- Я не знаю, - шепнул он в ответ. – Сегодня я не знаю ничего. Я не хочу ничего знать.
- Я зря позвонила?
- Может быть. Но если бы ты не позвонила, это тоже было бы плохо.
- Прости меня.
- За что?
За то, что я – не человек, а деталька в механизме. За то, что не могу все бросить ради тебя. За то, что вынуждена делить тебя, живого, теплого, доброго, с какой-то абстракцией под названием «империя».
- За то, что все получилось так, как получилось.
- И ты меня прости, если обидел.
Все неправильно, с горечью подумала Рэнди. У нас с тобой неправильная любовь. И это неправильный разговор. Надо как-то по-другому, а я не знаю, как. И если сейчас что-то сломается, то это будет чертовски плохо, потому что я не знаю, что с этим делать, как это склеивать. Потому что, оказывается, мало просто сказать «я тебя люблю». Это нужно сказать в правильном месте, в правильное время, с верными интонациями. И подтвердить верным делом. Вместо этого я скоро должна отправляться на совещание.
Но я могу сделать хоть что-то. Приложить усилия к тому, чтобы эти мерзавцы, успевшие убить заменившую Аглариэль девушку, были найдены и наказаны. Примешь ты это? Не знаю. Но это уже не так важно.
- Все равно, - сказала она напоследок. – Приезжай. Если сможешь. Если решишь, что это нужно тебе. И знай, что мне это точно нужно.
- Я сейчас ничего не знаю, я же говорил, - ответил ей Вилли. – Даже не знаю, что правильнее сказать – «до свиданья» или «прощай».
- До свиданья.
- Если так пожелает Ваше Величество… Пусть будет «до свиданья».
Стало тихо. Вихрь ледяных голубых кристалликов в сердцевине шара замедлился. Дежурный гвардеец старательно смотрел в сторону. Что, офицер, нелегкая это работа – выслушивать по ночам откровения императрицы? И делать вид, что ты безмолвная статуя, которая ничего не слышит и никому никогда ничего не расскажет?
А никто и не обещал, что будет легко.
Ну что ж. Теперь – совещание. Это должно быть проще.
Гурра посмотрел в зеркало. Там была точно такая же комната: письменный стол светлого дерева, два шкафа, на полках которых теснились книги с разноцветными корешками, кожаный диван у дальней стены, окно, прикрытое легкими, почти прозрачными занавесками. Там, в зеркале, был и его двойник: смуглое узкое лицо, черные глаза, темная чертовка усов, коротко стриженые волосы цвета воронова крыла, а на висках – серебряная паутинка седины.
Гурра задумчиво провел по волосам руками, глядя, как его движение повторяет двойник. Затем Гурра подмигнул отражению и ничуть не удивился, когда оно сделало в точности то же самое. Так заведено, всегда есть тот, кто делает что-то первым. Первый шаг, первый поступок, первое слово, которое всем прочим остается лишь повторять. Это идет из глубины веков. Так будет и впредь.
Но нужно разобраться, досадливо подумал маитянин, кто же я? Вождь? Тот, кто подает пример? Тот, кого все должны слушаться? Или всего лишь жалкий подражатель, двойник, отражение в зеркале? С тех пор, как отец рассказала мне о великой и свободной Маити, которой больше не существует, потому что в нее вторглись имперские солдаты, я грезил о том, что моя страна вновь станет независимой. Я видел поля, на которых когда-то паслись табуны, принадлежавшие моему народу. Теперь в полях растут ячмень и пшеница на экспорт, а табунов давно нет, их угнали захватчики из Лагранда. И эти люди еще смеют рассказывать о том, будто мы, маитяне, испокон веков были конокрадами! Я видел горы, чьи заснеженные вершины смело бросали вызов небесам. Теперь там катаются на лыжах богатеи из Лагранда. Я видел зеленые леса, в которых когда-то охотился мой народ. Сегодня эти леса вырубают, чтобы делать из них бумагу. Бумага стерпит многое, и, в частности, она стерпит, что на ней будут напечатаны закона Лагранда. Но вот уже который год я сражаюсь за то, чтобы маитяне вернули себе то, что всегда принадлежало им и только им.
Мне говорили: расслабься. Говорили: Гурра, ты сошел с ума. Завоевание было сотни лет назад, за это время многое изменилось. Тогда было принято именно так: сильный съедает слабого. У Маити не было шансов. Беспощадная поступь истории растоптала ее независимость, а железные орды Лагранда были только инструментом. Говорили: как можно повернуть историю вспять? Люди вроде этого слабака Дагги Борна, которые хорошо устроились, завели себе в Лагранде жен, купили там дома, нашли работу, утверждали, что не давали мне права сражаться за них, что им и так хорошо. Но я не слушал никого, я делал то, что считал правильным. Боролся. Сражался. Убивал. Карал. Терял друзей. Сидел в тюрьмах и бежал из них.
Но все эти годы я был уверен, что мое место вождя маитянского подполья принадлежит мне по праву. Оно оплачено кровью, бессонными ночами, погонями и побегами, свистящими у виска пулями, окриками тюремных надзирателей. Я заплатил честную цену. Кто может заплатить больше? Думаете, что можете – попробуйте.
Но все изменилось тогда, когда пришел этот человек. Или не человек? Да кто его разберет! Важно, что у него есть имя, и это имя – Дольф Шталлинг. Он нашел меня на квартире, о которой не знал никто, кроме двух самых доверенных людей. Даже в аду они не открыли бы тайны, какие бы им не грозили пытки. Но Шталлинг был магом, он сумел, пусть, по его собственному признанию, с трудом, но прочесть их мысли и узнать, где я скрываюсь. Он пришел с предложением, от которого я не смог бы отказаться. Положа руку на сердце, я и сейчас поступил бы точно так же.
Гурра еще раз пригладил волосы, продолжая смотреть в зеркало. Точно, это было четыре года назад. Он пришел и сказал, что у него есть деньги и чары. Он предложил объединить усилия, сказав, что ни о чем не мечтает более, чем отомстить Лагранду. И я согласился. Потому что и тогда, и сейчас старался быть честным с собой. Правда была в том, что маитяне не так уж и хотели независимости. Большинство привыкло. Они заняли свое место за хозяйским столом. Пусть им редко удавалось подняться высоко, но достававшиеся им объедки казались слаще горького хлеба свободы, пахшего порохом и кровью. Нужны были деньги. Нужны были люди. Нужно было оружие. Требовались светлые головы, способные составить план, и крепкие руки, готовые нажимать на спусковой крючок. Шталлинг дал мне все. План по внедрению в императорский дворец Нитты Драга тоже принадлежал ему.
При упоминании Нитты Драга Гурра скривился и увидел, как то же делает его двойник. Нитта всегда казался ему чем-то вроде мерзкого ребенка, который хочет делать все, что вздумается, и искренне надеется, что его не станут наказывать. Эта глупая попытка убить принцессу… Нет, Гурра был бы не прочь видеть, как гробы с телами всех монархов Лагранда один за другим отправляются на кладбище. Но всему свое время. Не нужно бессмысленной жестокости ради жестокости. У них есть цель, а все остальное – средства. Но Нитта, похоже, перепутал средства с целью. О чем вообще думал этот придурок, когда наводил пистолет на принцессу? О мести? Какой смысл? Гурра четко знал, что хотел получить, когда предложил Шталлингу устроить покушение на императора Лагранда. Он стремился сменить сильного правителя на слабую девочку. И добился своей цели, хотя Шталлинг мечтал получить что-то другое. Дольф устроил Гурре выволочку за то, что тот не рассказал ему о лаграндской традиции промежуточного совершеннолетия. Почему-то ему было нужно, чтобы Рэнди стала императрицей. Тоже непонятно. Разве не очевидно, что юная девушка на троне, не имеющая всей полноты власти, с регентом, который будет нашептывать ей правильные решения – это лучше, чем настоящая властительница? Нет же, почему-то ему было надо, чтобы Рэнди сразу надела корону. Он начал орать на Гурру так, будто тот – нашкодивший мальчишка, которого можно просто взять и оттрепать за уши. Да только он давно не мальчишка. Так он Шталлингу и ответил: резко и холодно. Дольф сбавил обороты, но до сих пор Гурре казалось, что тот считает себя главным. Себя, а не его. А ему, вождю маитянских сепаратистов, отведена жалкая роль отражения, которое должно слепо, не задумываясь, выполнять все прихоти Шталлинга. Словно Дольф – кукловод, а Гурра – жалкая безвольная марионетка на веревочках, за которые можно дернуть в любой момент.
С другой стороны, с печалью подумал маитянин, у него на самом деле есть такие веревочки. Деньги. Люди. Оружие. Все это – у него. У тебя лишь горстка преданных соратников, небольшая сумма на тщательно спрятанном счету, да несколько стволов. Счет неравен.
Так кто из вас главный? Кто показывает пример, а кто лишь послушно повторяет?
От раздумий его отвлекла негромкая трель переговорного шара. Гурра отвернулся от зеркала, подошел к столу и коснулся шара ладонью.
- Это ты? – в темно-синем шаре вспыхнуло и заплясало пурпурное облачко, а в облачке возникло лицо Нитты Драга. – Он хочет видеть тебя.
Все повторяется, тоскливо подумал Гурра. Все повторяется. Он хочет видеть меня, и точка. Даже не удосужился связаться со мной сам, передает свое желание через этого мерзкого холуя. Я сражаюсь за свободу Маити потому, что хочу видеть свою страну свободной. Нитта сражается за деньги. Других причин нет. Какая свобода? Шутите? Платите – и он будет воевать, а когда деньги кончатся, с легкостью переметнется на другую сторону. Иногда Гурре даже жаль было, что кошелек Шталлинга, похоже, не пустеет.
А ведь я знаю, зачем Шталлинг вызывает меня к себе, сообразил вождь маитянского подполья. Та история в Хаасдаме с девчонкой, выдававшей себя за эльфийку. Справедливости ради, нужно признать: она себя ни за кого не выдавала. Просто все привыкли, что рядом с этим предателем Тиггерналом, спутавшимся с императрицей Лагранда, той самой, чьи предки посылали солдат грабить и жечь маитянские земли, на сцене вытанцовывает рыжая эльфийская девка, раздери ее гром. Кто же знал, что они на время заменят ее на эту несчастную Далию. Смерть ее не была нужна никому. Что ж, бывает так, что при промахе пуля попадает в другую мишень. Это война. В Лагранде могут думать иначе, но Гурра объявил им войну по всем правилам и отступать не намерен. Просто в следующий раз он будет готовиться тщательнее.
- Ты меня слышишь? – переспросил Драг.
- Да, слышу, - устало отозвался Гурра. – Передай ему, что скоро буду.
- Хорошо.
- И еще…
- Что?
- Скажи мне, кому ты подчиняешься, - спросил Гурра.
- Тебе, - тотчас отозвался из пурпурных глубин шара Драг. – И ему.
Неплохо устроился, с завистью подумал маитянин. И тому служу, и другому служу. Авось, хоть в одном из господ не ошибусь.
- А что, если наши приказы однажды окажутся прямо противоположными? – поинтересовался он.
- Не знаю, - раздраженно ответил Драг. – Тогда и буду разбираться. Но лучше всего – послушай моего совета. Прежде, чем отдавать приказы, договоритесь сначала между собой. Тогда и проблем не будет. Все, конец связи.
Изображение Драга медленно погасло. Шар снова стал синим. Гурра чувствовал, как его поверхность, неторопливо нагревавшаяся во время разговора, теперь столь же неторопливо становилась все прохладнее.
Не будет проблем, говоришь? У тебя – точно, не будет. Потому что ты маленький человечек, у которого даже сомнений не должно быть в том, что он создан повиноваться. А я – другой, если ты этого еще не понял. Вот Шталлинг это понимает прекрасно, потому и стремится заставить меня признать, что мой номер – второй.
Получится ли у него?
Поглядим.
За окном был солнечный день, но Вилли плотно задернул шторы. Именно здесь, именно сейчас он хотел посидеть один, укутаться в непроницаемую темноту. Психологи бы сказали что-нибудь про желание спрятаться в материнской утробе, мысленно усмехнулся он. А мне плевать на психологов, даже если они правы.
Хотя вокалист «Громобоев» проснулся несколько часов назад, кровать оставалась разобранной. То и дело он залезал под одеяло и старался рассмотреть узор трещинок на потолке. Потом выбирался из теплого уютного кокона, брал со стола бутылку, наливал в пузатый бокал немного коньяка и выпивал одним махом. Коньяк согревал его мягким ласковым теплом и милосердно позволял расслабиться хотя бы на несколько минут. Конечно, можно было бы тупо напиться, хоть одному, хоть в компании кого-нибудь из других «Громобоев». Но Тиггернал отлично знал, что это не поможет. Конечно, многие считают, что рок-музыканты только и делают, что непрерывно пьют, колются, нюхают любую дрянь, только бы посильнее заторчать. Только те, кто поступает так, слишком рано заканчивают свою жизнь. Что-то есть в том, чтобы ярко вспыхнуть и быстро угаснуть, но Вилли всю жизнь считал, что это не для него.
Шар межсвязи неровно запульсировал, разбросав по всей комнате оранжевые всполохи. Зазвучала резкая трель.
- Вас вызывают, сударь Тиггернал, - услужливо сообщил шар.
Мысленно проклиная всех на свете, Вилли в очередной раз откинул тяжелое одеяло и в одних трусах подошел к столу. Ладонь привычно нащупала горлышко бутылки… нет, досадливо сообразил он, не то, не то… ладонь легла на шар.
- Да? – хрипло каркнул он – и не узнал собственного голоса.
А ведь, с горечью подумал Тиггернал, я умею петь. По крайней мере, недавно умел. Послушать меня приходили тысячи людей, но слышали бы они меня сейчас – наверняка, разбежались бы в испуге, затыкая уши.
- Вилли? – в шаре всколыхнулась взвесь из крошечных зеленых, белых, оранжевых пузырьков. Покружившись мгновение, они сложились в картинку рыжекудрой Аглариэли, одетой в простое платье. Лицо ее было бледным, словно она не спала несколько суток.
- Привет, - сказал он голосом давно неремонтировавшегося механизма из фантастического фильма.
- Привет, - отозвалась Аглариэль. – Это я виновата.
- Ты? Почему? – переспросил Тиггернал.
- Я не должна была уезжать. Или должна была вернуться как можно быстрее. Или настоять на том, чтобы Далия не выступала с вами. Или заставить Реддера перед началом тура объявить, что вместо меня будет играть другая девушка. Или сделать еще что-нибудь.
- Брось, - устало посоветовал ей Вилли. – Если рассуждать так, виноват любой из нас. Тилла вот проклинает себя за то, что ему пришла в голову найти не просто новую клавишницу, но девушку, которая была бы похожа на тебя. Хъяльти вырывает клочья из бороды потому, что не смог в одиночку справиться с десятком опытных головорезов и отбить у них Далию. Макс… Там вообще все плохо, Аглариэль. Он почти не разговаривает. Молчит. Ты представляешь нашего Макса молчащим? Ну, со Смогом все ясно, он просто окончательно ушел в себя и закрыл все двери, через которые мир мог бы его потревожить. А я…
Он замолчал. А я… Действительно, что я?
- А я, - продолжил Вилли, - лежу. Немного пью. Закрыл в комнате окна и никого не хочу видеть. Ничего не хочу видеть. Мне весь мир отвратителен.
- Понятно, - после недолгой паузы сказала Аглариэль. – Вилли, тут такое дело. Мне очень нужна твоя помощь.
Тиггернал сухо рассмеялся.
- Помощь? Как я могу помочь? Чем? Аглариэль, ты понимаешь, в последний момент они наверняка поняли, что ошиблись. Что Далия – это не ты. Ну нельзя перепутать человека с эльфом! Макс рассказывал, что они убили ее не сразу. Обездвижили чарами, а потом, когда она упала, стояли над ней. Смеялись. Кто-то пнул ее. Представляешь – беззащитную женщину, которая лежит на земле и не может двигаться.
- Я зря позвонила?
- Может быть. Но если бы ты не позвонила, это тоже было бы плохо.
- Прости меня.
- За что?
За то, что я – не человек, а деталька в механизме. За то, что не могу все бросить ради тебя. За то, что вынуждена делить тебя, живого, теплого, доброго, с какой-то абстракцией под названием «империя».
- За то, что все получилось так, как получилось.
- И ты меня прости, если обидел.
Все неправильно, с горечью подумала Рэнди. У нас с тобой неправильная любовь. И это неправильный разговор. Надо как-то по-другому, а я не знаю, как. И если сейчас что-то сломается, то это будет чертовски плохо, потому что я не знаю, что с этим делать, как это склеивать. Потому что, оказывается, мало просто сказать «я тебя люблю». Это нужно сказать в правильном месте, в правильное время, с верными интонациями. И подтвердить верным делом. Вместо этого я скоро должна отправляться на совещание.
Но я могу сделать хоть что-то. Приложить усилия к тому, чтобы эти мерзавцы, успевшие убить заменившую Аглариэль девушку, были найдены и наказаны. Примешь ты это? Не знаю. Но это уже не так важно.
- Все равно, - сказала она напоследок. – Приезжай. Если сможешь. Если решишь, что это нужно тебе. И знай, что мне это точно нужно.
- Я сейчас ничего не знаю, я же говорил, - ответил ей Вилли. – Даже не знаю, что правильнее сказать – «до свиданья» или «прощай».
- До свиданья.
- Если так пожелает Ваше Величество… Пусть будет «до свиданья».
Стало тихо. Вихрь ледяных голубых кристалликов в сердцевине шара замедлился. Дежурный гвардеец старательно смотрел в сторону. Что, офицер, нелегкая это работа – выслушивать по ночам откровения императрицы? И делать вид, что ты безмолвная статуя, которая ничего не слышит и никому никогда ничего не расскажет?
А никто и не обещал, что будет легко.
Ну что ж. Теперь – совещание. Это должно быть проще.
Гурра посмотрел в зеркало. Там была точно такая же комната: письменный стол светлого дерева, два шкафа, на полках которых теснились книги с разноцветными корешками, кожаный диван у дальней стены, окно, прикрытое легкими, почти прозрачными занавесками. Там, в зеркале, был и его двойник: смуглое узкое лицо, черные глаза, темная чертовка усов, коротко стриженые волосы цвета воронова крыла, а на висках – серебряная паутинка седины.
Гурра задумчиво провел по волосам руками, глядя, как его движение повторяет двойник. Затем Гурра подмигнул отражению и ничуть не удивился, когда оно сделало в точности то же самое. Так заведено, всегда есть тот, кто делает что-то первым. Первый шаг, первый поступок, первое слово, которое всем прочим остается лишь повторять. Это идет из глубины веков. Так будет и впредь.
Но нужно разобраться, досадливо подумал маитянин, кто же я? Вождь? Тот, кто подает пример? Тот, кого все должны слушаться? Или всего лишь жалкий подражатель, двойник, отражение в зеркале? С тех пор, как отец рассказала мне о великой и свободной Маити, которой больше не существует, потому что в нее вторглись имперские солдаты, я грезил о том, что моя страна вновь станет независимой. Я видел поля, на которых когда-то паслись табуны, принадлежавшие моему народу. Теперь в полях растут ячмень и пшеница на экспорт, а табунов давно нет, их угнали захватчики из Лагранда. И эти люди еще смеют рассказывать о том, будто мы, маитяне, испокон веков были конокрадами! Я видел горы, чьи заснеженные вершины смело бросали вызов небесам. Теперь там катаются на лыжах богатеи из Лагранда. Я видел зеленые леса, в которых когда-то охотился мой народ. Сегодня эти леса вырубают, чтобы делать из них бумагу. Бумага стерпит многое, и, в частности, она стерпит, что на ней будут напечатаны закона Лагранда. Но вот уже который год я сражаюсь за то, чтобы маитяне вернули себе то, что всегда принадлежало им и только им.
Мне говорили: расслабься. Говорили: Гурра, ты сошел с ума. Завоевание было сотни лет назад, за это время многое изменилось. Тогда было принято именно так: сильный съедает слабого. У Маити не было шансов. Беспощадная поступь истории растоптала ее независимость, а железные орды Лагранда были только инструментом. Говорили: как можно повернуть историю вспять? Люди вроде этого слабака Дагги Борна, которые хорошо устроились, завели себе в Лагранде жен, купили там дома, нашли работу, утверждали, что не давали мне права сражаться за них, что им и так хорошо. Но я не слушал никого, я делал то, что считал правильным. Боролся. Сражался. Убивал. Карал. Терял друзей. Сидел в тюрьмах и бежал из них.
Но все эти годы я был уверен, что мое место вождя маитянского подполья принадлежит мне по праву. Оно оплачено кровью, бессонными ночами, погонями и побегами, свистящими у виска пулями, окриками тюремных надзирателей. Я заплатил честную цену. Кто может заплатить больше? Думаете, что можете – попробуйте.
Но все изменилось тогда, когда пришел этот человек. Или не человек? Да кто его разберет! Важно, что у него есть имя, и это имя – Дольф Шталлинг. Он нашел меня на квартире, о которой не знал никто, кроме двух самых доверенных людей. Даже в аду они не открыли бы тайны, какие бы им не грозили пытки. Но Шталлинг был магом, он сумел, пусть, по его собственному признанию, с трудом, но прочесть их мысли и узнать, где я скрываюсь. Он пришел с предложением, от которого я не смог бы отказаться. Положа руку на сердце, я и сейчас поступил бы точно так же.
Гурра еще раз пригладил волосы, продолжая смотреть в зеркало. Точно, это было четыре года назад. Он пришел и сказал, что у него есть деньги и чары. Он предложил объединить усилия, сказав, что ни о чем не мечтает более, чем отомстить Лагранду. И я согласился. Потому что и тогда, и сейчас старался быть честным с собой. Правда была в том, что маитяне не так уж и хотели независимости. Большинство привыкло. Они заняли свое место за хозяйским столом. Пусть им редко удавалось подняться высоко, но достававшиеся им объедки казались слаще горького хлеба свободы, пахшего порохом и кровью. Нужны были деньги. Нужны были люди. Нужно было оружие. Требовались светлые головы, способные составить план, и крепкие руки, готовые нажимать на спусковой крючок. Шталлинг дал мне все. План по внедрению в императорский дворец Нитты Драга тоже принадлежал ему.
При упоминании Нитты Драга Гурра скривился и увидел, как то же делает его двойник. Нитта всегда казался ему чем-то вроде мерзкого ребенка, который хочет делать все, что вздумается, и искренне надеется, что его не станут наказывать. Эта глупая попытка убить принцессу… Нет, Гурра был бы не прочь видеть, как гробы с телами всех монархов Лагранда один за другим отправляются на кладбище. Но всему свое время. Не нужно бессмысленной жестокости ради жестокости. У них есть цель, а все остальное – средства. Но Нитта, похоже, перепутал средства с целью. О чем вообще думал этот придурок, когда наводил пистолет на принцессу? О мести? Какой смысл? Гурра четко знал, что хотел получить, когда предложил Шталлингу устроить покушение на императора Лагранда. Он стремился сменить сильного правителя на слабую девочку. И добился своей цели, хотя Шталлинг мечтал получить что-то другое. Дольф устроил Гурре выволочку за то, что тот не рассказал ему о лаграндской традиции промежуточного совершеннолетия. Почему-то ему было нужно, чтобы Рэнди стала императрицей. Тоже непонятно. Разве не очевидно, что юная девушка на троне, не имеющая всей полноты власти, с регентом, который будет нашептывать ей правильные решения – это лучше, чем настоящая властительница? Нет же, почему-то ему было надо, чтобы Рэнди сразу надела корону. Он начал орать на Гурру так, будто тот – нашкодивший мальчишка, которого можно просто взять и оттрепать за уши. Да только он давно не мальчишка. Так он Шталлингу и ответил: резко и холодно. Дольф сбавил обороты, но до сих пор Гурре казалось, что тот считает себя главным. Себя, а не его. А ему, вождю маитянских сепаратистов, отведена жалкая роль отражения, которое должно слепо, не задумываясь, выполнять все прихоти Шталлинга. Словно Дольф – кукловод, а Гурра – жалкая безвольная марионетка на веревочках, за которые можно дернуть в любой момент.
С другой стороны, с печалью подумал маитянин, у него на самом деле есть такие веревочки. Деньги. Люди. Оружие. Все это – у него. У тебя лишь горстка преданных соратников, небольшая сумма на тщательно спрятанном счету, да несколько стволов. Счет неравен.
Так кто из вас главный? Кто показывает пример, а кто лишь послушно повторяет?
От раздумий его отвлекла негромкая трель переговорного шара. Гурра отвернулся от зеркала, подошел к столу и коснулся шара ладонью.
- Это ты? – в темно-синем шаре вспыхнуло и заплясало пурпурное облачко, а в облачке возникло лицо Нитты Драга. – Он хочет видеть тебя.
Все повторяется, тоскливо подумал Гурра. Все повторяется. Он хочет видеть меня, и точка. Даже не удосужился связаться со мной сам, передает свое желание через этого мерзкого холуя. Я сражаюсь за свободу Маити потому, что хочу видеть свою страну свободной. Нитта сражается за деньги. Других причин нет. Какая свобода? Шутите? Платите – и он будет воевать, а когда деньги кончатся, с легкостью переметнется на другую сторону. Иногда Гурре даже жаль было, что кошелек Шталлинга, похоже, не пустеет.
А ведь я знаю, зачем Шталлинг вызывает меня к себе, сообразил вождь маитянского подполья. Та история в Хаасдаме с девчонкой, выдававшей себя за эльфийку. Справедливости ради, нужно признать: она себя ни за кого не выдавала. Просто все привыкли, что рядом с этим предателем Тиггерналом, спутавшимся с императрицей Лагранда, той самой, чьи предки посылали солдат грабить и жечь маитянские земли, на сцене вытанцовывает рыжая эльфийская девка, раздери ее гром. Кто же знал, что они на время заменят ее на эту несчастную Далию. Смерть ее не была нужна никому. Что ж, бывает так, что при промахе пуля попадает в другую мишень. Это война. В Лагранде могут думать иначе, но Гурра объявил им войну по всем правилам и отступать не намерен. Просто в следующий раз он будет готовиться тщательнее.
- Ты меня слышишь? – переспросил Драг.
- Да, слышу, - устало отозвался Гурра. – Передай ему, что скоро буду.
- Хорошо.
- И еще…
- Что?
- Скажи мне, кому ты подчиняешься, - спросил Гурра.
- Тебе, - тотчас отозвался из пурпурных глубин шара Драг. – И ему.
Неплохо устроился, с завистью подумал маитянин. И тому служу, и другому служу. Авось, хоть в одном из господ не ошибусь.
- А что, если наши приказы однажды окажутся прямо противоположными? – поинтересовался он.
- Не знаю, - раздраженно ответил Драг. – Тогда и буду разбираться. Но лучше всего – послушай моего совета. Прежде, чем отдавать приказы, договоритесь сначала между собой. Тогда и проблем не будет. Все, конец связи.
Изображение Драга медленно погасло. Шар снова стал синим. Гурра чувствовал, как его поверхность, неторопливо нагревавшаяся во время разговора, теперь столь же неторопливо становилась все прохладнее.
Не будет проблем, говоришь? У тебя – точно, не будет. Потому что ты маленький человечек, у которого даже сомнений не должно быть в том, что он создан повиноваться. А я – другой, если ты этого еще не понял. Вот Шталлинг это понимает прекрасно, потому и стремится заставить меня признать, что мой номер – второй.
Получится ли у него?
Поглядим.
За окном был солнечный день, но Вилли плотно задернул шторы. Именно здесь, именно сейчас он хотел посидеть один, укутаться в непроницаемую темноту. Психологи бы сказали что-нибудь про желание спрятаться в материнской утробе, мысленно усмехнулся он. А мне плевать на психологов, даже если они правы.
Хотя вокалист «Громобоев» проснулся несколько часов назад, кровать оставалась разобранной. То и дело он залезал под одеяло и старался рассмотреть узор трещинок на потолке. Потом выбирался из теплого уютного кокона, брал со стола бутылку, наливал в пузатый бокал немного коньяка и выпивал одним махом. Коньяк согревал его мягким ласковым теплом и милосердно позволял расслабиться хотя бы на несколько минут. Конечно, можно было бы тупо напиться, хоть одному, хоть в компании кого-нибудь из других «Громобоев». Но Тиггернал отлично знал, что это не поможет. Конечно, многие считают, что рок-музыканты только и делают, что непрерывно пьют, колются, нюхают любую дрянь, только бы посильнее заторчать. Только те, кто поступает так, слишком рано заканчивают свою жизнь. Что-то есть в том, чтобы ярко вспыхнуть и быстро угаснуть, но Вилли всю жизнь считал, что это не для него.
Шар межсвязи неровно запульсировал, разбросав по всей комнате оранжевые всполохи. Зазвучала резкая трель.
- Вас вызывают, сударь Тиггернал, - услужливо сообщил шар.
Мысленно проклиная всех на свете, Вилли в очередной раз откинул тяжелое одеяло и в одних трусах подошел к столу. Ладонь привычно нащупала горлышко бутылки… нет, досадливо сообразил он, не то, не то… ладонь легла на шар.
- Да? – хрипло каркнул он – и не узнал собственного голоса.
А ведь, с горечью подумал Тиггернал, я умею петь. По крайней мере, недавно умел. Послушать меня приходили тысячи людей, но слышали бы они меня сейчас – наверняка, разбежались бы в испуге, затыкая уши.
- Вилли? – в шаре всколыхнулась взвесь из крошечных зеленых, белых, оранжевых пузырьков. Покружившись мгновение, они сложились в картинку рыжекудрой Аглариэли, одетой в простое платье. Лицо ее было бледным, словно она не спала несколько суток.
- Привет, - сказал он голосом давно неремонтировавшегося механизма из фантастического фильма.
- Привет, - отозвалась Аглариэль. – Это я виновата.
- Ты? Почему? – переспросил Тиггернал.
- Я не должна была уезжать. Или должна была вернуться как можно быстрее. Или настоять на том, чтобы Далия не выступала с вами. Или заставить Реддера перед началом тура объявить, что вместо меня будет играть другая девушка. Или сделать еще что-нибудь.
- Брось, - устало посоветовал ей Вилли. – Если рассуждать так, виноват любой из нас. Тилла вот проклинает себя за то, что ему пришла в голову найти не просто новую клавишницу, но девушку, которая была бы похожа на тебя. Хъяльти вырывает клочья из бороды потому, что не смог в одиночку справиться с десятком опытных головорезов и отбить у них Далию. Макс… Там вообще все плохо, Аглариэль. Он почти не разговаривает. Молчит. Ты представляешь нашего Макса молчащим? Ну, со Смогом все ясно, он просто окончательно ушел в себя и закрыл все двери, через которые мир мог бы его потревожить. А я…
Он замолчал. А я… Действительно, что я?
- А я, - продолжил Вилли, - лежу. Немного пью. Закрыл в комнате окна и никого не хочу видеть. Ничего не хочу видеть. Мне весь мир отвратителен.
- Понятно, - после недолгой паузы сказала Аглариэль. – Вилли, тут такое дело. Мне очень нужна твоя помощь.
Тиггернал сухо рассмеялся.
- Помощь? Как я могу помочь? Чем? Аглариэль, ты понимаешь, в последний момент они наверняка поняли, что ошиблись. Что Далия – это не ты. Ну нельзя перепутать человека с эльфом! Макс рассказывал, что они убили ее не сразу. Обездвижили чарами, а потом, когда она упала, стояли над ней. Смеялись. Кто-то пнул ее. Представляешь – беззащитную женщину, которая лежит на земле и не может двигаться.
