С утра оркестр был занят своей обычной работой. После часовой подготовки, когда каждый музыкант «разыгрывался» по своей собственной методике, Юра-архивариус по указанию дирижёра раздал каждому по пачке нот, и началась совместная репетиция. На этот раз дирижёр решил, что нам пора вспомнить классические произведения, так как примитивные военные марши сидели уже в печёнках.
Я, имея теперь фирменную флейту, не чувствовал себя бедным родственником и играл на равных со всеми.
— Как всё-таки флейта украшает оркестр! — лучезарно улыбаясь, заявил Василий Иванович Ключный, обнимая свой баритон. — Шурик, и как у тебя хватает дыхалки? Ведь половина воздуха мимо летит! Не то что у нас — всё через мундштук, без потерь.
Да, это действительно так. Люди, слабо разбирающиеся в музыке и особенно в духовых инструментах, всегда попадают впросак, когда их спрашивают: на каком инструменте легче играть — на огромной тубе или на малюсенькой флейте-пикколо? Абсолютно все говорят, что, конечно же, на тубе труднее: «А что эта маленькая дудочка — и ребёнок сможет!» На самом деле как раз наоборот. Именно потому, что, как сказал Василий Иванович, большая часть воздуха уходит мимо инструмента, а если учесть, что партии флейты ещё и чрезвычайно сложны в техническом смысле, то частенько после репетиции перед глазами плавают «звёзды».
— Зато мне носить флейту легче! — отшучиваюсь я.
Во время репетиции, та часть моего мозга, которая не участвует в чтении нот, занята размышлением над новыми песнями, которые следует подкинуть группе.
Сегодня после обеда нужно будет попробовать самому спеть «Мадонну». Песня понравилась всем и выбрасывать её из репертуара из-за отсутствия Малова не стоит. А значит петь мне. У Виталия и Алексея голоса для неё слишком высокие. А у меня с каждым днём диапазон расширяется. Я пытаюсь это скрыть, но удаётся это уже с трудом. Вообще разворачивание моих творческих возможностей идёт по всем направлениям: на органе я играю мелодии почти любой сложности, а импровизации даются легко и непринужденно. На гитаре, несмотря на то, что беру я её изредка и то, стараюсь, чтобы никого не было рядом, уровень мой далеко превзошёл Виталия. Все басовые партии пишу для Жеки конечно тоже я и я же ему показываю как их лучше сыграть. Серёга под моим чутким руководством значительно улучшил свою технику игры на ударных. Теперь он может не просто играть простенький ритм, но и сыграть приличное соло. Хотя, конечно до Майкла Портнова нашему Серёги далеко, как до звёзд! В принципе я могу заменить всю группу и к примеру, записывать альбом один, играя по очереди на всех инструментах. Но пока в этом нет необходимости, да и возможности. А дальше — будет видно.
После обеда, когда в студии остались одни участники рок- группы, мы стали расставлять аппаратуру, готовясь заняться любимым делом. Но тут распахнулась дверь и ввалился Вася Онопко:
— Здрачивайте! — обычная Васина хохма: вроде и здоровается, и в то же время слышится что-то неприличное.
— Вася, ты не заблудился? — Виталий, на правах почти дембеля, позволял себе говорить с молодым Василием на «ты».
— Ага, заблудился! — с готовностью поддержал шутливый тон Онопко. — Сейчас мы все будем блудить по территории полка. С автоматами!
— Что?! — мы застыли, как поражённые столбняком. Конечно, мы знали, что со дня на день должны начаться плановые зимние учения, и всё равно эта новость была как ножом по тарелке!
— Скажи, что ты пошутил — и я всё прощу! — простонал Серёга Сараев.
— Что, учения? — наконец произнёс ненавистное слово Виталий.
— Ага! Будь готов — всегда готов! — дурашливо козырнул Вася, сдвинув шапку набекрень.
— Да твою же маму! — в сердцах простонал Лёха Брусков.
А что тогда говорить мне? Я уже прикидывал, что завтра постараюсь вырваться после обеда к Габриэль...
В «предбаннике» студии послышались голоса, и сверхсрочники, уже в полевой форме, повалили в зал.
— Виталий, быстро убрали аппаратуру! — с порога отдал распоряжение старшина. — Идём получаем оружие и —на развод. Заступаем в караул!
Пришла беда, которую ждали...
Мы быстренько растащили аппаратуру и инструменты по своим местам и в сопровождении старшины оркестра отправились в оружейку, получать личное оружие, каски и патроны. Ох и не нравятся мне эти «инструменты» для убийства!
Ровно в 19:00 мы стояли на плацу, где проходил развод караулов. Дежурным по части заступал наш дирижёр, как единственный офицер, остающийся в полку, поэтому развод прошёл быстро и без обычных придирок ко внешнему виду или знанию устава караульной службы. Даже если кто и подзабыл, то впереди много времени в караулке, успеем вспомнить.
Караульное помещение занимало целое крыло большого здания, в котором располагалась мотострелковая рота. Мы затащили туда ящики с патронами и свою амуницию. Принимали караулку быстро, так как дежурившая рота должна была в быстром темпе готовиться к выезду на полигон. Мы поэтому особенно не придирались.
— Первая смена, выходи строится! — отдал команду Геннадий Николаевич Конюшков. На эти учения ему повезло и он вытянул по жребию должность разводящего. Конечно, в обычных подразделениях так не делается, но оркестр — это зона демократии. Здесь никто на звания не обращает внимание, за исключением, конечно дирижёра и старшины. Все же остальные оцениваются исключительно по их статусу музыканта. Если у тебя высокий уровень исполнительского мастерства, то и оценивают тебя соответственно, даже если ты срочник. А если лабух уровня похоронного оркестра, то даже если тебе дадут звание прапорщика и поставят во главе оркестра, ни уважения, ни авторитета тебе это не добавит. Кстати, так и произойдет в будущем, когда на замену прапорщику Слатвинскому приедет какой-то хмырь из Ленинграда, но в звании прапорщика. Его старшинство развалит оркестр за считанные недели.
Первая смена караула потопала на улицу, и я — в их числе. Хоть тут повезло: когда придём со смены, в караульном помещении уже всё будет налажено и расставлено по своим местам.
Во дворе мы выстроились в шеренгу и Конюшков зачитал расписание постов. Мне достался парк боевых машин.
— Налево! За мной, шагом марш! — скомандовал Геннадий Николаевич и повёл нас по постам, вместе со старым разводящим, который должен был забрать своих часовых.
Парк боевых машин находился в центре гарнизона и был огорожен своим собственным забором с металлическими воротами.
Дежурный по парку сдал нам под охрану всю территорию и отбыл со своим нарядом.
В общем-то, пока охранять было нечего, так как парк буквально кишел танкистами, водителями автомобилей и их командирами. Все боксы были открыты и боевая техника, высунувшись из них, застыла в ожидании приказа выдвигаться. И он не заставил себя ждать. Один из танков хрюкнул, выплюнул целое облако сизого дыма и от него, как от зажигалки, столбы дыма стали подниматься от всех остальных, стоящих в шеренге. Я почти прижался к дверям какого-то закрытого на огромный замок помещения, чтобы не попасть под гусеницы «адских водителей» и стал наблюдать. Первый танк, стоящий на правом фланге, резко дернулся и прямо прыгнул вперёд. Шустро развернулся и грохоча гусеницами по древней брусчатке, покатил на выход. Распахнутые ворота парка делались с большим запасом по ширине и в них вполне могли проехать два танка рядом. При условии, что их водители имеют хотя бы минимальные навыки вождения. Первым шёл танк командира батальона, у которого, по идее был лучший водитель батальона. Чтобы показать класс вождения молодым водителям-салагам, только что пришедшим из учебки, водитель-ас, не снижая скорости проскочил ворота и сразу же сделал эффектный разворот, чтобы выехать на дорогу, ведущую к выезду из полка. Правда эффект был слегка подпорчен тем, что корма танка, не полностью вышедшая из парка, своротила левую стойку ворот, вместе с монументальной каменной башенкой, на которой они и висели. Зато следующим за ним танкам проезжать было гораздо легче.
— Да уж, от таких асов нужно держаться подальше... — сказал я сам себе и стал следить за выходом техники ещё внимательнее.
Мои первые два часа пролетели быстро, потому что скучать не приходилось. С техникой, покидающей полк происходили разные забавные и не очень приключения. «Как они вообще добираются до места?» — удивлялся я. — «А ведь впереди ещё сами учения и возвращение! Теперь понятно, почему практически ни одни учения не обходятся без потерь. При чём, не только техники, но, иногда и личного состава.»
Наконец, сквозь развороченные ворота, показалась жидкая цепочка часовых под водительством Конюшкова.
Смена...
Я уже собрался было прокричать по уставу: «Стой, кто идёт?», но меня опередил Вася Онопко — идущий первым в цепи, а значит, менять меня будет он.
— Шурик, ну тебя и на минуту оставить нельзя! Уже сломал целый парк боевых машин! — закричал он.
Все, топающие за ним, заржали, включая разводящего.
— Зато вам будет чем заняться на посту — можете складывать кирпичики и стишки читать:
Камень на камень,
Кирпич на кирпич.
Умер наш Ленин —
Владимир Ильич.
— Шурик, поосторожнее с такими шутками! — проворчал Конюшков.
— А это и не шутки! Умер же! — ответил я. — И ворота восстанавливать надо.
— Ленин и теперь живее всех живых! — продекламировал с пафосом неугомонный Вася.
— Иди уже на пост! — подтолкнул его Конюшков.
— Как это?! — возмутился Вася. — А где вот это вот всё: «Стой! Лежать! Ползи, а то стреляю!»
— Ой, балабол... — вздохнул Конюшков. — Шурик, пошли.
— А! Я ещё вспомнил! — прокричал Вася нам вслед. — Это как его?.. Хэнде хох! Во!
Мы прошлись по всем постам и сменили часовых.
В караулке обнаружился уже налаженный быт. Кто-то даже притащил из студии наши нарды. Эта игра пользовалась просто сумасшедшим успехом у всех музыкантов. Я-то её увидел впервые как раз в оркестре, но все сверхсрочники были просто помешаны на ней и могли играть непрерывно часами напролёт. Смена, которая должна была спать, вся была здесь, за столом и наблюдала баталию между Студниковым и Ключным.
— А почему не спим? — спросил заходя в караулку Конюшков.
— Да не успели ещё устать, — отмахнулся Студников. — Вася, ходи!
Ключный бросил кости.
Мы, сменившиеся с поста, обязаны были бодрствовать, не покидая караульного помещения. Меня нарды совсем не интересовали и я, выбрав уголок подальше от игроков и болельщиков, попытался поразмышлять о дальнейших своих действиях.
Что мы имеем? Всю ближайшую неделю с хвостиком, мы топчем брусчатку полка в качестве часовых. Всё остальное время сидим как арестанты в караулке. Чем можно заняться? По уставу — ничем! Даже читать ты мог только устав караульной службы и больше ни одной посторонней буквы! Хотя, скорее всего, на это наше оркестровое начальство посмотрит сквозь пальцы. А вот что насчёт гитары, например? Я бы посочинял чего-нибудь.... Нужно будет спросить у старшины. А чем заняться в данный момент? Можно повспоминать музыку и тексты хороших вещей, которые потом, по выходу из заточения, мы и разучим с группой.
В голове сама собой зазвучала прекрасная мелодия. Что это?
I wish you were here…
Don’t you know, the snow is falling…
Женский, нежный голос возник на фоне гитарных аккордов.
Ну да, Ричи Блэкмор и его жена…
И я сразу вспомнил Габи. Волна нежности поднялась откуда-то из глубин души и затопила всего меня.
Господи, какое же чудо ты мне подарил! Как его сохранить, не потерять — как в прошлый раз?..
Как она там без меня, моё солнышко?
Я, конечно, предупредил её: если вдруг пропаду — значит, начались учения, и выбраться из полка я не смогу.
Выдал, так сказать, страшную военную тайну!
Но ей от этого не легче… как и мне.
— Шурик, ты где? — Жека помахал перед лицом ладонью. — Всё о своей Габриэль мечтаешь?
— Мечтаю, Жека, угадал... — вздохнул я.
— Так ты ж к ней только вчера бегал! — улыбается земляк.
— Именно, что вчера! Это же чёртова уйма времени прошла! — негодую я. — Ладно, садись рядом. Чего хотел?
— Да я вот про Малова думаю, — сказал Женька присаживаясь на свободный край длиной скамьи. — Чего это его так быстро от нас перевели?
— А ты что ли жалеешь? — удивился я. — Вот уж зря! Как говорят у нас в Чечне: «Малика бричка дац, лошадка — исключительно дик ду!»
— Как, как ты сказал? — засмеялся Жека. — Это что значит?
— Это, скажем так, вульгарный чеченский язык. Малика — это популярное женское имя. «Бричка» — телега или воз. «Дац» — нет, то есть чего-то нет. А «дик ду» — очень хорошо. Получается перевод русской поговорки. Думаю, ты уже сам понял какой.
— Малика бричка дац, — повторил Жека и, просияв, выдал: — Аа, понял! Баба с возу — кобыле легче! Лошадка — исключительно дик ду! Ой, не могу!
И чуть не упал от смеха.
— О, молодые веселятся, — оглянулся на нас Студников. — Над чем ржём? Поделитесь, мы тоже хотим.
— Мы о своём, о личном, — подмигнул я Женьке. — Вам, старикам, не интересно, будет!
— Вона как! — протянул Студников. — Ну и молодежь пошла...
— А кто теперь вместо Малова петь будет? - вернулся Женька к волновавшей его теме.
— А, так вот ты почему о Малове спрашивал. — понял я. — Да это не проблема. Я и буду, тем более, что певец из него ну очень средний. Для ресторана пойдет, но не более.
— А нам надо более? — удивился Женя.
— Конечно! Тебя что, ресторанный уровень устраивает?
— Так, а мы больше нигде и не играем. Почти... — пожал плечами Жека.
— Ну как же нигде? — не согласился я. — А школа, а Югендпалас?
— Так это разовые мероприятия, — отмахнулся Женька. — У немцев теперь юбилея долго не будет, а если в школу и позовут, то только на следующее Рождество. Так что остаётся только ресторан в ГДО.
— Значит мы должны сделать так, чтобы позвали! — со значением сказал я. — Чтобы звали отовсюду. О нас народ уже знает. И по радио сказали, и в газете написали.
— Да, фотка шикарная получилось! — согласился Жека. — Жаль меня там почти не видно, послал бы домой.
— Пошлёшь, — успокоил я его. — Фотограф же обещал всем фотки сделать. И каждого в отдельности и всей группы вместе. Поэтому мы сейчас не должны останавливаться и ещё несколько хитов выдать!
— Ну, это по твоей части, мы тут тебе не помощники.
— Здрасти, не помощники! — возмутился я. — Я что, один играю? От нас всех зависит, как группа будет звучать и какой сложности музыку мы сможем исполнять.
— Ну, это да. — без особого энтузиазма согласился Женька. Играл он уже более-менее, но совсем не супер.
— Жека, ты бас из рук не должен выпускать. Как говорит Чихрадзе — пока кровь из носа не пойдёт. И из пальцев, тоже, добавлю от себя. — сказал я ему и посмотрел на свои. Мои пальцы уже достаточно огрубели от занятий на гитаре, но всё ещё побаливали.
— А ты зачем на гитаре столько занимаешься? — Женька тоже смотрел на мои руки. — Тебе органа и флейты мало?
— Весной Виталя уйдёт на дембель, кто его заменит? — вопросом на вопрос ответил я. — Поэтому нам нужен органист, а я возьму гитару.
— Ну, может из весеннего призыва найдём кого-нибудь. — неуверенно сказал Женька.
— Весенних ждать не будем, попробуем поискать кого-нибудь из тех, кто сейчас должен прийти из учебок.
— Так они уже пришли! — обрадовал меня Жека, — Как раз перед учениями, чтобы сразу в деле проверить.
— Да? — удивился я. — А что ж я это дело пропустил?
Я, имея теперь фирменную флейту, не чувствовал себя бедным родственником и играл на равных со всеми.
— Как всё-таки флейта украшает оркестр! — лучезарно улыбаясь, заявил Василий Иванович Ключный, обнимая свой баритон. — Шурик, и как у тебя хватает дыхалки? Ведь половина воздуха мимо летит! Не то что у нас — всё через мундштук, без потерь.
Да, это действительно так. Люди, слабо разбирающиеся в музыке и особенно в духовых инструментах, всегда попадают впросак, когда их спрашивают: на каком инструменте легче играть — на огромной тубе или на малюсенькой флейте-пикколо? Абсолютно все говорят, что, конечно же, на тубе труднее: «А что эта маленькая дудочка — и ребёнок сможет!» На самом деле как раз наоборот. Именно потому, что, как сказал Василий Иванович, большая часть воздуха уходит мимо инструмента, а если учесть, что партии флейты ещё и чрезвычайно сложны в техническом смысле, то частенько после репетиции перед глазами плавают «звёзды».
— Зато мне носить флейту легче! — отшучиваюсь я.
Во время репетиции, та часть моего мозга, которая не участвует в чтении нот, занята размышлением над новыми песнями, которые следует подкинуть группе.
Сегодня после обеда нужно будет попробовать самому спеть «Мадонну». Песня понравилась всем и выбрасывать её из репертуара из-за отсутствия Малова не стоит. А значит петь мне. У Виталия и Алексея голоса для неё слишком высокие. А у меня с каждым днём диапазон расширяется. Я пытаюсь это скрыть, но удаётся это уже с трудом. Вообще разворачивание моих творческих возможностей идёт по всем направлениям: на органе я играю мелодии почти любой сложности, а импровизации даются легко и непринужденно. На гитаре, несмотря на то, что беру я её изредка и то, стараюсь, чтобы никого не было рядом, уровень мой далеко превзошёл Виталия. Все басовые партии пишу для Жеки конечно тоже я и я же ему показываю как их лучше сыграть. Серёга под моим чутким руководством значительно улучшил свою технику игры на ударных. Теперь он может не просто играть простенький ритм, но и сыграть приличное соло. Хотя, конечно до Майкла Портнова нашему Серёги далеко, как до звёзд! В принципе я могу заменить всю группу и к примеру, записывать альбом один, играя по очереди на всех инструментах. Но пока в этом нет необходимости, да и возможности. А дальше — будет видно.
После обеда, когда в студии остались одни участники рок- группы, мы стали расставлять аппаратуру, готовясь заняться любимым делом. Но тут распахнулась дверь и ввалился Вася Онопко:
— Здрачивайте! — обычная Васина хохма: вроде и здоровается, и в то же время слышится что-то неприличное.
— Вася, ты не заблудился? — Виталий, на правах почти дембеля, позволял себе говорить с молодым Василием на «ты».
— Ага, заблудился! — с готовностью поддержал шутливый тон Онопко. — Сейчас мы все будем блудить по территории полка. С автоматами!
— Что?! — мы застыли, как поражённые столбняком. Конечно, мы знали, что со дня на день должны начаться плановые зимние учения, и всё равно эта новость была как ножом по тарелке!
— Скажи, что ты пошутил — и я всё прощу! — простонал Серёга Сараев.
— Что, учения? — наконец произнёс ненавистное слово Виталий.
— Ага! Будь готов — всегда готов! — дурашливо козырнул Вася, сдвинув шапку набекрень.
— Да твою же маму! — в сердцах простонал Лёха Брусков.
А что тогда говорить мне? Я уже прикидывал, что завтра постараюсь вырваться после обеда к Габриэль...
В «предбаннике» студии послышались голоса, и сверхсрочники, уже в полевой форме, повалили в зал.
— Виталий, быстро убрали аппаратуру! — с порога отдал распоряжение старшина. — Идём получаем оружие и —на развод. Заступаем в караул!
Пришла беда, которую ждали...
Мы быстренько растащили аппаратуру и инструменты по своим местам и в сопровождении старшины оркестра отправились в оружейку, получать личное оружие, каски и патроны. Ох и не нравятся мне эти «инструменты» для убийства!
Ровно в 19:00 мы стояли на плацу, где проходил развод караулов. Дежурным по части заступал наш дирижёр, как единственный офицер, остающийся в полку, поэтому развод прошёл быстро и без обычных придирок ко внешнему виду или знанию устава караульной службы. Даже если кто и подзабыл, то впереди много времени в караулке, успеем вспомнить.
Караульное помещение занимало целое крыло большого здания, в котором располагалась мотострелковая рота. Мы затащили туда ящики с патронами и свою амуницию. Принимали караулку быстро, так как дежурившая рота должна была в быстром темпе готовиться к выезду на полигон. Мы поэтому особенно не придирались.
— Первая смена, выходи строится! — отдал команду Геннадий Николаевич Конюшков. На эти учения ему повезло и он вытянул по жребию должность разводящего. Конечно, в обычных подразделениях так не делается, но оркестр — это зона демократии. Здесь никто на звания не обращает внимание, за исключением, конечно дирижёра и старшины. Все же остальные оцениваются исключительно по их статусу музыканта. Если у тебя высокий уровень исполнительского мастерства, то и оценивают тебя соответственно, даже если ты срочник. А если лабух уровня похоронного оркестра, то даже если тебе дадут звание прапорщика и поставят во главе оркестра, ни уважения, ни авторитета тебе это не добавит. Кстати, так и произойдет в будущем, когда на замену прапорщику Слатвинскому приедет какой-то хмырь из Ленинграда, но в звании прапорщика. Его старшинство развалит оркестр за считанные недели.
Первая смена караула потопала на улицу, и я — в их числе. Хоть тут повезло: когда придём со смены, в караульном помещении уже всё будет налажено и расставлено по своим местам.
Во дворе мы выстроились в шеренгу и Конюшков зачитал расписание постов. Мне достался парк боевых машин.
— Налево! За мной, шагом марш! — скомандовал Геннадий Николаевич и повёл нас по постам, вместе со старым разводящим, который должен был забрать своих часовых.
Парк боевых машин находился в центре гарнизона и был огорожен своим собственным забором с металлическими воротами.
Дежурный по парку сдал нам под охрану всю территорию и отбыл со своим нарядом.
В общем-то, пока охранять было нечего, так как парк буквально кишел танкистами, водителями автомобилей и их командирами. Все боксы были открыты и боевая техника, высунувшись из них, застыла в ожидании приказа выдвигаться. И он не заставил себя ждать. Один из танков хрюкнул, выплюнул целое облако сизого дыма и от него, как от зажигалки, столбы дыма стали подниматься от всех остальных, стоящих в шеренге. Я почти прижался к дверям какого-то закрытого на огромный замок помещения, чтобы не попасть под гусеницы «адских водителей» и стал наблюдать. Первый танк, стоящий на правом фланге, резко дернулся и прямо прыгнул вперёд. Шустро развернулся и грохоча гусеницами по древней брусчатке, покатил на выход. Распахнутые ворота парка делались с большим запасом по ширине и в них вполне могли проехать два танка рядом. При условии, что их водители имеют хотя бы минимальные навыки вождения. Первым шёл танк командира батальона, у которого, по идее был лучший водитель батальона. Чтобы показать класс вождения молодым водителям-салагам, только что пришедшим из учебки, водитель-ас, не снижая скорости проскочил ворота и сразу же сделал эффектный разворот, чтобы выехать на дорогу, ведущую к выезду из полка. Правда эффект был слегка подпорчен тем, что корма танка, не полностью вышедшая из парка, своротила левую стойку ворот, вместе с монументальной каменной башенкой, на которой они и висели. Зато следующим за ним танкам проезжать было гораздо легче.
— Да уж, от таких асов нужно держаться подальше... — сказал я сам себе и стал следить за выходом техники ещё внимательнее.
Мои первые два часа пролетели быстро, потому что скучать не приходилось. С техникой, покидающей полк происходили разные забавные и не очень приключения. «Как они вообще добираются до места?» — удивлялся я. — «А ведь впереди ещё сами учения и возвращение! Теперь понятно, почему практически ни одни учения не обходятся без потерь. При чём, не только техники, но, иногда и личного состава.»
Наконец, сквозь развороченные ворота, показалась жидкая цепочка часовых под водительством Конюшкова.
Смена...
Я уже собрался было прокричать по уставу: «Стой, кто идёт?», но меня опередил Вася Онопко — идущий первым в цепи, а значит, менять меня будет он.
— Шурик, ну тебя и на минуту оставить нельзя! Уже сломал целый парк боевых машин! — закричал он.
Все, топающие за ним, заржали, включая разводящего.
— Зато вам будет чем заняться на посту — можете складывать кирпичики и стишки читать:
Камень на камень,
Кирпич на кирпич.
Умер наш Ленин —
Владимир Ильич.
— Шурик, поосторожнее с такими шутками! — проворчал Конюшков.
— А это и не шутки! Умер же! — ответил я. — И ворота восстанавливать надо.
— Ленин и теперь живее всех живых! — продекламировал с пафосом неугомонный Вася.
— Иди уже на пост! — подтолкнул его Конюшков.
— Как это?! — возмутился Вася. — А где вот это вот всё: «Стой! Лежать! Ползи, а то стреляю!»
— Ой, балабол... — вздохнул Конюшков. — Шурик, пошли.
— А! Я ещё вспомнил! — прокричал Вася нам вслед. — Это как его?.. Хэнде хох! Во!
Мы прошлись по всем постам и сменили часовых.
В караулке обнаружился уже налаженный быт. Кто-то даже притащил из студии наши нарды. Эта игра пользовалась просто сумасшедшим успехом у всех музыкантов. Я-то её увидел впервые как раз в оркестре, но все сверхсрочники были просто помешаны на ней и могли играть непрерывно часами напролёт. Смена, которая должна была спать, вся была здесь, за столом и наблюдала баталию между Студниковым и Ключным.
— А почему не спим? — спросил заходя в караулку Конюшков.
— Да не успели ещё устать, — отмахнулся Студников. — Вася, ходи!
Ключный бросил кости.
Мы, сменившиеся с поста, обязаны были бодрствовать, не покидая караульного помещения. Меня нарды совсем не интересовали и я, выбрав уголок подальше от игроков и болельщиков, попытался поразмышлять о дальнейших своих действиях.
Что мы имеем? Всю ближайшую неделю с хвостиком, мы топчем брусчатку полка в качестве часовых. Всё остальное время сидим как арестанты в караулке. Чем можно заняться? По уставу — ничем! Даже читать ты мог только устав караульной службы и больше ни одной посторонней буквы! Хотя, скорее всего, на это наше оркестровое начальство посмотрит сквозь пальцы. А вот что насчёт гитары, например? Я бы посочинял чего-нибудь.... Нужно будет спросить у старшины. А чем заняться в данный момент? Можно повспоминать музыку и тексты хороших вещей, которые потом, по выходу из заточения, мы и разучим с группой.
В голове сама собой зазвучала прекрасная мелодия. Что это?
I wish you were here…
Don’t you know, the snow is falling…
Женский, нежный голос возник на фоне гитарных аккордов.
Ну да, Ричи Блэкмор и его жена…
И я сразу вспомнил Габи. Волна нежности поднялась откуда-то из глубин души и затопила всего меня.
Господи, какое же чудо ты мне подарил! Как его сохранить, не потерять — как в прошлый раз?..
Как она там без меня, моё солнышко?
Я, конечно, предупредил её: если вдруг пропаду — значит, начались учения, и выбраться из полка я не смогу.
Выдал, так сказать, страшную военную тайну!
Но ей от этого не легче… как и мне.
— Шурик, ты где? — Жека помахал перед лицом ладонью. — Всё о своей Габриэль мечтаешь?
— Мечтаю, Жека, угадал... — вздохнул я.
— Так ты ж к ней только вчера бегал! — улыбается земляк.
— Именно, что вчера! Это же чёртова уйма времени прошла! — негодую я. — Ладно, садись рядом. Чего хотел?
— Да я вот про Малова думаю, — сказал Женька присаживаясь на свободный край длиной скамьи. — Чего это его так быстро от нас перевели?
— А ты что ли жалеешь? — удивился я. — Вот уж зря! Как говорят у нас в Чечне: «Малика бричка дац, лошадка — исключительно дик ду!»
— Как, как ты сказал? — засмеялся Жека. — Это что значит?
— Это, скажем так, вульгарный чеченский язык. Малика — это популярное женское имя. «Бричка» — телега или воз. «Дац» — нет, то есть чего-то нет. А «дик ду» — очень хорошо. Получается перевод русской поговорки. Думаю, ты уже сам понял какой.
— Малика бричка дац, — повторил Жека и, просияв, выдал: — Аа, понял! Баба с возу — кобыле легче! Лошадка — исключительно дик ду! Ой, не могу!
И чуть не упал от смеха.
— О, молодые веселятся, — оглянулся на нас Студников. — Над чем ржём? Поделитесь, мы тоже хотим.
— Мы о своём, о личном, — подмигнул я Женьке. — Вам, старикам, не интересно, будет!
— Вона как! — протянул Студников. — Ну и молодежь пошла...
— А кто теперь вместо Малова петь будет? - вернулся Женька к волновавшей его теме.
— А, так вот ты почему о Малове спрашивал. — понял я. — Да это не проблема. Я и буду, тем более, что певец из него ну очень средний. Для ресторана пойдет, но не более.
— А нам надо более? — удивился Женя.
— Конечно! Тебя что, ресторанный уровень устраивает?
— Так, а мы больше нигде и не играем. Почти... — пожал плечами Жека.
— Ну как же нигде? — не согласился я. — А школа, а Югендпалас?
— Так это разовые мероприятия, — отмахнулся Женька. — У немцев теперь юбилея долго не будет, а если в школу и позовут, то только на следующее Рождество. Так что остаётся только ресторан в ГДО.
— Значит мы должны сделать так, чтобы позвали! — со значением сказал я. — Чтобы звали отовсюду. О нас народ уже знает. И по радио сказали, и в газете написали.
— Да, фотка шикарная получилось! — согласился Жека. — Жаль меня там почти не видно, послал бы домой.
— Пошлёшь, — успокоил я его. — Фотограф же обещал всем фотки сделать. И каждого в отдельности и всей группы вместе. Поэтому мы сейчас не должны останавливаться и ещё несколько хитов выдать!
— Ну, это по твоей части, мы тут тебе не помощники.
— Здрасти, не помощники! — возмутился я. — Я что, один играю? От нас всех зависит, как группа будет звучать и какой сложности музыку мы сможем исполнять.
— Ну, это да. — без особого энтузиазма согласился Женька. Играл он уже более-менее, но совсем не супер.
— Жека, ты бас из рук не должен выпускать. Как говорит Чихрадзе — пока кровь из носа не пойдёт. И из пальцев, тоже, добавлю от себя. — сказал я ему и посмотрел на свои. Мои пальцы уже достаточно огрубели от занятий на гитаре, но всё ещё побаливали.
— А ты зачем на гитаре столько занимаешься? — Женька тоже смотрел на мои руки. — Тебе органа и флейты мало?
— Весной Виталя уйдёт на дембель, кто его заменит? — вопросом на вопрос ответил я. — Поэтому нам нужен органист, а я возьму гитару.
— Ну, может из весеннего призыва найдём кого-нибудь. — неуверенно сказал Женька.
— Весенних ждать не будем, попробуем поискать кого-нибудь из тех, кто сейчас должен прийти из учебок.
— Так они уже пришли! — обрадовал меня Жека, — Как раз перед учениями, чтобы сразу в деле проверить.
— Да? — удивился я. — А что ж я это дело пропустил?
