в крепостях изо льда и из камня, живут существа с голубой кровью. Суровые и беспощадные ко всем, даже к себе. В этих крепостях дети перестают плакать раньше, чем учатся ходить. Им говорят: "Мир холоден. Значит, будь холоднее мира". Но никогда, никогда эти существа не признаются, что по ночам, лежа у очага, тихо мурлычат. Как кошки.
- Так зачем же они притворяются страшными? — спросила Канна.
- Потому что иначе им страшно, - ответил Ваэль, - иногда те, кто сильнее кричит о холоде, больше других боятся собственного тепла. А ещё, - добавил Учитель, чуть наклонившись, будто делился секретом, - у них есть молчание. Самое важное в жизни - признание в любви, клятву, прощание - они произносят губами. Без звука. Потому что святое нельзя говорить. Оно осквернится.
- Однажды, - рассказывал Ваэль, - один молодой воин из этого народа попробовал горячий травяной напиток. Чай южных земель. И так этот чай понравился, что он принес себе в крепость. Но племя узнало, и воина тут же обрили. Наголо. А это - высший позор. Потому что у них на севере гордятся своей серебристой, роскошной гривой. Срезать эту гриву - все равно что отрезать имя.
- За чай? - не поверила Канна.
- За теплую воду из трав. Они - хищники. Пьют кровь. Напиток из трав - измена своей природы.
- И что же с ним стало?
- Ушёл на юг. Открыл чайную лавку. И теперь к нему по ночам, тайно, закрывшись в свои капюшоны, приходят старые генералы из тех крепостей. Пьют чай. Мурлычат. А после, ещё до рассвета, уходят. Закутавшись в плащ.
Девушка рассмеялась. По-настоящему.
- Прячут то, что болит, - сказала она, - я тоже прячу поделки, которые мне не нравятся. В мешочек. Чтобы никто не увидел, что у меня не получилось.
- Все мы стесняемся, Канна. Каждый по-своему.
Ваэль продолжил:
- На юге - леса. Там жарко и влажно. Деревья такие высокие, что их вершины теряются в облаках. В этих вершинах живут маленькие крылатые существа. Лёгкие, хрупкие. Их сердце бьётся быстрей, чем у птицы. Живут мало, лет тридцать. И каждое мгновение своей короткой жизни торопятся. Они не умеют ждать. Для них подождать пять минут всё равно что для нас - целый год.
- А что они делают? - Канна боялась спешки. Умение ждать для нее было важно.
- Летают, играют, строят. Много чего. И каждый вечер, все вместе, поют. Про закат. Потому что каждый закат для них - смерть. День умер - нужно оплакать.
Канна представила Герду, которая шепталась с цветами. Томаса, двадцать лет рисовавшего облако. Наеса, который который плакал вчера за дверью.
Все они что-то оплакивали.
- А в глубине тех южных лесов, - продолжал Ваэль, - в самых диких чащах, где деревья смыкаются над головой, живут другие. Большие. Покрытые шерстью. С глазами, в которых горит что-то древнее. Внутри каждого из этих существ живёт Зверь - второй дикий разум, темный и голодный. Каждое утро они просыпаются и первые полчаса лежат неподвижно - слушают: спит этот Зверь или нет? Каждый день - выбор. Каждый день - война с самим собой. У каждого из существ есть Голос - кто-то близкий, чей запах или звук может пробиться сквозь красный туман безумия, если Зверь завладеет телом, и вернуть разум. Потерять Голос страшнее смерти.
- Они злые?
- Нет, - ответил Учитель, - в этом то вся беда. Они не злые. Они каждый день выбирают не быть чудовищами.
Канна вспомнила свои утренние пробуждения. Когда она лежала и слушала: как там спираль? Закрутится или нет?
- Однажды один такой воин, - продолжил рассказчик, - потерял своего старого пса. Пёс был слепой, немощный, уже ничего не слышал. Но он двадцать лет спал с хозяином. И когда умер, воин пронес его через весь чужой город. Огромный, страшный, с клыками. Нёс на руках собаку. И никто ничего не сказал. Не посмел.
Потому что есть горе, которое не нуждается в словах.
Канна вспомнила Бублика. Он был когда-то щенком. Резвился, играл. Теперь уже старый, немощный. Бублик.
Ей стало грустно.
- А в, самом центре, - рассказывал Ваэль, - через весь материк, как позвоночник огромного зверя, тянется горный хребет. Его называют Хребтом Основания. В этих горах живут великаны из сказки. Той самой, что я рассказывал. Их кожа похожа на глину, которую кто-то обжег. Они мыслят эпохами, думают десять лет. Любят однажды - и навсегда. Лет триста, без перерыва. И без сомнений.
- Лет триста, — представила девушка, - Это... наверное... больно?
- Да, - сказал Ваэль, - очень.
Глаза старика стали влажными.
Он помолчал, а потом рассказал историю.
О Великане, который четырнадцать лет полировал хрустальный камень для маленькой крылатой девушки, которую полюбил. Камень был идеальным, прозрачным. И очень тяжелым. Весил шестьдесят килограммов. Она весила десять. Девушка не могла его поднять. Она стояла перед подарком, который был прекрасен и абсолютно бесполезен, и не знала, что же сказать. - Что она сделала?
- Вырвала пушинку из груди и положила на камень. Он попытался поднять ее пальцами, сильными, грузными. Но не смог. Дунул - она улетела.
- Девушка?
- Нет, пушинка. Девушка пушинку поймала, прижала к его ладони.
- Она его любила?
- Три года. Потом - улетела.
- А он?
- Он стоит до сих пор. На том самом месте.
Канна следила за листьями. Листья кружились, носились по саду, а после ложились на озеро. От них расходились круги, которые гасли.
- Я знаю, каково это, — тихо сказала девушка, - Держать что-то невесомое и бояться, что оно улетит. У меня есть тюльпан, бумажный и мятый, который оставил друг. Когда я ложусь в кровать, то кладу его под подушку. Потому что... - Канна задумалась, - тот, кто его создавал, думал тогда про меня. Возможно...
Девушка замолчала.
Лигано чуть повернул свою голову и посмотрел ей в глаза. Она посмотрела в ответ. Его глаза были тёплыми, умными, но в них была тяжесть, которую Канна заметила, но не могла прочитать.
А Ваэль продолжил рассказ.
Он рассказал о Таало, длиннейшей реке того мира. Она начинается высоко в горах, где камни покрыты льдом, и течёт через весь материк, бурно в расщелинах скал, медленно на равнине, а потом впадает в океан. Там, у реки, стоят города. Высокие дома, витражи, театры, площади, рынки.
- В домах живут те, кто очень похож на нас. Они говорят так много, что даже птицы иногда падают от усталости. Они любят слова.
