Когда открылась дверь, девочка с резвостью антилопы подбежала к родителям.
- Привет, дочь, - сказал папа. – Как дела?
- Принесли? – с нетерпением спросила девочка, оглядывая сумки.
- Сегодня у нас рыба, - ответила мама.
- А пингвин? – расстроилась Людка.
Родители переглянулись.
- А пингвин в Антарктиде, - улыбнулся папа, снимая обувь.
- Значит, не приехал?
- Куда ему к нам? – ответила мама. – Давно упрашиваю папу купить холодильник побольше, а то курице с рыбой по очереди ночевать приходится.
- Пап…
- Ладно, подумаем о холодильнике, но только летом! А сейчас надо разораться с этим динозавром. Он, поди, уже целую лужу напрудил.
Людка тогда остановилась на том, что их холодильник для пингвина действительно слишком маленький. И даже не смутило то, что папа припомнил какого-то динозавра. Она просто загорелась мыслью о том, что в холодильнике так много снега и льда, потому что рано или поздно туда должен въехать пингвин, на зимовку.
Но ничего, Людка не расстроилась, завтра пойдет в гости к Вальке и посмотрит, что происходит у нее в холодильнике. Вдруг, пока подруга сидела у них в гостях, их пингвин к ним все-таки приехал, и даже снег свой привез, антарктический, с яркими искорками и легким синеватым переливом! Вот будет здорова. Пусть он хотя-бы у Вальки живет, а она своего рано или поздно все равно дождется!
Людка и Петька познакомились еще в садике, но дружить у них как-то не получалось. Он был слишком тихим, а она – слишком шумной, но в один прекрасный день все изменилось.
Сперва она долго скакала в скакалку, затем несколько кругов отдала догонялкам, а потом, когда ей надоело играть с девочками, захотелось тишины и покоя. Вокруг себя всю тишину собрал Петька Самохин.
Она подошла к нему, села напротив и спросила:
- Хочешь, помогу?
- А как?
- Водички принесу, чтобы не разваливалось.
- Ага.
Она бойко ринулась к луже, зачерпнула лопаткой воду и быстро, но аккуратно, вернулась обратно.
- Еще?
- Ага.
За несколько минут они смастерили новую башню. Она величественно стояла выше всех остальных строений, украшенная цветами ромашки и тысячелистника. Довольны были оба.
- Красиво, - с наслаждением выдохнула Людка.
- Ага, так старались, даже есть захотелось, - сказал мальчик. – Люд, как думаешь, а на обед какой суп будет?
- Не знаю, но пахнет вкусно.
Они бросили взгляды в сторону окон кухни, сглотнули набежавшие слюнки и замолчали. Вот только в этот момент началось совсем другое общение – «заговорили» их голодные животы.
- Уррр, - заявил Людкин.
- Мрр, - ответил Петькин.
О чем договорились животы, дети не поняли, но уже уставший ждать Петька, вдруг заявил:
- Я бы сейчас слона съел!
- Ой, Петь, только не слона, пожалуйста! Давай лучше картошку?
- Да, картошка, наверное, вкуснее будет.
И когда за обедом они сели вместе, оба уставились на суп.
- Какой красивый, - воскликнула девочка.
- Ага, красный! – подхватил мальчик, размешивая сметану.
- Борщ!
- С мясом!
- Это ведь не слон?
- Не, хобота-то нет, - заметил он. - Может тушонка?
- А это кто?
- Не знаю, но папа всегда ей радуется.
- И хорошо, что не бегемот, - добавила она, принюхиваясь. - Я их в зоопарке видела, от них пахнет по-другому.
- Давай попробуем, - предложил Петька, уже не в силах терпеть.
Они съели все до последней капли, переглянулись и сошлись в довольной улыбке.
- А компот из чего? – спросил Петка, уже вглядываясь в плавающие ягоды.
- Из кураги, - со знанием ответила девочка.
- Курага - это сестра курицы?
- Нет, курага на ветках растет, а курицы так высоко не летают, далеко им.
- Мама говорила, - заявил Петька, - что у нее есть дальние родственники, правда мы их никогда не видели. Может быть, курага курице тоже дальняя родственница?
И оба задумались, пытаясь понять, что может быть общего у курицы с курагой.
Курага оказалась вкусной. Может быть даже лучше, чем курица. Но, как заметила тогда Людка, родственники тоже бывают разными. Кто-то больше похож на папу, а кто-то – на маму. А кто-то, как говорит Маринка со второго этажа, похож на соседа. Но это она, наверное, о чем-то своем.
Эх, разные в жизни чудеса случаются. Кого-то объединяют горести, а кого-то – радости. Сегодня в меню под названием «Радость» значились: «красный суп» и курага! И их дети с благодарностью приняли! А что будет дальше, покажет время!
Некоторые соседи невзлюбили Людку с самого ее детства.
Да и за что ее любить, если шума от нее, по их мнению, было столько, что близлежащее шоссе могло позавидовать со своим вечным скрипом тормозов и нескончаемыми гомонящими клаксонами.
А эти ее концерты на верхушке детской ракеты? Пела она, конечно, так себе, посредственно, но артистические наклонности чувствовались уже тогда.
- Я в море ру-у-у-ки оку-у-ну и зачерпну кусо-очек све-е-та, - голосила она, вновь забравшись на горку. Там ей казалось, что она недосягаема. И рукой хотелось зачерпнуть вовсе не море, которое она видела раз в жизни, а ставшее вдруг близким и ватно-мягким голубое небо. Она тянула к нему ладонь и пела еще громче, еще чувственнее, на разрыв.
- Да не ори ты так, - кричала ей из окна соседка со второго этажа. – Дождь накликаешь. Че, не видишь, я только недавно шмотье вывесила?!
Но Людке было все равно и на дождь, и на когда-то грязные шмотки. Душа ее пела, а эмоции, разрывающие детскую грудь, требовали выплеска.
- Марин, да ты погляди, как она старается, - смеялись старушки на лавочки. – Вопит так, что твое белье мигом высохнет.
- Ха, и впрямь, - подхватила «жертва чужого таланта». – Тебе бы, Людка, с такой дыхалкой спортсменкой стать, а не ерундой маяться. Шла бы ты лучше на стадион, круги наматывать.
- Да ноги у нее, как у новорожденного жеребенка, - заметил с балкона сосед в третьего. – Запутается и носом колею пропашет.
- Да, Людка, не складная ты какая-то, - заметила Марина. – Ни слуха, ни голоса, ни нормальных ног. Да и рожа...
- Марин, ты чего разошлась-то? – послышался снизу мужской голос. В темной кепке и в брючном костюме, отец Людки возвращался с авоськой набитой продуктами. – Оставь девчонку.
- Саныч, так она уже час под окнами волком воет. Или это девчонка с голоду, пока тебя ждала?
- Смотрю я на тебя, горемычную, и самому выть хочется. Боюсь я, Мариночка, переживаю, как бы щеки твои – наливные яблочки, в форточке не застряли. До морозов мы тебя как-то да прокормим, не бросим, а потом, замерзнешь ведь, сгинешь. Кто нам потом своими панталонами солнце перекрывать будет? – Не унимался папа Женя. – А ты, теть Маш, чего? Повянут твои фиалки без солнечного света, да и самой бы тебе позагорать, бледная как Смерть. Придет, так и перепутаем, кто ты, а кто Смертушка.
- Ох, Женька, ну и юморист же ты, - улыбнулась, совсем не обидевшись, бабка. – Людка точно в тебя.
- А в кого ж еще? Мы, Морозовы, все такие – талант на таланте.
- Ага, впятером в своей коморке ютитесь, - обижено прохрипела Марина. – И как вы там спите-то, по очереди, что ли?
- Кто-то тут шибко умный подсказывал тебе, - бросил папа Женя гневный взгляд на соседа с третьего этажа, - что Людка у меня как жеребенок, так вот, как лошади и спим, стоя. Встанем по стеночке дружно вряд и дрыхнем. Снятся нам пятиместные кровати, как твоя, Маринка.
- Завидуешь?
- А как же! Всегда, даже во снах своих за тебя беспокоюсь и молча завидую.
- Я смотрю, кентавр, в авоське у тебя одна трава, да кефир.
- Беги, Маринка, в магазин, мы там для тебя кусок свининки оставили. Не стали брать, чтоб ты не зачахла. А трава… В ней же сколько витаминов. Эх, да тебе и не понять.
Он махнул рукой в сторону соседки, а сам повернулся к дочери:
- Люд, хватит уже, пошли домой. – Улыбнулся он. – Подышала свежим воздухом - и будет! Там мама щей наварила. Я вот и сметанки купил. Обедать будем.
Девочка слезла вниз и близко, почти вплотную подошла к отцу, опустив голову.
- Пап, а правда я у вас некрасивая? – шмыгала она.
- Ты чего глупости всякие слушаешь? - Он опустился на колено и посмотрел в веснушчатое лицо дочери. – Ты у меня самая красивая и самая голосистая. А Маринка тебе просто завидовала. У нее-то все прошло да мимо, а у тебя - все будет.
Тогда Людка ничего не поняла. И про то, что именно прошло, и про то, что же с ней такое будет. Но раз папа Женя сказал, что все сказанное – глупости, то так тому и быть!
А у нее, действительно, все еще будет, уж на ватно-мягком об этом позаботятся!
Когда Людка родилась, жизнь в роддоме чуточку изменилась. Одни уверяли, что девочка звонко, настойчиво, неугомонно кричит «ля», возвещая о радости прихода в этот мир. Другие же - с уверенностью слышали в ее возгласах то, что младенец знать никак не мог, но, по их разуменьям, уже тогда понимал все тяготы предстоящей жизни и, по этой причине, так проникновенно голосил.
Вот вам и мир, в котором есть и оптимисты, и пессимисты, и, конечно, те, кто делает свой выбор под настроение.
- Оль, твоя кричит, - сказала одна из мамочек, довязывая пинетки.
- Проснулась, - недовольно буркнула вторая, которую медсестры почти с любовью величали исключительно Старородящей. – Теперь никому спать не даст!
В этом она была права. Когда просыпалась Людка, просыпались все! Даже медперсонал, умудрявшийся закемарить в тихом укромном уголочке, слышал, как включалась маленькая «сирена».
- Надо кормить, - с улыбкой говорила мама Оля, беря свой драгоценный кулек, который в момент кормления периодически засыпал. Трогали и носик, и щечки, чтобы разбудить, но ребенок просто выключался. Рот закрытый – засыпает, рот открытый – голосит свое неповторимое «ля».
Как правило, солировала Людка не долго. Через несколько минут подключались другие. Были там и «ыы», и «уу», и «аа». И вроде бы такие разные звуки никак не могли сочетаться, но после длительных дневных репетиций, ночной концерт удался на славу, слившись в одну, сводящую с ума, «песнь».
- Быстрее бы выписка, - вздыхала одна, мечтая о возвращении домой.
- А там лучше не будет, - заверяла другая, вспоминая о том, что дома ждут старшие. – Но да, главное, чтобы этот хор разъединили. Они, похоже, сговорились, и теперь будут подпевать друг другу!
- Оль, твоя музыкантом станет!
- Хормейстер у нее будет! Не завидую я твоим соседям! За все грехи им отомстишь таким ребенком.
Но Оль только улыбалась. Это же младенец, что с него взять? Все были маленькими!
Даже на выписке Людка решила проявить себя. Сперва голосила, а затем примолкла, будто прислушиваясь к интересным разговорам взрослых.
- Родители, у нас от ваших конфет скоро руки слипнуться, - с намеком выдохнула суровая акушерка.
Но Людка, будто понял это по-своему, и, решив отблагодарить женщину от всей душе, а точнее тем, что недавно находилось поблизости с ней, смачно срыгнула ей на халат.
«Вот, примите, распишитесь! Это вам, на долгую память. Понимаю, вы меня, такую певучую, и без этого надолго запомните».
Возможно, тогда женщина пожалела о том, что по ее халату стекает не злополучный шоколад, которому она так противилась. И даже не лепестки надоевших гвоздик, от которых зудело в носу. Но было уже поздно, потому как подарок нашел своего адреса!
«А что я еще могу вам вручить? Нет, я, конечно, могу, но будете ли вы после этого рады чуть больше, чем сейчас? Не думаю!».
И со вздохом облегчения все семейство отпустили.
Домой возвращались под звуки неунывающей «сирены». И в дом входили с «сиреной». Даже ближайшие дни спали под бодрящий аккомпанемент. Все знали, что у Морозовых случилось счастье, и что на некоторое время счастье соседей было поставлено на «стоп».
Но они же привыкнут, перестроятся, полюбят Людку. Правда, каждый своей, особой «любовью». Может быть даже такой, от которой захочется и тапком по стене, и музыку погромче, и переехать подальше! Желательно в такую глушь, где нескончаемое Людкино «ля» им никогда больше не услышать.
Людка любила бывать на рынках. И не смотря на то, что пахло там крайне странно, она все равно входила в облупившиеся и ржавые ворота с высокоподнятой головой и широкой улыбкой. Правда длилась вся эта бравада не долго, ровно до того момента, пока не начинала кружиться голова. А иначе и быть не могло, если запах клея и искусственной кожи новых сапог, смешивался с резким мужским парфюмом аля «морской бриз», от которого почему-то проходил насморк, но начинали ручьем течь слезы. А уж если ко всей этой какофонии ароматов примешивались нотки копченой колбасы, смачно сдобренной чесноком, то в нос хотелось запихать не только часть платка, но и рукав шерстяного свитера, по самое плечо.
Через такие места старались проходить быстро, а лучше, если мало народу, и вовсе пробегать, чтобы злополучная смесь запахов не успела «вцепиться» мертвой хваткой и не сопровождала шлейфом до самого дома.
Но больше всего Людка любила другой рынок, прозванный в народе «корейским». И пусть никаких корейцев там, может, никогда и не было, а рядом сновали представители совсем другого народа, ей все равно нравилось это обилие разноцветной одежды и, почему-то, безносых манекенов, осанкам которых мог позавидовать любой покупатель. Даже обладатель гордого «орлиного» профиля, похвастаться которым манекены никак не могли!
Наверное, там тоже было свое разнообразие запахов, но когда прохладным утром все иностранные продавцы решались заварить лапшу, по всей территории витал лишь кисловатый аромат, с множеством оттенков замысловатых приправ.
- Халасо, - услышала Людка, надев принесенные ей новые джинсы.
«Халасо» доходили до самых подмышек, застегиваясь где-то на груди. Людка порой не понимала, какую часть гардероба ей приносили мерить и робко спрашивала родителей: до куда это «что-то» надо натягивать, и если выше, то куда деть руки?
- Люд, снимай, - велел папа Женя, прекрасно понимая всю комичность образа. – Если на вырост, и мама Оля пришьет тебе две лямки, то первые десять лет проносишь как комбинезон, а следующие – может быть, удастся потаскать как настоящие штаны.
И переведя этот отзыв на свой родной язык как что-то положительное, улыбчивая продавщица подхватывала:
- Бели, халасо!
- Нет, спасибо, мы еще походим и вернемся, - скромно отвечала мама Оля, смущаясь колких шуток говорливого мужа.
- Скидка, скидка! – кричали им вслед. – Сто лублей, бели! Халасо!
«Халасо» на том рынке было всем.
И папе Жене, меревшему куртку, с рукавами почти до земли.
- Бели, на вырост! – слышал он, вздыхая от осознания, что в его тридцать плюс он вряд ли подрастет до нужных размеров.
И маме Оле в сапогах сорок первого на ее тридцать шестой.
- Класиво! Во! Супел!
И даже бабке, стоящей рядом, которой «халасо» было в двух левых тапках, с ядрено-розовыми помпонами.
- Доченька, - обращалась она к продавщице. – Поскромнее ничего нет, а то в таких хоть в подъезд, хоть на Тот Свет стыдно?!
- Есть! Скидка! Бели! Халасо!
И только Людка, по чистой и незамутненной детской наивности, принимала все эти «халасо», как искренние комплименты, уже с детства привыкая к тому, что хорошо ей все!
- Привет, дочь, - сказал папа. – Как дела?
- Принесли? – с нетерпением спросила девочка, оглядывая сумки.
- Сегодня у нас рыба, - ответила мама.
- А пингвин? – расстроилась Людка.
Родители переглянулись.
- А пингвин в Антарктиде, - улыбнулся папа, снимая обувь.
- Значит, не приехал?
- Куда ему к нам? – ответила мама. – Давно упрашиваю папу купить холодильник побольше, а то курице с рыбой по очереди ночевать приходится.
- Пап…
- Ладно, подумаем о холодильнике, но только летом! А сейчас надо разораться с этим динозавром. Он, поди, уже целую лужу напрудил.
Людка тогда остановилась на том, что их холодильник для пингвина действительно слишком маленький. И даже не смутило то, что папа припомнил какого-то динозавра. Она просто загорелась мыслью о том, что в холодильнике так много снега и льда, потому что рано или поздно туда должен въехать пингвин, на зимовку.
Но ничего, Людка не расстроилась, завтра пойдет в гости к Вальке и посмотрит, что происходит у нее в холодильнике. Вдруг, пока подруга сидела у них в гостях, их пингвин к ним все-таки приехал, и даже снег свой привез, антарктический, с яркими искорками и легким синеватым переливом! Вот будет здорова. Пусть он хотя-бы у Вальки живет, а она своего рано или поздно все равно дождется!
ГЛАВА 19. ИСТОРИЯ 19. КАК ДВЕ КАПЛИ БОРЩА.
Людка и Петька познакомились еще в садике, но дружить у них как-то не получалось. Он был слишком тихим, а она – слишком шумной, но в один прекрасный день все изменилось.
Сперва она долго скакала в скакалку, затем несколько кругов отдала догонялкам, а потом, когда ей надоело играть с девочками, захотелось тишины и покоя. Вокруг себя всю тишину собрал Петька Самохин.
Она подошла к нему, села напротив и спросила:
- Хочешь, помогу?
- А как?
- Водички принесу, чтобы не разваливалось.
- Ага.
Она бойко ринулась к луже, зачерпнула лопаткой воду и быстро, но аккуратно, вернулась обратно.
- Еще?
- Ага.
За несколько минут они смастерили новую башню. Она величественно стояла выше всех остальных строений, украшенная цветами ромашки и тысячелистника. Довольны были оба.
- Красиво, - с наслаждением выдохнула Людка.
- Ага, так старались, даже есть захотелось, - сказал мальчик. – Люд, как думаешь, а на обед какой суп будет?
- Не знаю, но пахнет вкусно.
Они бросили взгляды в сторону окон кухни, сглотнули набежавшие слюнки и замолчали. Вот только в этот момент началось совсем другое общение – «заговорили» их голодные животы.
- Уррр, - заявил Людкин.
- Мрр, - ответил Петькин.
О чем договорились животы, дети не поняли, но уже уставший ждать Петька, вдруг заявил:
- Я бы сейчас слона съел!
- Ой, Петь, только не слона, пожалуйста! Давай лучше картошку?
- Да, картошка, наверное, вкуснее будет.
И когда за обедом они сели вместе, оба уставились на суп.
- Какой красивый, - воскликнула девочка.
- Ага, красный! – подхватил мальчик, размешивая сметану.
- Борщ!
- С мясом!
- Это ведь не слон?
- Не, хобота-то нет, - заметил он. - Может тушонка?
- А это кто?
- Не знаю, но папа всегда ей радуется.
- И хорошо, что не бегемот, - добавила она, принюхиваясь. - Я их в зоопарке видела, от них пахнет по-другому.
- Давай попробуем, - предложил Петька, уже не в силах терпеть.
Они съели все до последней капли, переглянулись и сошлись в довольной улыбке.
- А компот из чего? – спросил Петка, уже вглядываясь в плавающие ягоды.
- Из кураги, - со знанием ответила девочка.
- Курага - это сестра курицы?
- Нет, курага на ветках растет, а курицы так высоко не летают, далеко им.
- Мама говорила, - заявил Петька, - что у нее есть дальние родственники, правда мы их никогда не видели. Может быть, курага курице тоже дальняя родственница?
И оба задумались, пытаясь понять, что может быть общего у курицы с курагой.
Курага оказалась вкусной. Может быть даже лучше, чем курица. Но, как заметила тогда Людка, родственники тоже бывают разными. Кто-то больше похож на папу, а кто-то – на маму. А кто-то, как говорит Маринка со второго этажа, похож на соседа. Но это она, наверное, о чем-то своем.
Эх, разные в жизни чудеса случаются. Кого-то объединяют горести, а кого-то – радости. Сегодня в меню под названием «Радость» значились: «красный суп» и курага! И их дети с благодарностью приняли! А что будет дальше, покажет время!
ГЛАВА 20. ИСТОРИЯ 20. ТАЛАНТ НА ТАЛАНТЕ.
Некоторые соседи невзлюбили Людку с самого ее детства.
Да и за что ее любить, если шума от нее, по их мнению, было столько, что близлежащее шоссе могло позавидовать со своим вечным скрипом тормозов и нескончаемыми гомонящими клаксонами.
А эти ее концерты на верхушке детской ракеты? Пела она, конечно, так себе, посредственно, но артистические наклонности чувствовались уже тогда.
- Я в море ру-у-у-ки оку-у-ну и зачерпну кусо-очек све-е-та, - голосила она, вновь забравшись на горку. Там ей казалось, что она недосягаема. И рукой хотелось зачерпнуть вовсе не море, которое она видела раз в жизни, а ставшее вдруг близким и ватно-мягким голубое небо. Она тянула к нему ладонь и пела еще громче, еще чувственнее, на разрыв.
- Да не ори ты так, - кричала ей из окна соседка со второго этажа. – Дождь накликаешь. Че, не видишь, я только недавно шмотье вывесила?!
Но Людке было все равно и на дождь, и на когда-то грязные шмотки. Душа ее пела, а эмоции, разрывающие детскую грудь, требовали выплеска.
- Марин, да ты погляди, как она старается, - смеялись старушки на лавочки. – Вопит так, что твое белье мигом высохнет.
- Ха, и впрямь, - подхватила «жертва чужого таланта». – Тебе бы, Людка, с такой дыхалкой спортсменкой стать, а не ерундой маяться. Шла бы ты лучше на стадион, круги наматывать.
- Да ноги у нее, как у новорожденного жеребенка, - заметил с балкона сосед в третьего. – Запутается и носом колею пропашет.
- Да, Людка, не складная ты какая-то, - заметила Марина. – Ни слуха, ни голоса, ни нормальных ног. Да и рожа...
- Марин, ты чего разошлась-то? – послышался снизу мужской голос. В темной кепке и в брючном костюме, отец Людки возвращался с авоськой набитой продуктами. – Оставь девчонку.
- Саныч, так она уже час под окнами волком воет. Или это девчонка с голоду, пока тебя ждала?
- Смотрю я на тебя, горемычную, и самому выть хочется. Боюсь я, Мариночка, переживаю, как бы щеки твои – наливные яблочки, в форточке не застряли. До морозов мы тебя как-то да прокормим, не бросим, а потом, замерзнешь ведь, сгинешь. Кто нам потом своими панталонами солнце перекрывать будет? – Не унимался папа Женя. – А ты, теть Маш, чего? Повянут твои фиалки без солнечного света, да и самой бы тебе позагорать, бледная как Смерть. Придет, так и перепутаем, кто ты, а кто Смертушка.
- Ох, Женька, ну и юморист же ты, - улыбнулась, совсем не обидевшись, бабка. – Людка точно в тебя.
- А в кого ж еще? Мы, Морозовы, все такие – талант на таланте.
- Ага, впятером в своей коморке ютитесь, - обижено прохрипела Марина. – И как вы там спите-то, по очереди, что ли?
- Кто-то тут шибко умный подсказывал тебе, - бросил папа Женя гневный взгляд на соседа с третьего этажа, - что Людка у меня как жеребенок, так вот, как лошади и спим, стоя. Встанем по стеночке дружно вряд и дрыхнем. Снятся нам пятиместные кровати, как твоя, Маринка.
- Завидуешь?
- А как же! Всегда, даже во снах своих за тебя беспокоюсь и молча завидую.
- Я смотрю, кентавр, в авоське у тебя одна трава, да кефир.
- Беги, Маринка, в магазин, мы там для тебя кусок свининки оставили. Не стали брать, чтоб ты не зачахла. А трава… В ней же сколько витаминов. Эх, да тебе и не понять.
Он махнул рукой в сторону соседки, а сам повернулся к дочери:
- Люд, хватит уже, пошли домой. – Улыбнулся он. – Подышала свежим воздухом - и будет! Там мама щей наварила. Я вот и сметанки купил. Обедать будем.
Девочка слезла вниз и близко, почти вплотную подошла к отцу, опустив голову.
- Пап, а правда я у вас некрасивая? – шмыгала она.
- Ты чего глупости всякие слушаешь? - Он опустился на колено и посмотрел в веснушчатое лицо дочери. – Ты у меня самая красивая и самая голосистая. А Маринка тебе просто завидовала. У нее-то все прошло да мимо, а у тебя - все будет.
Тогда Людка ничего не поняла. И про то, что именно прошло, и про то, что же с ней такое будет. Но раз папа Женя сказал, что все сказанное – глупости, то так тому и быть!
А у нее, действительно, все еще будет, уж на ватно-мягком об этом позаботятся!
ГЛАВА 21. ИСТОРИЯ 21. ЖИЗНЬ НА ВЫСОКИХ НОТАХ.
Когда Людка родилась, жизнь в роддоме чуточку изменилась. Одни уверяли, что девочка звонко, настойчиво, неугомонно кричит «ля», возвещая о радости прихода в этот мир. Другие же - с уверенностью слышали в ее возгласах то, что младенец знать никак не мог, но, по их разуменьям, уже тогда понимал все тяготы предстоящей жизни и, по этой причине, так проникновенно голосил.
Вот вам и мир, в котором есть и оптимисты, и пессимисты, и, конечно, те, кто делает свой выбор под настроение.
- Оль, твоя кричит, - сказала одна из мамочек, довязывая пинетки.
- Проснулась, - недовольно буркнула вторая, которую медсестры почти с любовью величали исключительно Старородящей. – Теперь никому спать не даст!
В этом она была права. Когда просыпалась Людка, просыпались все! Даже медперсонал, умудрявшийся закемарить в тихом укромном уголочке, слышал, как включалась маленькая «сирена».
- Надо кормить, - с улыбкой говорила мама Оля, беря свой драгоценный кулек, который в момент кормления периодически засыпал. Трогали и носик, и щечки, чтобы разбудить, но ребенок просто выключался. Рот закрытый – засыпает, рот открытый – голосит свое неповторимое «ля».
Как правило, солировала Людка не долго. Через несколько минут подключались другие. Были там и «ыы», и «уу», и «аа». И вроде бы такие разные звуки никак не могли сочетаться, но после длительных дневных репетиций, ночной концерт удался на славу, слившись в одну, сводящую с ума, «песнь».
- Быстрее бы выписка, - вздыхала одна, мечтая о возвращении домой.
- А там лучше не будет, - заверяла другая, вспоминая о том, что дома ждут старшие. – Но да, главное, чтобы этот хор разъединили. Они, похоже, сговорились, и теперь будут подпевать друг другу!
- Оль, твоя музыкантом станет!
- Хормейстер у нее будет! Не завидую я твоим соседям! За все грехи им отомстишь таким ребенком.
Но Оль только улыбалась. Это же младенец, что с него взять? Все были маленькими!
Даже на выписке Людка решила проявить себя. Сперва голосила, а затем примолкла, будто прислушиваясь к интересным разговорам взрослых.
- Родители, у нас от ваших конфет скоро руки слипнуться, - с намеком выдохнула суровая акушерка.
Но Людка, будто понял это по-своему, и, решив отблагодарить женщину от всей душе, а точнее тем, что недавно находилось поблизости с ней, смачно срыгнула ей на халат.
«Вот, примите, распишитесь! Это вам, на долгую память. Понимаю, вы меня, такую певучую, и без этого надолго запомните».
Возможно, тогда женщина пожалела о том, что по ее халату стекает не злополучный шоколад, которому она так противилась. И даже не лепестки надоевших гвоздик, от которых зудело в носу. Но было уже поздно, потому как подарок нашел своего адреса!
«А что я еще могу вам вручить? Нет, я, конечно, могу, но будете ли вы после этого рады чуть больше, чем сейчас? Не думаю!».
И со вздохом облегчения все семейство отпустили.
Домой возвращались под звуки неунывающей «сирены». И в дом входили с «сиреной». Даже ближайшие дни спали под бодрящий аккомпанемент. Все знали, что у Морозовых случилось счастье, и что на некоторое время счастье соседей было поставлено на «стоп».
Но они же привыкнут, перестроятся, полюбят Людку. Правда, каждый своей, особой «любовью». Может быть даже такой, от которой захочется и тапком по стене, и музыку погромче, и переехать подальше! Желательно в такую глушь, где нескончаемое Людкино «ля» им никогда больше не услышать.
ГЛАВА 22. ИСТОРИЯ 22. "ХАЛАСО".
Людка любила бывать на рынках. И не смотря на то, что пахло там крайне странно, она все равно входила в облупившиеся и ржавые ворота с высокоподнятой головой и широкой улыбкой. Правда длилась вся эта бравада не долго, ровно до того момента, пока не начинала кружиться голова. А иначе и быть не могло, если запах клея и искусственной кожи новых сапог, смешивался с резким мужским парфюмом аля «морской бриз», от которого почему-то проходил насморк, но начинали ручьем течь слезы. А уж если ко всей этой какофонии ароматов примешивались нотки копченой колбасы, смачно сдобренной чесноком, то в нос хотелось запихать не только часть платка, но и рукав шерстяного свитера, по самое плечо.
Через такие места старались проходить быстро, а лучше, если мало народу, и вовсе пробегать, чтобы злополучная смесь запахов не успела «вцепиться» мертвой хваткой и не сопровождала шлейфом до самого дома.
Но больше всего Людка любила другой рынок, прозванный в народе «корейским». И пусть никаких корейцев там, может, никогда и не было, а рядом сновали представители совсем другого народа, ей все равно нравилось это обилие разноцветной одежды и, почему-то, безносых манекенов, осанкам которых мог позавидовать любой покупатель. Даже обладатель гордого «орлиного» профиля, похвастаться которым манекены никак не могли!
Наверное, там тоже было свое разнообразие запахов, но когда прохладным утром все иностранные продавцы решались заварить лапшу, по всей территории витал лишь кисловатый аромат, с множеством оттенков замысловатых приправ.
- Халасо, - услышала Людка, надев принесенные ей новые джинсы.
«Халасо» доходили до самых подмышек, застегиваясь где-то на груди. Людка порой не понимала, какую часть гардероба ей приносили мерить и робко спрашивала родителей: до куда это «что-то» надо натягивать, и если выше, то куда деть руки?
- Люд, снимай, - велел папа Женя, прекрасно понимая всю комичность образа. – Если на вырост, и мама Оля пришьет тебе две лямки, то первые десять лет проносишь как комбинезон, а следующие – может быть, удастся потаскать как настоящие штаны.
И переведя этот отзыв на свой родной язык как что-то положительное, улыбчивая продавщица подхватывала:
- Бели, халасо!
- Нет, спасибо, мы еще походим и вернемся, - скромно отвечала мама Оля, смущаясь колких шуток говорливого мужа.
- Скидка, скидка! – кричали им вслед. – Сто лублей, бели! Халасо!
«Халасо» на том рынке было всем.
И папе Жене, меревшему куртку, с рукавами почти до земли.
- Бели, на вырост! – слышал он, вздыхая от осознания, что в его тридцать плюс он вряд ли подрастет до нужных размеров.
И маме Оле в сапогах сорок первого на ее тридцать шестой.
- Класиво! Во! Супел!
И даже бабке, стоящей рядом, которой «халасо» было в двух левых тапках, с ядрено-розовыми помпонами.
- Доченька, - обращалась она к продавщице. – Поскромнее ничего нет, а то в таких хоть в подъезд, хоть на Тот Свет стыдно?!
- Есть! Скидка! Бели! Халасо!
И только Людка, по чистой и незамутненной детской наивности, принимала все эти «халасо», как искренние комплименты, уже с детства привыкая к тому, что хорошо ей все!
