- А я не настоящая, ты это хочешь сказать… - Тяжёлый нервный вздох, глаза зажмурились.
И снова у Саши возникло непреодолимое желание обнять. Простить! Но вместо этого она продолжила:
- Я всегда ждала от тебя поддержки и понимания. Элементарного понимания, а получала лишь осуждение.
- Я никогда тебя не осуждала. Я просто не понимала твоего поведения.
- Видишь. Не понимала.
- А как понять того, кто нарочно делает всё наперекосяк? Тебе говорят, не делай, ты делаешь. Говорят, неправильно то или это, а у тебя своё мнение!
- Но это прекрасно, когда есть своё мнение, мама!
- Саша, своё мнение должно прислушиваться к опыту!
- Конечно, тебе виднее, ты же мама.
- Нет, Саша, я воспитывала как могла. Знаешь, я ведь не по книгам учила тебя жизни, а по опыту своей мамы, бабушки, по собственному опыту. Совершала ли ошибки? Да. Совершала. Но кто их не совершает? Ты тоже совершала.
- Я одна большая ошибка, - грустно улыбнулась Саша.
- Вот к чему это? Что за эмоции? Что ты говоришь? Ты упрямая. Ты невероятно упрямая и страшно эгоистичная.
- Снова я? Конечно. Дьявольская муть, это просто я вся такая не такая! Дьявол во плоти!
- Никогда я подобного не говорила! Но, Саша, ты всегда думала лишь о том, как хорошо будет для тебя! И не задумывалась о чувствах окружающих!
- Я думала о себе, потому что обо мне не думала ТЫ!
- Почему ты кричишь?
- А почему кричишь ты?
Замолчали. Не взгляды – ножи. Какое-то время вспарывали ими и мрачную тишину и собственные сердца.
- Мне кажется, этот разговор бесполезен, - стакан дрогнул, женщина обхватила его обеими руками.
- Абсолютно согласна. Ты слышишь только себя.
- Саша, прекрати.
- Что прекратить?
- Вести себя как ребёнок. Ты давно взрослая, но никак не хочешь измениться.
- А почему не хочешь измениться ты?
- Ну о чём ты говоришь, сколько мне уже лет… - она поставила стакан на тумбу и крепко сжала платье на коленях. Лицо внезапно заострилось ещё больше, глаза расширились, дыхание участилось, зашумело, захрипело. Саша понимала, что маму пронзила боль, наверно это был тот самый приступ.
- Мам? – она осторожно шагнула вперёд.
- Я… в по… рядке…
- Ложь. Позвать папу? Дать таблетки?
- Лучше бы… ты… просто… побыла… дочерью…
- А я что сейчас делаю?!-взвилась Саша. – Я ведь и пытаюсь быть с тобой добрее! Хотя ты как обычно столько гадостей мне наговорила! Но я терплю!
- Да… тебя… только… пожалеть… можно…
- Не надо меня жалеть, - шагнула назад, прижалась к закрытой двери.
- И не собираюсь… Это ведь из-за тебя мне плохо стало.
- Опять виновата я?!
- А кто приехал и сразу стал грубить?
- А тебе я смотрю стало уже лучше.
- Да. Боль отпустила. Но не дай бог тебе познать, что это такое.
- Зачем мне знать физическую боль, если ты мне сполна дала ощутить душевную?
Тяжёлый вздох.
- Я никогда этого не хотела. Саша, давай закончим на этом. Мне тяжело и больно, но ты не исправишься.
- А я что, оценка в журнале, чтобы исправляться? Или какая-то недоделка, сломанная деталь?! Почему я должна исправляться? Почему нельзя меня принять такой, какая я уже есть!-Саша всё больше распалялась и не могла остановиться. – Ты сама сказала, что я уже взрослая, так перестань меня переделывать! Прими меня!
Тишина. Саша отвернулась. Душевная боль подступила так близко, что стало печь глаза. Но плакать не было желания, нет, она выше этого. Слёзы не изменят ничего, они лишь сделают её слабее. И Саша мысленно отсчитала от десяти до одного, затем обратно, но это не помогло. Противная соль уже оставляла дорожки на лице. Тогда Саша зажмурилась. Зажмурилась так же сильно как минуту назад её мама и в наступившей темноте представила носки. Свои лимонные. Те самые, что носила в редкие минуты счастья тогда, в детстве. Когда пошла на первое свидание лет в десять или одиннадцать. Когда первый раз поцеловалась. Неловко. Нелепо. Когда родители первый и последний раз испекли ей торт.
- Мама! – Саша вскинула голову и прокричала: Почему вы испекли мне торт только на семилетие! Неужели вы с папой меня уже тогда не любили? Ма… - И вдруг слова застряли. Саша бросилась к матери. – Мама!
Женщина лежала на кровати. Её тело выгибалось дугой. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, а губы читали молитву. Саша не была верующей, но Отче наш знала даже она. Работа частным детективом, оставшаяся в далёком прошлом, обязывала знать слишком много.
- Ма?.. - Саша не выдержала и крепко сжала руку матери. Кожу словно обожгло. – У тебя жар! Мама, мамочка! – Она прикусила губу с такой силой, что потекла кровь. Но слёзы остановить удалось.
- Я… хочу… - с трудом произнесла её мать,- чтобы... ты… оставалась… сильной… Мне… - тело перестало изгибаться, глаза – выпучиваться, - не нравится… видеть… твои… слёзы.
Приступ, так внезапно начавшийся, слабел. Женщина закрыла глаза, с хрипом выдохнула и вновь посмотрела на дочь:
- Мне… нельзя волноваться… А теперь… я хочу… спать.
- Опять всё из-за меня?! - Саша резко выпустила руку матери, но не отодвинулась:
- Эгоисты умирают в одиночестве!
- А ты… не видишь? Я уже… умираю.
- Ты не умрёшь, - Саша медленно поднялась. – Я… Я не дам тебе умереть, - попятилась к двери. – Никогда, слышишь. Никогда!
- Скоро, девочка моя, скоро.
- Нет! Ты не умрёшь, пока я тебя не прощу! А я не прощу тебя никогда! – И Саша выскочила из комнаты, бросилась прочь. Но бежала только в мыслях. Не останавливаясь. Сбивая дыхание и теряя силы. Продолжала бег, лишь бы убежать от собственного бессилия и от разрывающих на части чувств. Как долго бы продолжался бег, она и сама не знала, но остановиться заставил голос Вани:
- Я переживаю за неё. Саша ведь не такая сильная, какой хочет казаться.
И она остановилась. Отпустила все свои мысли о маме, отлипла от стены, с которой, казалось бы, срослась, и пошла в ванную комнату, где долго-долго умывалась ледяной водой, снова и снова вытирала глаза и горько- горько плакала, не издавая голосом ни звука. Кричало только её сердце. Но как же оно кричало.
И снова у Саши возникло непреодолимое желание обнять. Простить! Но вместо этого она продолжила:
- Я всегда ждала от тебя поддержки и понимания. Элементарного понимания, а получала лишь осуждение.
- Я никогда тебя не осуждала. Я просто не понимала твоего поведения.
- Видишь. Не понимала.
- А как понять того, кто нарочно делает всё наперекосяк? Тебе говорят, не делай, ты делаешь. Говорят, неправильно то или это, а у тебя своё мнение!
- Но это прекрасно, когда есть своё мнение, мама!
- Саша, своё мнение должно прислушиваться к опыту!
- Конечно, тебе виднее, ты же мама.
- Нет, Саша, я воспитывала как могла. Знаешь, я ведь не по книгам учила тебя жизни, а по опыту своей мамы, бабушки, по собственному опыту. Совершала ли ошибки? Да. Совершала. Но кто их не совершает? Ты тоже совершала.
- Я одна большая ошибка, - грустно улыбнулась Саша.
- Вот к чему это? Что за эмоции? Что ты говоришь? Ты упрямая. Ты невероятно упрямая и страшно эгоистичная.
- Снова я? Конечно. Дьявольская муть, это просто я вся такая не такая! Дьявол во плоти!
- Никогда я подобного не говорила! Но, Саша, ты всегда думала лишь о том, как хорошо будет для тебя! И не задумывалась о чувствах окружающих!
- Я думала о себе, потому что обо мне не думала ТЫ!
- Почему ты кричишь?
- А почему кричишь ты?
Замолчали. Не взгляды – ножи. Какое-то время вспарывали ими и мрачную тишину и собственные сердца.
- Мне кажется, этот разговор бесполезен, - стакан дрогнул, женщина обхватила его обеими руками.
- Абсолютно согласна. Ты слышишь только себя.
- Саша, прекрати.
- Что прекратить?
- Вести себя как ребёнок. Ты давно взрослая, но никак не хочешь измениться.
- А почему не хочешь измениться ты?
- Ну о чём ты говоришь, сколько мне уже лет… - она поставила стакан на тумбу и крепко сжала платье на коленях. Лицо внезапно заострилось ещё больше, глаза расширились, дыхание участилось, зашумело, захрипело. Саша понимала, что маму пронзила боль, наверно это был тот самый приступ.
- Мам? – она осторожно шагнула вперёд.
- Я… в по… рядке…
- Ложь. Позвать папу? Дать таблетки?
- Лучше бы… ты… просто… побыла… дочерью…
- А я что сейчас делаю?!-взвилась Саша. – Я ведь и пытаюсь быть с тобой добрее! Хотя ты как обычно столько гадостей мне наговорила! Но я терплю!
- Да… тебя… только… пожалеть… можно…
- Не надо меня жалеть, - шагнула назад, прижалась к закрытой двери.
- И не собираюсь… Это ведь из-за тебя мне плохо стало.
- Опять виновата я?!
- А кто приехал и сразу стал грубить?
- А тебе я смотрю стало уже лучше.
- Да. Боль отпустила. Но не дай бог тебе познать, что это такое.
- Зачем мне знать физическую боль, если ты мне сполна дала ощутить душевную?
Тяжёлый вздох.
- Я никогда этого не хотела. Саша, давай закончим на этом. Мне тяжело и больно, но ты не исправишься.
- А я что, оценка в журнале, чтобы исправляться? Или какая-то недоделка, сломанная деталь?! Почему я должна исправляться? Почему нельзя меня принять такой, какая я уже есть!-Саша всё больше распалялась и не могла остановиться. – Ты сама сказала, что я уже взрослая, так перестань меня переделывать! Прими меня!
Тишина. Саша отвернулась. Душевная боль подступила так близко, что стало печь глаза. Но плакать не было желания, нет, она выше этого. Слёзы не изменят ничего, они лишь сделают её слабее. И Саша мысленно отсчитала от десяти до одного, затем обратно, но это не помогло. Противная соль уже оставляла дорожки на лице. Тогда Саша зажмурилась. Зажмурилась так же сильно как минуту назад её мама и в наступившей темноте представила носки. Свои лимонные. Те самые, что носила в редкие минуты счастья тогда, в детстве. Когда пошла на первое свидание лет в десять или одиннадцать. Когда первый раз поцеловалась. Неловко. Нелепо. Когда родители первый и последний раз испекли ей торт.
- Мама! – Саша вскинула голову и прокричала: Почему вы испекли мне торт только на семилетие! Неужели вы с папой меня уже тогда не любили? Ма… - И вдруг слова застряли. Саша бросилась к матери. – Мама!
Женщина лежала на кровати. Её тело выгибалось дугой. Глаза, широко открытые, смотрели в потолок, а губы читали молитву. Саша не была верующей, но Отче наш знала даже она. Работа частным детективом, оставшаяся в далёком прошлом, обязывала знать слишком много.
- Ма?.. - Саша не выдержала и крепко сжала руку матери. Кожу словно обожгло. – У тебя жар! Мама, мамочка! – Она прикусила губу с такой силой, что потекла кровь. Но слёзы остановить удалось.
- Я… хочу… - с трудом произнесла её мать,- чтобы... ты… оставалась… сильной… Мне… - тело перестало изгибаться, глаза – выпучиваться, - не нравится… видеть… твои… слёзы.
Приступ, так внезапно начавшийся, слабел. Женщина закрыла глаза, с хрипом выдохнула и вновь посмотрела на дочь:
- Мне… нельзя волноваться… А теперь… я хочу… спать.
- Опять всё из-за меня?! - Саша резко выпустила руку матери, но не отодвинулась:
- Эгоисты умирают в одиночестве!
- А ты… не видишь? Я уже… умираю.
- Ты не умрёшь, - Саша медленно поднялась. – Я… Я не дам тебе умереть, - попятилась к двери. – Никогда, слышишь. Никогда!
- Скоро, девочка моя, скоро.
- Нет! Ты не умрёшь, пока я тебя не прощу! А я не прощу тебя никогда! – И Саша выскочила из комнаты, бросилась прочь. Но бежала только в мыслях. Не останавливаясь. Сбивая дыхание и теряя силы. Продолжала бег, лишь бы убежать от собственного бессилия и от разрывающих на части чувств. Как долго бы продолжался бег, она и сама не знала, но остановиться заставил голос Вани:
- Я переживаю за неё. Саша ведь не такая сильная, какой хочет казаться.
И она остановилась. Отпустила все свои мысли о маме, отлипла от стены, с которой, казалось бы, срослась, и пошла в ванную комнату, где долго-долго умывалась ледяной водой, снова и снова вытирала глаза и горько- горько плакала, не издавая голосом ни звука. Кричало только её сердце. Но как же оно кричало.
