Архип бесшумно вспрыгнул на кровать, потоптался, устраиваясь, и ткнулся влажным носом в мою руку. Я погладила кота – его шёрстка была тёплой, мягкой, совершенно реальной, такой, как всегда. Кот замурлыкал, и от этого ровного, густого звука на душе стало немного спокойнее.
— Архипушка, — прошептала я в темноту. — Ты кто? Хранитель мой? Или просто... призрак… тень?
Кот не ответил, только замурлыкал громче. Я вздохнула и закрыла глаза. Однако сонливость, как это часто бывает, внезапно пропала. Захотелось в туалет. Я помнила, что видела в шкафу Анны стеганый халатик. Встала и надела его поверх рубашки. Пришлось снова зажечь лампу.
И вода… воды в графине тоже не было. Мое тело привыкло пить по два литра чистой воды в день, а Анна была явно обезвожена.
Почему я так решила? Это чувство было мне хорошо знакомо. Я сама прежде не уделяла особого внимания питьевому режиму, плохо себя чувствовала и относила это на счет возраста. Пока одна очень грамотная врач-терапевт в поликлинике не устроила мне выволочку. Я начала пить воду по графику и почувствовала себя гораздо лучше. И теперь собиралась немного помочь телу Анны. Оттого и часто бегала к заветной будочке во дворе – первое время организм промывал всё что только мог.
Архип куда-то испарился: вниз спустился со мной, а на задний двор не вышел. Ну и ладно, его все равно никто не видит, значит, не обидят. Вернувшись со двора, я обыскала гостиную, но не нашла полного графина. Тогда я отправилась на кухню, вспомнив, что члены семьи пили какую-то особую воду из источника. Но когда вошла в кухню, то остолбенела от невероятной картины…
Верочка сидела за грубым деревянным столом, прижимая ладони к яркой глиняной кружке. Лицо её разрумянилось, глаза уже не казались такими запавшими, как днём. Маняша хлопотала у плиты – помешивала что-то в чугунке длинной деревянной ложкой.
Они обе замерли неподвижно, увидев меня.
И уставились туда, куда был устремлён мой взгляд – на пол. Там стояло несколько мисок с молоком. Архип, свернувшись пушистым клубком, деловито лакал из ближней, изредка поглядывая на меня жёлтым глазом.
Но не это заставило меня застыть.
Рядом с блюдцами, вплотную к Архипу, жадно пили молоко тени. Штук десять, не меньше. Они были похожи на те, что шарахались от ладана в молельне. Но некоторые отличия всё же имелись – среди них не было «палочек».
Одни по очертаниям напоминали кошек, гибких, с текучими силуэтами и острыми ушками. Другие были похожи на колючие комочки – точь-в-точь ёжики. Третьи тянулись к молоку длинными, гибкими телами – то ли ласки, то ли куницы, то ли хорьки. А были и вовсе бесформенные – просто клочки тьмы, которые пульсировали и переливались, втягивая в себя молоко невидимыми ртами.
Одна из теней-ласок попыталась подобраться поближе к Архипу, проскользнуть между ним и комком черноты с длинным ртом-трубочкой. Кот даже не повернул головы – только коротко, зло зашипел, и тень шарахнулась прочь, откатилась тёмным клубком к самым дверцам печи. Но угощение манило – через минуту она уже подбиралась с другой стороны, осторожно, бочком, стараясь не попадаться коту на глаза.
Архип лакал молоко с королевским спокойствием, словно так и надо.
Я смотрела, как молоко в блюдцах убывает. Быстро. Слишком быстро. Можно было сделать вид, что я не заметила ни теней, ни Архипа, но было уже поздно. Слишком сильно я вытаращилась. Да и уровень молока опускался прямо на глазах – тени пили жадно, торопливо, будто боялись, что их сейчас прогонят. Вот тебе и сходила попить водички.
Маняша перестала помешивать в чугунке. Ложка застыла в её руке на полпути. Верочка не донесла кружку до губ.
Они смотрели на меня. Они знали, что я это вижу.
А я-то! Всё лезла к Архипу с расспросами, чтобы выяснить, призрак он или нет, а еды нормальной для котика раздобыть не удосужилась. Зато это сделали другие люди.
Я растерянно переводила взгляд с блюдечек на Верочку, с Верочки на Маняшу и обратно на пол. Слова вырвались сами собой, прежде чем я успела их обдумать:
– А у вас, я вижу, чаепитие... и молокопитие.
Первой опомнилась Верочка.
Она медленно поднялась из-за стола, шагнула к Маняше и спокойно, твёрдо положила руку ей на плечо. Служанка вздрогнула, лицо её пошло красными пятнами, глаза заметались – по сторонам, на пол, в потолок, только бы не на меня. Руки затряслись, ложка выскользнула и с гулким стуком покатилась по половицам.
– Всё хорошо, не бойся. Анна Львовна нас не выдаст, – тихо, но внятно сказала Верочка, чуть сжав плечо Маняши. И повернулась ко мне.
– Не выдам, – подтвердила я. – За кота отдельное спасибо.
– Хороший котик, – шмыгнула носом Маняша, явно приходя в себя. – Духов зверь.
– Анна Львовна, присаживайтесь, – сказала Верочка обыденно, будто ничего не происходило. Будто на полу не творилось невесть что. – Я как раз ромашковый чай заварила. Чёрный на ночь вреден – всю ночь промаетесь, не заснёте потом.
Я завороженно кивнула. Тени всё так же жадно тыкались в блюдца, перетекали, толкались, отпихивали друг друга. Архип лакомился нехотя, больше из нежелания оставлять ценный продукт конкурентам.
Я опустилась на лавку, машинально запахивая полы стёганого халата. Передо мной появилась кружка – глиняная, с расписными боками, на которых медведь играл на балалайке и цвели невиданные цветы. Верочка налила в кружку золотистый настой из пузатого чайника. Пар пах мёдом и сухими травами.
Я поднесла кружку к губам и жадно припала к ней. Ароматная ромашка потекла по горлу, разливаясь внутри уютным теплом. Тени допивали остатки молока, а Архип довольно жмурился, явно наевшись.
– Я знаю, что вы сейчас голову ломаете, Анна Львовна, – тихо проговорила Верочка, глядя мне прямо в глаза. – Зачем мы небожьих тварей прикармливаем.
Я вздрогнула, но в душе обрадовалась: прямота лучше всяких словесных реверансов.
– Честно скажу, я в некотором недоумении, – призналась я, тоже начиная приходить в себя. – Но вы ведь мне расскажете, зачем?
– Лукавики – твари добрые, – раздался голос Маняши от плиты. Она уже не тряслась, не прятала глаза, а смотрела исподлобья, с некоторым вызовом. – Они ж не бесы-злыдни, от них хорониться нечего. Не съедят, здоровья не высосут. А если высосут, значит, с ними хозяева плохо обращаются. А нынче все забыли старую ворожбу. Магия у них... А я вот скажу: магия эта и есть старая ворожба. И уж кому в ней боле понимать, как ни нам, кто дом хранит.
Маняша снова отвернулась к плите, бормоча что-то про хозяйку, которая ни там, ни сям. Сама ворожит, а навьих на дух не переносит. Из темных углов гоняет. А если лукавика выгнать, на его место придет темный дух. Тут уж ладаном не поможешь.
– Лукавики? – переспросила я.
Верочка чуть заметно улыбнулась и отхлебнула из своей кружки.
– Сибирское словечко, – пояснила она негромко. – Местные его от каликов перехожих переняли, что с той стороны Урала приходят. Звучит как «лайтай», на древнем языке значит – «лукавый», «хитрый». А Маняша уж на свой лад переделала.
– Голодные они тут, – глухо объяснила Маняша, кивая на теней через плечо. – Духи это. Домашние. В хороших домах завсегда живут. Несытые, вишь... будто кудель кто в золе измарал, насквозь видно. А коли сытые, тоже серенькие, но пушистые, холеные. Лукавики по хозяйству помогают, от порчи дом хранят. В деревнях-то исстари так: ты их молочком, хлебушком – они тебе и порядок в доме, и скотина не хворает, и спится спокойно. Вроде как соседи невидимые. С человеком рядом живут, бок о бок. Только не всяк их видит.
– А вы, Анна Львовна, их видите, сейчас видите. А раньше не видели, – задумчиво продолжила Верочка, разглядывая меня с каким-то отстранённо-научным интересом. – Мне с вами поговорить надобно.
– Да, конечно, – быстро ответила я. – И спасибо вам.
Гувернантка удивлённо приподняла бровь.
– За столом, – пояснила я. – Вы мне помогли. С приборами, с этими... всеми штуками. Я же как дура себя чувствовала. Если б не вы...
Она слушала молча, и я договорила то, что вертелось на языке с самого ужина:
– Почему вы это сделали? Почему помогли мне?
Верочка бросила короткий взгляд на Маняшу. Та поняла его без слов – вытерла руки о полотняную тряпку, повязанную поверх фартука, и забормотала, ни к кому не обращаясь:
– Ох, пойду-ка я... там у меня... стирка замочена... забыла совсем...
Она вышла, притворив за собой дверь, и в кухне стало тихо. Только тени всё так же возились у блюдец да Архип довольно урчал, развалившись на полу и вылизывая шубку.
Верочка поставила кружку на стол и посмотрела мне прямо в глаза.
– Вы же не она, – сказала Верочка негромко, но очень твёрдо. – Вы не Анна Львовна, я же вижу. Вы другая. Кто вы?
_________________________________________
Для справки. Слово лайтай действительно существовало. Также в книге встретятся понятия "явь" и "навь".
Из трёх терминов только «навь» имеет подлинно древнее происхождение и означала в летописях «мертвеца» или «злого духа», особенно «заложного» покойника. «Явь» в исторических источниках всегда обозначала реальность, противопоставленную сну или мечте. «Правь» же как самостоятельное понятие в древних текстах отсутствует. Вся триада «Явь, Навь, Правь» в значении трёх миров стала широко известна лишь благодаря «Велесовой книге», которую учёные считают подделкой XX века. Тем не менее, в современной культуре и неоязычестве эта мифологическая система прочно закрепилась.
Продолжение следует…
— Архипушка, — прошептала я в темноту. — Ты кто? Хранитель мой? Или просто... призрак… тень?
Кот не ответил, только замурлыкал громче. Я вздохнула и закрыла глаза. Однако сонливость, как это часто бывает, внезапно пропала. Захотелось в туалет. Я помнила, что видела в шкафу Анны стеганый халатик. Встала и надела его поверх рубашки. Пришлось снова зажечь лампу.
И вода… воды в графине тоже не было. Мое тело привыкло пить по два литра чистой воды в день, а Анна была явно обезвожена.
Почему я так решила? Это чувство было мне хорошо знакомо. Я сама прежде не уделяла особого внимания питьевому режиму, плохо себя чувствовала и относила это на счет возраста. Пока одна очень грамотная врач-терапевт в поликлинике не устроила мне выволочку. Я начала пить воду по графику и почувствовала себя гораздо лучше. И теперь собиралась немного помочь телу Анны. Оттого и часто бегала к заветной будочке во дворе – первое время организм промывал всё что только мог.
Архип куда-то испарился: вниз спустился со мной, а на задний двор не вышел. Ну и ладно, его все равно никто не видит, значит, не обидят. Вернувшись со двора, я обыскала гостиную, но не нашла полного графина. Тогда я отправилась на кухню, вспомнив, что члены семьи пили какую-то особую воду из источника. Но когда вошла в кухню, то остолбенела от невероятной картины…
Глава 7
Верочка сидела за грубым деревянным столом, прижимая ладони к яркой глиняной кружке. Лицо её разрумянилось, глаза уже не казались такими запавшими, как днём. Маняша хлопотала у плиты – помешивала что-то в чугунке длинной деревянной ложкой.
Они обе замерли неподвижно, увидев меня.
И уставились туда, куда был устремлён мой взгляд – на пол. Там стояло несколько мисок с молоком. Архип, свернувшись пушистым клубком, деловито лакал из ближней, изредка поглядывая на меня жёлтым глазом.
Но не это заставило меня застыть.
Рядом с блюдцами, вплотную к Архипу, жадно пили молоко тени. Штук десять, не меньше. Они были похожи на те, что шарахались от ладана в молельне. Но некоторые отличия всё же имелись – среди них не было «палочек».
Одни по очертаниям напоминали кошек, гибких, с текучими силуэтами и острыми ушками. Другие были похожи на колючие комочки – точь-в-точь ёжики. Третьи тянулись к молоку длинными, гибкими телами – то ли ласки, то ли куницы, то ли хорьки. А были и вовсе бесформенные – просто клочки тьмы, которые пульсировали и переливались, втягивая в себя молоко невидимыми ртами.
Одна из теней-ласок попыталась подобраться поближе к Архипу, проскользнуть между ним и комком черноты с длинным ртом-трубочкой. Кот даже не повернул головы – только коротко, зло зашипел, и тень шарахнулась прочь, откатилась тёмным клубком к самым дверцам печи. Но угощение манило – через минуту она уже подбиралась с другой стороны, осторожно, бочком, стараясь не попадаться коту на глаза.
Архип лакал молоко с королевским спокойствием, словно так и надо.
Я смотрела, как молоко в блюдцах убывает. Быстро. Слишком быстро. Можно было сделать вид, что я не заметила ни теней, ни Архипа, но было уже поздно. Слишком сильно я вытаращилась. Да и уровень молока опускался прямо на глазах – тени пили жадно, торопливо, будто боялись, что их сейчас прогонят. Вот тебе и сходила попить водички.
Маняша перестала помешивать в чугунке. Ложка застыла в её руке на полпути. Верочка не донесла кружку до губ.
Они смотрели на меня. Они знали, что я это вижу.
А я-то! Всё лезла к Архипу с расспросами, чтобы выяснить, призрак он или нет, а еды нормальной для котика раздобыть не удосужилась. Зато это сделали другие люди.
Я растерянно переводила взгляд с блюдечек на Верочку, с Верочки на Маняшу и обратно на пол. Слова вырвались сами собой, прежде чем я успела их обдумать:
– А у вас, я вижу, чаепитие... и молокопитие.
Первой опомнилась Верочка.
Она медленно поднялась из-за стола, шагнула к Маняше и спокойно, твёрдо положила руку ей на плечо. Служанка вздрогнула, лицо её пошло красными пятнами, глаза заметались – по сторонам, на пол, в потолок, только бы не на меня. Руки затряслись, ложка выскользнула и с гулким стуком покатилась по половицам.
– Всё хорошо, не бойся. Анна Львовна нас не выдаст, – тихо, но внятно сказала Верочка, чуть сжав плечо Маняши. И повернулась ко мне.
– Не выдам, – подтвердила я. – За кота отдельное спасибо.
– Хороший котик, – шмыгнула носом Маняша, явно приходя в себя. – Духов зверь.
– Анна Львовна, присаживайтесь, – сказала Верочка обыденно, будто ничего не происходило. Будто на полу не творилось невесть что. – Я как раз ромашковый чай заварила. Чёрный на ночь вреден – всю ночь промаетесь, не заснёте потом.
Я завороженно кивнула. Тени всё так же жадно тыкались в блюдца, перетекали, толкались, отпихивали друг друга. Архип лакомился нехотя, больше из нежелания оставлять ценный продукт конкурентам.
Я опустилась на лавку, машинально запахивая полы стёганого халата. Передо мной появилась кружка – глиняная, с расписными боками, на которых медведь играл на балалайке и цвели невиданные цветы. Верочка налила в кружку золотистый настой из пузатого чайника. Пар пах мёдом и сухими травами.
Я поднесла кружку к губам и жадно припала к ней. Ароматная ромашка потекла по горлу, разливаясь внутри уютным теплом. Тени допивали остатки молока, а Архип довольно жмурился, явно наевшись.
– Я знаю, что вы сейчас голову ломаете, Анна Львовна, – тихо проговорила Верочка, глядя мне прямо в глаза. – Зачем мы небожьих тварей прикармливаем.
Я вздрогнула, но в душе обрадовалась: прямота лучше всяких словесных реверансов.
– Честно скажу, я в некотором недоумении, – призналась я, тоже начиная приходить в себя. – Но вы ведь мне расскажете, зачем?
– Лукавики – твари добрые, – раздался голос Маняши от плиты. Она уже не тряслась, не прятала глаза, а смотрела исподлобья, с некоторым вызовом. – Они ж не бесы-злыдни, от них хорониться нечего. Не съедят, здоровья не высосут. А если высосут, значит, с ними хозяева плохо обращаются. А нынче все забыли старую ворожбу. Магия у них... А я вот скажу: магия эта и есть старая ворожба. И уж кому в ней боле понимать, как ни нам, кто дом хранит.
Маняша снова отвернулась к плите, бормоча что-то про хозяйку, которая ни там, ни сям. Сама ворожит, а навьих на дух не переносит. Из темных углов гоняет. А если лукавика выгнать, на его место придет темный дух. Тут уж ладаном не поможешь.
– Лукавики? – переспросила я.
Верочка чуть заметно улыбнулась и отхлебнула из своей кружки.
– Сибирское словечко, – пояснила она негромко. – Местные его от каликов перехожих переняли, что с той стороны Урала приходят. Звучит как «лайтай», на древнем языке значит – «лукавый», «хитрый». А Маняша уж на свой лад переделала.
– Голодные они тут, – глухо объяснила Маняша, кивая на теней через плечо. – Духи это. Домашние. В хороших домах завсегда живут. Несытые, вишь... будто кудель кто в золе измарал, насквозь видно. А коли сытые, тоже серенькие, но пушистые, холеные. Лукавики по хозяйству помогают, от порчи дом хранят. В деревнях-то исстари так: ты их молочком, хлебушком – они тебе и порядок в доме, и скотина не хворает, и спится спокойно. Вроде как соседи невидимые. С человеком рядом живут, бок о бок. Только не всяк их видит.
– А вы, Анна Львовна, их видите, сейчас видите. А раньше не видели, – задумчиво продолжила Верочка, разглядывая меня с каким-то отстранённо-научным интересом. – Мне с вами поговорить надобно.
– Да, конечно, – быстро ответила я. – И спасибо вам.
Гувернантка удивлённо приподняла бровь.
– За столом, – пояснила я. – Вы мне помогли. С приборами, с этими... всеми штуками. Я же как дура себя чувствовала. Если б не вы...
Она слушала молча, и я договорила то, что вертелось на языке с самого ужина:
– Почему вы это сделали? Почему помогли мне?
Верочка бросила короткий взгляд на Маняшу. Та поняла его без слов – вытерла руки о полотняную тряпку, повязанную поверх фартука, и забормотала, ни к кому не обращаясь:
– Ох, пойду-ка я... там у меня... стирка замочена... забыла совсем...
Она вышла, притворив за собой дверь, и в кухне стало тихо. Только тени всё так же возились у блюдец да Архип довольно урчал, развалившись на полу и вылизывая шубку.
Верочка поставила кружку на стол и посмотрела мне прямо в глаза.
– Вы же не она, – сказала Верочка негромко, но очень твёрдо. – Вы не Анна Львовна, я же вижу. Вы другая. Кто вы?
_________________________________________
Для справки. Слово лайтай действительно существовало. Также в книге встретятся понятия "явь" и "навь".
Из трёх терминов только «навь» имеет подлинно древнее происхождение и означала в летописях «мертвеца» или «злого духа», особенно «заложного» покойника. «Явь» в исторических источниках всегда обозначала реальность, противопоставленную сну или мечте. «Правь» же как самостоятельное понятие в древних текстах отсутствует. Вся триада «Явь, Навь, Правь» в значении трёх миров стала широко известна лишь благодаря «Велесовой книге», которую учёные считают подделкой XX века. Тем не менее, в современной культуре и неоязычестве эта мифологическая система прочно закрепилась.
Продолжение следует…
