— А после смерти? — спросил Торин.
— Не знаю, — честно ответила Элара. — Никто не знает.
Они помолчали.
— Я согласен, — сказал Лео первым. — Ты спасла мне жизнь, Элара. Я твой должник навеки. Так какая разница, будет это официально или нет?
— Я тоже, — кивнула Молли. — Я верю тебе. И верю в то, что мы делаем.
Все посмотрели на Торина.
Он стоял, глядя на алтарь, и лицо его было непроницаемо.
— Знаете, — сказал он наконец. — Моя семья всегда учила меня не доверять никому. Не связывать себя обещаниями. Идти по жизни одному. Это считалось мудростью.
Он повернулся к ним.
— Но моя семья никогда не видела того, что видел я. Никогда не стояла плечом к плечу с людьми, которые готовы умереть за правду. Моя семья... моя семья ошибалась.
Он шагнул к алтарю.
— Я с вами. До конца.
4
Они встали вокруг алтаря, взялись за руки и закрыли глаза.
— Повторяйте за мной, — сказала Элара.
И начала:
— Здесь, перед лицом Пламени...
— Здесь, перед лицом Пламени, — повторили остальные.
— Мы клянёмся быть вместе в радости и горе...
Голоса звучали тихо, но с каждым словом набирали силу. Алтарь под их руками начал светиться — сначала слабо, потом всё ярче. Алый свет смешивался с золотым, обволакивал их, проникал в грудь, в сердце, в душу.
— Делить боль и счастье...
Элара чувствовала их. Всех троих. Лео — его вечный страх оказаться недостаточно храбрым, его любовь к жизни, его глупые шутки, за которыми прячется ранимая душа. Молли — её спокойствие, её силу, её готовность защищать слабых. Торина — его холодный ум, его одиночество, его тоску по чему-то, чего он никогда не умел назвать.
— Защищать друг друга ценой собственной жизни...
Они были частью её. А она — частью их.
— Кровь к крови. Пламя к пламени. Душа к душе.
Свет вспыхнул ослепительно ярко — и погас.
— Отныне и навеки, — прошептала Элара.
Она открыла глаза и увидела, что друзья смотрят на неё. В их глазах было то же, что и в её — осознание того, что они больше никогда не будут прежними.
— Получилось, — выдохнул Лео. — Я чувствую вас. Всех.
— Я тоже, — кивнула Молли. — Это... странно. Но правильно.
— И больно, — добавил Торин, поморщившись. — У тебя, Лео, похоже, что-то с коленом?
— А, ерунда, на тренировке ушиб, — отмахнулся тот. — Теперь, значит, и ты будешь это чувствовать?
— И радоваться, и болеть, — подтвердила Элара. — Мы теперь одно целое.
Где-то вдалеке, в главном зале, ритмичное пение вдруг сбилось.
— Они почувствовали, — сказал Торин. — Что-то изменилось. Квиррелл знает, что мы здесь.
— Значит, пора, — ответила Элара.
Она выпрямилась, и в её груди снова загорелось Пламя. Слабее, чем раньше, но теперь оно было не только её — оно было их общим, питалось их верой, их клятвой, их готовностью умереть друг за друга.
— Идём, — сказала она. — Заберём то, что принадлежит нам по праву.
Глава 9. Огонь в сердце
1
Когда они вышли из-за стены, Алые уже ждали.
Круг распался. Пение прекратилось. Сотни магов в алых мантиях стояли, глядя на четверых подростков, вышедших из древнего алтаря.
— Невозможно, — прошептал кто-то.
— Клятва, — ответил другой голос. — Они принесли клятву.
— Это ничего не меняет, — рявкнул Квиррелл, выходя вперёд. В его руках всё ещё был медальон, пульсирующий алым светом. — Ритуал почти завершён. Ещё несколько минут — и Пламя перейдёт к нам навсегда.
— Нет, — сказала Элара, и её голос разнёсся по всему залу. — Не перейдёт.
Она шагнула вперёд, и друзья шагнули вместе с ней. Четыре шага. Один ритм. Одна душа на четверых.
— Вы крадёте то, что вам не принадлежит, — продолжала Элара. — Пламя нельзя украсть. Его можно только принять как дар. А вы — вы убиваете его своей жадностью.
— Глупая девчонка! — взревел Квиррелл. — Ты ничего не понимаешь в силе! Ты только и умеешь, что прятаться и хранить! А сила — она для того, чтобы её использовать!
— Использовать, — повторила Элара. — Как вещь. Как инструмент. Как оружие. А потом удивляться, почему она сжигает тебя дотла.
Она подошла ближе. Алые расступались перед ней — не потому, что хотели, а потому что что-то в её глазах заставляло их отводить взгляды.
— Отдай медальон, — сказала она Квирреллу. — И останови ритуал. Пока не поздно.
— Поздно уже, — усмехнулся он. — Смотри.
Он поднял медальон над головой, и алый свет вспыхнул с новой силой. Пламя внутри Элары дёрнулось, застонало, начало рваться наружу — туда, где его ждали, где его высасывали, где его убивали.
— Нет, — прошептала она.
— Да, — ответил Квиррелл. — Смотри, как уходит твоя сила. Смотри, как она переходит к тем, кто достоин.
2
Элара закрыла глаза.
Вокруг бушевал алый свет, голоса Алых сливались в жуткий хор, друзья стояли за её спиной, готовые умереть, и Пламя внутри уходило, уходило, уходило...
«Ты можешь отказаться», — сказал Годрик.
«Ты можешь остаться здесь, в темноте».
Нет.
Она открыла глаза.
— Ты ошибаешься, — сказала она тихо. — Сила не в том, чтобы забирать. Сила в том, чтобы отдавать.
Она шагнула в центр алого сияния.
— Элара, нет! — закричал Лео.
Но она уже была там, внутри света, внутри боли, внутри самого сердца ритуала.
— Ты хочешь Пламя? — спросила она Квиррелла. — Забери.
И открылась.
3
В тот миг она перестала быть просто Эларой Уиллоу, студенткой шестого курса, гриффиндоркой, Хранительницей. Она стала проводником. Мостом. Дверью, через которую Пламя могло уйти в мир.
Но не так, как хотели Алые.
Не вытянутое насильно, искалеченное, убитое.
А живое. Настоящее. Свободное.
Пламя хлынуло из неё — но не в медальон, не в руки Квиррелла, а во всё сразу. В камни под ногами. В воздух вокруг. В каждого человека в этом зале.
Алые закричали — не от боли, а от неожиданности. Пламя входило в них, заполняло пустоты, о существовании которых они не подозревали, согревало то, что давно остыло.
— Что... что ты делаешь? — прохрипел Квиррелл, выронив медальон.
— Отдаю, — ответила Элара. — То, что вы хотели забрать. Я отдаю это добровольно.
— Но... но тогда ты погибнешь...
— Может быть.
Она улыбнулась.
— А может быть, пойму наконец, зачем всё это было.
4
Свет заполнил всё.
Элара чувствовала, как тает, растворяется, исчезает. Вместе с Пламенем уходила и она — часть за частью, воспоминание за воспоминанием. Вот исчезло лицо матери — она ещё помнила, что мама была, но как выглядела — уже нет. Вот исчез запах дома, который она любила в детстве. Вот исчез смех отца, которого она никогда не знала, но почему-то помнила.
— Элара! — голос Лео донёсся откуда-то издалека. — Элара, не смей!
— Мы с тобой! — это Молли. — Мы поклялись!
— Ты не одна! — Торин. — Вспомни!
И вдруг она почувствовала их. Не просто как часть себя — а как опору. Как якорь, который не даёт ей раствориться в свете окончательно.
Лео. Молли. Торин.
Они были здесь, внутри неё, и их сила — их вера, их любовь, их готовность умереть с ней — стала её силой.
— Спасибо, — прошептала Элара.
И перестала отдавать.
5
Свет погас.
В зале наступила тишина. Алые стояли, ошеломлённые, не понимая, что произошло. В каждом из них теперь горела крошечная искра Пламени — не та, что была у Элары, а другая, своя, живая.
Квиррелл лежал на полу, рядом с потухшим медальоном. Его лицо было серым, глаза закрыты — ритуал забрал у него слишком много, больше, чем он мог отдать.
— Что... что ты сделала? — прошептал кто-то из Алых, стаскивая капюшон.
Элара узнала в нём профессора истории магии.
— Я дала вам то, что вы хотели, — ответила она. — Пламя. Частицу его. Теперь оно в каждом из вас.
— Но... зачем? — спросил другой голос.
— Потому что Пламя не должно принадлежать одному, — сказала Элара. — Оно должно быть у всех. Но не как оружие. А как напоминание.
— О чём?
— О том, что мы все — часть чего-то большего. Что магия — это не сила, а ответственность. Что настоящее пламя горит не в медальонах и не в ритуалах. А здесь.
Она прижала руку к груди.
— В сердце.
6
Они выбрались из подземелий на рассвете.
Хогвартс встречал утро — обычное, зимнее, с хрустящим снегом на башнях и розовым небом над озером. Свечи снова горели, магия вернулась, и замок тихо гудел, залечивая раны.
— Получилось, — сказал Лео, падая в сугроб. — Мы сделали это.
— Мы сделали, — поправила Молли, садясь рядом.
— Мы, — кивнул Торин.
Элара стояла чуть поодаль, глядя на горизонт. Пламени внутри больше не было — только лёгкое тепло, напоминание о том, что когда-то оно здесь горело. Но вместо пустоты, которой она боялась, внутри было что-то другое. Спокойствие. Уверенность. Знание того, что всё было не зря.
— Элара, — позвал Лео. — Иди к нам.
Она обернулась и увидела их — троих, сидящих в снегу, улыбающихся, живых.
— Иду, — ответила она.
И пошла.
Снег скрипел под ногами. Где-то в замке зазвонил колокол, созывая на завтрак. Обычное утро. Обычный день.
Ничего обычного.
Элара улыбнулась и села рядом с друзьями.
— Знаете, — сказала она. — Я думаю, Годрик был прав.
— В чём? — спросил Торин.
— Смелость — это не отсутствие страха. Это осознание того, что есть нечто гораздо более важное, чем страх.
— И что же это? — спросила Молли.
Элара посмотрела на них — на Лео, который вытирал снег с лица, на Молли, которая улыбалась своей спокойной улыбкой, на Торина, в глазах которого впервые не было насмешки.
— Это, — сказала она. — Вы.
Где-то далеко, в подземельях Хогвартса, древняя дверь тихо закрылась за ненужностью.
Пламя больше не требовало Хранителей.
Оно стало частью всех.
Часть четвертая: Вечный огонь
Глава 10. Пепел и золото
1
Хогвартс залечивал раны медленно, как старый зверь, переживший битву.
В первую неделю после событий в подземельях замок напоминал госпиталь. По коридорам сновали целители из Мунго, в Большом зале развернули временные палаты, а профессора ходили с такими лицами, будто только что увидели призраков собственных прабабушек. Впрочем, учитывая, что призраки в Хогвартсе были обычным делом, сравнение хромало.
Элара провела в больничном крыле три дня.
Мадам Помфри отказывалась выпускать её, ссылаясь на «полное истощение магического резерва» и «общую слабость организма». На самом деле Элара подозревала, что целительница просто не знает, что делать с пациенткой, у которой внутри больше нет того, что должно быть у каждого мага по определению.
— Вы пьёте укрепляющее зелье? — в сотый раз спросила мадам Помфри, появляясь у кровати с очередным пузырьком.
— Пью, — послушно ответила Элара, принимая склянку.
— Едите?
— Ем.
— Спите?
— Сплю.
— Врёте, — вздохнула целительница. — Ладно, сегодня выпишу. Но если почувствуете хоть малейшее недомогание — сразу ко мне. Без разговоров.
— Обещаю.
Мадам Помфри ушла, шурша крахмальной мантией, а Элара отставила зелье в сторону. Она действительно пила их, ела и даже иногда спала. Но пустота внутри — та самая, что образовалась на месте Пламени — не заполнялась ничем.
— Ты опять не спишь?
Лео возник в дверном проёме с неизменной улыбкой на лице. За его спиной маячили Молли и Торин.
— Сплю, — ответила Элара. — С открытыми глазами. Это новая мода среди гриффиндорцев.
— А, ну тогда ладно, — Лео плюхнулся на край кровати, едва не сбив поднос с остатками ужина. — Мы тут подумали... точнее, Торин подумал, а мы согласились... тебе нужно вставать и двигаться. А то скиснешь тут окончательно.
— Я не кисну.
— Киснешь, — возразила Молли, присаживаясь на стул. — У тебя глаза как у побитой совы. И не спорь.
— А что говорят профессора? — спросила Элара, меняя тему. — Про нас, про Алых, про всё?
— Официальная версия: несчастный случай при проведении древнего ритуала, — ответил Торин, облокачиваясь на спинку кровати. — Квиррелл, якобы, пытался восстановить утраченные знания и случайно активировал защитные механизмы замка. Он в Мунго, в тяжёлом состоянии. Алые... ну, те, кто выжил и не сошёл с ума, отрицают своё участие. Дамблдор делает вид, что ничего не знает.
— А на самом деле?
— На самом деле все всё знают, — Торин пожал плечами. — Но говорить не хотят. Слишком сложно. Слишком страшно. Легче сделать вид, что ничего не было.
— Как всегда, — вздохнула Молли.
— И что теперь будет с нами? — спросила Элара.
Они переглянулись.
— Ничего, — ответил Лео. — Будем жить дальше. Учиться. Сдавать экзамены. Играть в квиддич. Ну, знаешь, обычная жизнь.
— Обычная жизнь, — повторила Элара. — После всего, что было?
— А что ты предлагаешь? — спросил Торин. — Ходить и рассказывать всем правду? Никто не поверит. А те, кто поверят... им это не нужно. Люди не хотят знать, что мир сложнее, чем они думают. Им нужны простые ответы.
— Ты стал философом, — заметила Элара.
— Я всегда им был. Просто раньше ты не слушала.
2
Выписка состоялась на четвёртый день.
Элара шла по коридорам Хогвартса, и каждый шаг отдавался в груди странной пустотой. Раньше она чувствовала замок — его дыхание, его магию, его древнюю душу. Теперь ничего. Только стены, факелы, студенты, спешащие по своим делам.
— Ты как? — тихо спросила Молли, идя рядом.
— Нормально, — автоматически ответила Элара.
— Врёшь.
— Знаю.
Они вошли в гостиную Гриффиндора, и Элара остановилась как вкопанная.
Вся комната была увешана алыми и золотыми лентами. На столе, в центре, громоздился огромный торт с надписью «С возвращением!». А студенты — десятки студентов — стояли вокруг и улыбались.
— Сюрприз! — заорал Лео, выпрыгивая из толпы. — Мы решили, что после всего, что случилось, тебе нужно немного праздника!
— Но... как... — Элара растерянно оглядывалась. — Зачем?
— Затем, что ты наша, — ответил кто-то из старшекурсников. — Гриффиндорка. И мы за своих горой.
— Даже если они творят странную магию в подземельях, — добавил другой голос, и все засмеялись.
Элара смотрела на них — на этих шумных, бесшабашных, вечно лезущих в драку людей, которые ничего не знали о Пламени, о жертвах, о битве, но всё равно были готовы принять её, защитить, поддержать.
— Спасибо, — прошептала она.
— Не слышим! — заорал Лео.
— Спасибо! — крикнула Элара громче.
И впервые за много дней улыбнулась по-настоящему.
3
Праздник длился до полуночи.
Элара ела торт, танцевала, смеялась над глупыми шутками и чувствовала, как пустота внутри понемногу заполняется чем-то новым. Не Пламенем — нет, Пламя ушло навсегда. Но чем-то другим. Тем, что, возможно, было даже важнее.
Когда все разошлись по спальням, она осталась одна у камина.
Огонь тихо потрескивал, отбрасывая на стены знакомые тени. Элара сидела в кресле, глядя на пламя, и думала.
О том, что случилось. О том, что потеряла. О том, что обрела.
— Не спится?
Голос был тихим, но Элара не вздрогнула. Она уже привыкла к тому, что в Хогвартсе никогда не бываешь совсем одна.
— Профессор Дамблдор, — сказала она, не оборачиваясь. — Вы поздно гуляете.
— Как и вы, мисс Уиллоу. — Директор вышел из тени и опустился в кресло напротив. В свете камина его лицо казалось особенно старым и мудрым. — Можно присесть?
