– Кису хочу!
– Здесь нет никакой кисы, – немного резко проговорил Павел.
– Есть! – возразил малыш. И снова по-французски. А он русский знает-то вообще? – Я видел кису. Маа-а-аленький!
Последнее слова Вася все-таки сказал на чистом русском. Архип, почуяв неладное, навострил уши и метнулся в северную гостиную. Отлично, мы отправимся туда же. Вряд ли ребенку будет интересна моя комната.
– Ну пойдем, – сказала я, ведя Васю к двери. – Пойдем искать кису.
Верочка проводила меня благодарным взглядом и обессиленно откинулась на спинку стула. А из гостиной все еще доносился голос Катеньки:
– И представляешь, маменька, эта блудная женщина еще имела наглость прислать мне визитку! Визитку! Мне! Я ее изорвала в клочья и велела лакею отнести обратно! Пусть знает, как к чужим мужьям письма писать!
К предыдущей главе.
* Для справки (дорогие читатели, если исторические справки вам не интересны, укажите, пожалуйста, в комментариях; если интересно и хотите иногда видеть такие заметки по запросу – тоже напишите, пожалуйста)
Развод в России 1870-ых был делом трудным и невыгодным, по крайней мере, для женщин. Бракоразводные дела находились в ведении Святейшего Синода. Церковь требовала неоспоримых улик. Даже если виновный супруг признавался в измене, это не принималось судом как доказательство.
Основным доказательством должны были служить показания двух или трех очевидцев, которые лично видели акт измены. Стороны часто нанимали лжесвидетелей.
В России 1870-х годов у замужних женщин не было отдельных паспортов. Если она уходила от мужа самовольно, его могли выдать ей паспорт только на короткий срок или вообще не выдавать, а полиция имела право вернуть "беспаспортную" беглянку мужу принудительно.
Доказав измену, жена не получала алименты, а теряла всё: право на содержание, дом, детей и даже могла лишиться приданого. Поэтому многие женщины предпочитали терпеть измены или, в крайнем случае, уходить и выбивать себе право на содержание через суд, не давая развода обидчику.
Я взяла Васеньку за теплую пухлую ладошку и повела через переднюю к двери в северную часть дома. Малыш послушно семенил рядом, то и дело оглядываясь в поисках Архипа. За нами последовал Павел, а его мать вскочила и забегала по комнате. Лариса Никитична встревоженно водила взглядом туда-сюда.
В коридоре Паша достал из своего гимназического ранца и отдал мне книгу с картинками для Васи. Что-то подсказывало мне, что это он (или Верочка), а не Катя, был инициатором покупки.
Когда книга открывалась, сложенные листы плотного картона приподнимались в объемные картины. Содержание, подписи к иллюстрациям с жителями зоосада, – я как-то даже не удивилась – были на французском.
Гостиная встретила нас полумраком. Здесь было не так солнечно, как в той, где мы пили чай: окна выходили в гущу сада, и сирень почти касалась стекол, пропуская в комнату мягкий зеленоватый свет.
Мебель здесь стояла основательная: два массивных кресла с высокими резными спинками, обитые темно-зеленым бархатом, круглый стол на толстых ножках, покрытый тяжелой скатертью с кистями, козетка и пуф. В углу возвышался дубовый шкаф с выпуклыми стеклами, за которыми угадывался темный фарфор.
Но меня поразили книги. Они заполняли две стены от пола до потолка. Названия пестрели разнообразием. «Жития святых» соседствовали с «Историей государства Российского», но не Карамзина, а неизвестного мне автора. Рядом стояли «Экономическое описание Вызвольской губернии» и «Устав о промышленности фабричной и заводской».
Я невольно протянула руку к полке. «Наставление об управлении мануфактурами». Словно намек.
– Киса! – Васенька дернул меня за рукав, показывая на Архипа.
Тот расположился на подоконнике и сначала смотрел на движение ветви сирени. Потом перевернулся животом кверху. Лениво зевнул, зажмурился, дескать, очень занят, отдыхаю, и к шалостям нынче не расположен. Однако один глаз его был приоткрыт и теперь следил за мальчиком. Васенька заметил это и радостно засмеялся:
– Киса смотрит! Он не спит!
– Вася, – предложила я, – давай говорить только по-русски. Архип языкам не обучен, знает лишь русский и немного мышиный-крысиный.
– Хорошо, – ответил Вася по-французски, но потом исправился: – Да, тетушка.
Архип дал себя погладить, спрыгнул, а потом осторожно обхватил лапками руку малыша. Вася залился смехом. Тогда кот напал на бантик на штанишках мальчика. Вася принялся бегать за котом, а тот время от времени делал вид, что страшно и хищно нападает.
Я вернулась к книге. Провела пальцем по чуть шероховатой бумаге форзаца. В центре белого поля темнел изящный вензель: две буквы, «И» и «Г», сплетенные в затейливом узоре. Чуть ниже, мельчайшим, но четким шрифтом, было вытиснено: «Изъ книгъ Ивана Петровича Григорьева». Значит, этот том принадлежал моему покойному мужу, о котором я не знала ровным счетом ничего, кроме имени и даты смерти.
Далее я обнаружила пометки на полях! Страницы пожелтели, но чернила остались яркими. Кто-то явно изучал текст не как праздный читатель. Напротив абзаца о найме рабочих стояло мелким, четким почерком, с нажимом: «Сезонных брать с испытательным сроком в месяц».
Но на самое интересное я наткнулась ниже.
«Сравнил немецкий образец (Шмидт, 40 см) с нашим. У немцев краска держится хуже, но фарфор тоньше. Зато наши умеют сидеть – у немцев ноги болтаются как палки. Детям нужно, чтобы игрушка жила, а не лежала в коробке».
Это же об игрушках!
«Французы делают целые гардеробы – шляпки, зонтики, ботинки. Спрос бешеный! У нас такого нет. Почему? Наши кукольные дамы не хуже парижских модниц. Если наладить выпуск аксессуаров из бархата и шелка, наши золотошвейки лучше всяких француженок вышьют!»
«Подал заявку на патент сочлененной куклы по французскому образцу, но с нашей деревянной основой. Если одобрят, будем выпускать серию "Русские красавицы" в национальных костюмах для Европы. Парижские журналы LA POUPEE MODELE пишут, что сейчас мода на всё русское. Надобно не упустить момент».
Я закрыла книгу и задумалась. Иван Петрович, выходит, был настоящим предпринимателем, опередившим время. Он хотел, чтобы русские игрушки соперничали с парижскими, и ради этого изучал патенты, сравнивал технологии, искал лучших мастеров.
Васенька тем временем совсем освоился: сидел на ковре и самозабвенно играл с Архипом… бантиком, сорванным с брючины. Ох, как бы мне не попало за ущерб, нанесенный костюмчику, наверняка сшитому по последней парижской моде. Ничего, попрошу иголку и нитку у Маняши. Авось успею зашить, пока не обнаружат.
Я улыбнулась, но тут же вздрогнула от стука входной двери и голосов, донёсшихся через приоткрытую дверь гостиной. Лариса Никитична говорила с кем-то в передней. Судя по густому, с хрипотцой баритону, с отцом Виссарионом.
Тот бодро доложил, что задержался после службы – наводил порядок в молельне. Похвалил Лизоньку – она помогала (отчего мне подумалось, что батюшка наверняка свалил на Лизу бОльшую часть уборки). Интересно, тени вернулись?
– И что ж она? – вдруг спросила Лариса Никитична, понизив голос.
Однако я все слышала. Почему-то подумалось, что говорят… обо мне. И я не ошиблась. Прижала палец к губам, глядя на Васеньку, но малыш был так увлечён котом, что даже не обернулся на голоса. Он показывал коту картинки в книжке и старательно объяснял их по-русски.
– Хочу предупредить вас, Лариса Никитична. Дело деликатное.
Отец Виссарион говорил тихо, почти шепча, совсем не тем тоном, что я слышала в молельне, без религиозной патетичности и отсылок к Богу. Деловито, буднично: «Хьюстон, у нас проблема».
– Я ничего не смог добиться, – продолжил священник вполголоса. – Ни единого слова против себя. Ни жалобы, ни просьбы о помощи, как прежде, ни этого её... обычного бреда. Молчит и смотрит. И в глазах… другое что-то, внимательное.
– Значит, хуже стало? – недоверчиво уточнила Лариса Никитична. – Совсем разум потеряла?
– Хуже, матушка. Лучше ей, – отец Виссарион выдержал паузу. – Улучшение налицо-с. Сие очень плохо. Она либо и впрямь приходит в себя, прозревая, либо затаилась, поменяла стратегию и теперь будет скрывать свою невменяемость, притворяться тихой, смиренной.
Лариса Никитична помолчала.
– Что ж теперь? Поспешить с освидетельствованием? Отправить… куда?
– Ни в коем случае, – отец Виссарион кашлянул. – Наоборот. Сейчас любой врач сделает вывод, что она вменяема. Разве вам нужно такое?
– Вовсе нет, – медленно произнесла свекровь Анны Львовны. – Вы же знаете, что нет.
– Нужно дать послабление. Совсем малое, как веревку ослабляют, чтобы засим почувствовать натяжение. Она должна поверить, что мы ослабили бдительность.
– Послабление? – в голосе Ларисы Никитичны скользнуло раздражение. – Какое? Вы же сами говорите – притворяется!
– Говорю. Но если притворяется, нужно сделать так, чтоб выдала себя. А если вправду на дно залегла надолго… – батюшка тяжко вздохнул, – затруднений всяческих не избежать.
– И что же вы предлагаете? – Лариса Никитична вернулась к любезному, но нетерпеливому тону.
Священник помедлил, явно взвешивая то, что собирался сказать.
– Позвольте ей увидеть дочь. Совсем ненадолго. Анна размякнет, а значит, бдительность потеряет. Потом возьмите да и увезите Лялечку… надолго. Сошлитесь на… да отыщите на что. Это выведет безумицу вашу из себя. А вы пока подыщите другого врача, уж больно Виталий Андреевич к старости стал принципиален. Нужно момент найти, чтобы застать Анну в расстройстве. Там и за диагнозом дело не постоит.
Дверь снова скрипнула, и раздался удивленный голос Лизоньки:
– Матушка, я из окна карету видела. Неужели Катя все-таки приехала?
– Да, душа моя, пойди поздоровайся. Она с детьми к нам… надолго, – ласково ответила дочери хозяйка дома.
Лиза с радостным возгласом убежала. Отец Виссарион начал прощаться. Послышался характерный шелест:
– Благодарствуйте. Щедры, матушка.
– За труды ваши, батюшка. Заслужили. Молитесь за нас.
Дверь снова стукнула. Я с ужасом ждала, что Лариса Никитична войдет в гостиную. Но она, увлеченная преувеличенными страданиями старшей дочери, явно не услышала, куда я повела Васеньку.
Все стихло. Вася попросился в туалет. Мы с ним церемонно попрощались с Архипом и пошли по своим делам.
Но это только внешне я была спокойной. Сердце выпрыгивало из груди. У Анны есть дочь! Впрочем, чему я удивляюсь, она больше шести лет была в браке? Но каковы мерзавцы-заговорщики!
«Ужо я вас!» – вспомнилось старинное выражение. Но моему состоянию больше соответствовало другие: «Ну вы у меня получите… безумицу! Мало не покажется!»
_______________
К предыдущей главе.
* Для справки (дорогие читатели, если исторические справки вам не интересны, укажите в комментариях; если интересно и хотите иногда видеть такие заметки по запросу – тоже напишите, пожалуйста)
Развод в России 1870-ых был делом трудным и невыгодным, по крайней мере, для женщин. Бракоразводные дела находились в ведении Святейшего Синода. Церковь требовала неоспоримых улик. Даже если виновный супруг признавался в измене, это не принималось судом как доказательство.
Основным доказательством должны были служить показания двух или трех очевидцев, которые лично видели акт измены. Стороны часто нанимали лжесвидетелей.
В России 1870-х годов у замужних женщин не было отдельных паспортов. Если она уходила от мужа самовольно, его могли выдать ей паспорт только на короткий срок или вообще не выдавать, а полиция имела право вернуть "беспаспортную" беглянку мужу принудительно.
Доказав измену, жена не получала алименты, а теряла всё: право на содержание, дом, детей и даже могла лишиться приданого. Поэтому многие женщины предпочитали терпеть измены или, в крайнем случае, уходить и выбивать себе право на содержание через суд, не давая развода обидчику.
Сверху, шурша оборками, спустилась Катенька, уже одетая в блузу и юбку попроще. Увидев меня, она остановилась и окинула мой нехитрый наряд таким долгим, оценивающим взглядом, будто прикидывала, сколько может стоить моё траурное платье.
– Ах, Анна, это ты... – протянула она, разглядывая меня с брезгливым любопытством. – А я смотрю, ты всё ещё носишь этот... глубокий траур. Шестой год пошёл? Помилуй, ма шер, это уже неприлично. Исхудала, подурнела, глаза ввалились. Право, на тебя смотреть страшно.
Не дожидаясь ответа, она подхватила Васеньку на руки, тараторя по-французски: они немного поживут у бабушки… Васенька ведь любит бабушку и тетю Лизу?… скоро ужинать… потом мама сама почитает ему сказку на ночь. Малыш послушно обвил ручонками её шею, только успел махнуть мне на прощание пухлой ладошкой. Катерина, не оборачиваясь, унесла его вглубь дома.
Я осталась одна в опустевшей передней. Подошла к окну. Сумерки уже подбирались к дому, сад за стёклами темнел, наполняясь синевой, и ветви цветущих яблонь теперь казались призрачными пятнами. Где-то далеко, за крышами, ещё алела узкая полоска заката, но здесь, в усадьбе, уже наступала ночь.
«Шестой год траура, – подумала я. – И дочь, о существовании которой я узнала только сегодня. Как мне к этому относиться? У меня никогда не было детей. Справлюсь ли? С другой стороны, выбора нет, надо справиться. Значит, сначала они позволят мне к ней привязаться, а потом отберут у меня? Бедное дитя. Сколько ей, интересно? А я, получается, абсолютно бесправна? Мне нужен совет. Консультация. Срочно!»
Я поднялась к себе. В комнате уже совсем стемнело. Кто-то, видимо, слуги зажгли тонкую свечу, но она горела неровно и слабо. Пришлось походить с ней по комнате, ведь я видела где-то лампу. В результате поисков я нашла ее на комоде – высокую, пузатую керосиновую лампу со стеклянным колпаком.
Рядом лежал коробок спичек. Я повертела его в руках. Что-то припомнила, кажется, видела в сериале. Шведские спички – новомодное изобретение, вытеснившее прежние фосфорные. Чиркнула по коробку, подняла стекло и зажгла фитиль керосинки. Свет выхватил из темноты знакомый интерьер.
Архип, уже устроившийся на кровати, довольно жмурился, и его ровное, густое мурлыканье наполняло комнату. Я присела рядом, погладила тёплую шерсть. Хорошо ему – он здесь дома. А я вот теперь – Анна Львовна, вдова, безумная родственница, которую здесь, оказывается, мечтают сплавить в лечебницу. И мать, у которой есть дочь. Лялечка? Да, точно – Ляля. Интересно, это от какого имени сокращение? От Оли? И где они ее держат?
– Ну что, Архипушка, – сказала я тихо, глядя, как пляшет огонёк в лампе. – Кажется, у нас тут война намечается. Нужно выбираться из дома и искать помощь. Должны же быть какие-то… нотариусы, консультанты. Вот только денег у меня нет. И зарабатывать мне здесь вряд ли позволят. А наследство? Тоже выяснить надо, досталось ли мне что-нибудь после Ивана.
Вечером вся семья собралась в северной гостиной к ужину. Лариса Никитична с порога принялась выговаривать Катерине, что та усадила детей за общий стол, вместо того чтобы накормить их в детской. Однако Катенька только отмахнулась, сказав, что сейчас в больших городах так принято. Некоторые с детьми даже в ресторации ходят.
Павел сидел с прямой спиной, с аккуратностью орудуя приборами. Несколько раз я ловила на себе его внимательный взгляд. Мальчик смотрел на меня задумчиво и легонько хмурился, но моего взгляда избегал.
– Здесь нет никакой кисы, – немного резко проговорил Павел.
– Есть! – возразил малыш. И снова по-французски. А он русский знает-то вообще? – Я видел кису. Маа-а-аленький!
Последнее слова Вася все-таки сказал на чистом русском. Архип, почуяв неладное, навострил уши и метнулся в северную гостиную. Отлично, мы отправимся туда же. Вряд ли ребенку будет интересна моя комната.
– Ну пойдем, – сказала я, ведя Васю к двери. – Пойдем искать кису.
Верочка проводила меня благодарным взглядом и обессиленно откинулась на спинку стула. А из гостиной все еще доносился голос Катеньки:
– И представляешь, маменька, эта блудная женщина еще имела наглость прислать мне визитку! Визитку! Мне! Я ее изорвала в клочья и велела лакею отнести обратно! Пусть знает, как к чужим мужьям письма писать!
К предыдущей главе.
* Для справки (дорогие читатели, если исторические справки вам не интересны, укажите, пожалуйста, в комментариях; если интересно и хотите иногда видеть такие заметки по запросу – тоже напишите, пожалуйста)
Развод в России 1870-ых был делом трудным и невыгодным, по крайней мере, для женщин. Бракоразводные дела находились в ведении Святейшего Синода. Церковь требовала неоспоримых улик. Даже если виновный супруг признавался в измене, это не принималось судом как доказательство.
Основным доказательством должны были служить показания двух или трех очевидцев, которые лично видели акт измены. Стороны часто нанимали лжесвидетелей.
В России 1870-х годов у замужних женщин не было отдельных паспортов. Если она уходила от мужа самовольно, его могли выдать ей паспорт только на короткий срок или вообще не выдавать, а полиция имела право вернуть "беспаспортную" беглянку мужу принудительно.
Доказав измену, жена не получала алименты, а теряла всё: право на содержание, дом, детей и даже могла лишиться приданого. Поэтому многие женщины предпочитали терпеть измены или, в крайнем случае, уходить и выбивать себе право на содержание через суд, не давая развода обидчику.
Глава 5
Я взяла Васеньку за теплую пухлую ладошку и повела через переднюю к двери в северную часть дома. Малыш послушно семенил рядом, то и дело оглядываясь в поисках Архипа. За нами последовал Павел, а его мать вскочила и забегала по комнате. Лариса Никитична встревоженно водила взглядом туда-сюда.
В коридоре Паша достал из своего гимназического ранца и отдал мне книгу с картинками для Васи. Что-то подсказывало мне, что это он (или Верочка), а не Катя, был инициатором покупки.
Когда книга открывалась, сложенные листы плотного картона приподнимались в объемные картины. Содержание, подписи к иллюстрациям с жителями зоосада, – я как-то даже не удивилась – были на французском.
Гостиная встретила нас полумраком. Здесь было не так солнечно, как в той, где мы пили чай: окна выходили в гущу сада, и сирень почти касалась стекол, пропуская в комнату мягкий зеленоватый свет.
Мебель здесь стояла основательная: два массивных кресла с высокими резными спинками, обитые темно-зеленым бархатом, круглый стол на толстых ножках, покрытый тяжелой скатертью с кистями, козетка и пуф. В углу возвышался дубовый шкаф с выпуклыми стеклами, за которыми угадывался темный фарфор.
Но меня поразили книги. Они заполняли две стены от пола до потолка. Названия пестрели разнообразием. «Жития святых» соседствовали с «Историей государства Российского», но не Карамзина, а неизвестного мне автора. Рядом стояли «Экономическое описание Вызвольской губернии» и «Устав о промышленности фабричной и заводской».
Я невольно протянула руку к полке. «Наставление об управлении мануфактурами». Словно намек.
– Киса! – Васенька дернул меня за рукав, показывая на Архипа.
Тот расположился на подоконнике и сначала смотрел на движение ветви сирени. Потом перевернулся животом кверху. Лениво зевнул, зажмурился, дескать, очень занят, отдыхаю, и к шалостям нынче не расположен. Однако один глаз его был приоткрыт и теперь следил за мальчиком. Васенька заметил это и радостно засмеялся:
– Киса смотрит! Он не спит!
– Вася, – предложила я, – давай говорить только по-русски. Архип языкам не обучен, знает лишь русский и немного мышиный-крысиный.
– Хорошо, – ответил Вася по-французски, но потом исправился: – Да, тетушка.
Архип дал себя погладить, спрыгнул, а потом осторожно обхватил лапками руку малыша. Вася залился смехом. Тогда кот напал на бантик на штанишках мальчика. Вася принялся бегать за котом, а тот время от времени делал вид, что страшно и хищно нападает.
Я вернулась к книге. Провела пальцем по чуть шероховатой бумаге форзаца. В центре белого поля темнел изящный вензель: две буквы, «И» и «Г», сплетенные в затейливом узоре. Чуть ниже, мельчайшим, но четким шрифтом, было вытиснено: «Изъ книгъ Ивана Петровича Григорьева». Значит, этот том принадлежал моему покойному мужу, о котором я не знала ровным счетом ничего, кроме имени и даты смерти.
Далее я обнаружила пометки на полях! Страницы пожелтели, но чернила остались яркими. Кто-то явно изучал текст не как праздный читатель. Напротив абзаца о найме рабочих стояло мелким, четким почерком, с нажимом: «Сезонных брать с испытательным сроком в месяц».
Но на самое интересное я наткнулась ниже.
«Сравнил немецкий образец (Шмидт, 40 см) с нашим. У немцев краска держится хуже, но фарфор тоньше. Зато наши умеют сидеть – у немцев ноги болтаются как палки. Детям нужно, чтобы игрушка жила, а не лежала в коробке».
Это же об игрушках!
«Французы делают целые гардеробы – шляпки, зонтики, ботинки. Спрос бешеный! У нас такого нет. Почему? Наши кукольные дамы не хуже парижских модниц. Если наладить выпуск аксессуаров из бархата и шелка, наши золотошвейки лучше всяких француженок вышьют!»
«Подал заявку на патент сочлененной куклы по французскому образцу, но с нашей деревянной основой. Если одобрят, будем выпускать серию "Русские красавицы" в национальных костюмах для Европы. Парижские журналы LA POUPEE MODELE пишут, что сейчас мода на всё русское. Надобно не упустить момент».
Я закрыла книгу и задумалась. Иван Петрович, выходит, был настоящим предпринимателем, опередившим время. Он хотел, чтобы русские игрушки соперничали с парижскими, и ради этого изучал патенты, сравнивал технологии, искал лучших мастеров.
Васенька тем временем совсем освоился: сидел на ковре и самозабвенно играл с Архипом… бантиком, сорванным с брючины. Ох, как бы мне не попало за ущерб, нанесенный костюмчику, наверняка сшитому по последней парижской моде. Ничего, попрошу иголку и нитку у Маняши. Авось успею зашить, пока не обнаружат.
Я улыбнулась, но тут же вздрогнула от стука входной двери и голосов, донёсшихся через приоткрытую дверь гостиной. Лариса Никитична говорила с кем-то в передней. Судя по густому, с хрипотцой баритону, с отцом Виссарионом.
Тот бодро доложил, что задержался после службы – наводил порядок в молельне. Похвалил Лизоньку – она помогала (отчего мне подумалось, что батюшка наверняка свалил на Лизу бОльшую часть уборки). Интересно, тени вернулись?
– И что ж она? – вдруг спросила Лариса Никитична, понизив голос.
Однако я все слышала. Почему-то подумалось, что говорят… обо мне. И я не ошиблась. Прижала палец к губам, глядя на Васеньку, но малыш был так увлечён котом, что даже не обернулся на голоса. Он показывал коту картинки в книжке и старательно объяснял их по-русски.
– Хочу предупредить вас, Лариса Никитична. Дело деликатное.
Отец Виссарион говорил тихо, почти шепча, совсем не тем тоном, что я слышала в молельне, без религиозной патетичности и отсылок к Богу. Деловито, буднично: «Хьюстон, у нас проблема».
– Я ничего не смог добиться, – продолжил священник вполголоса. – Ни единого слова против себя. Ни жалобы, ни просьбы о помощи, как прежде, ни этого её... обычного бреда. Молчит и смотрит. И в глазах… другое что-то, внимательное.
– Значит, хуже стало? – недоверчиво уточнила Лариса Никитична. – Совсем разум потеряла?
– Хуже, матушка. Лучше ей, – отец Виссарион выдержал паузу. – Улучшение налицо-с. Сие очень плохо. Она либо и впрямь приходит в себя, прозревая, либо затаилась, поменяла стратегию и теперь будет скрывать свою невменяемость, притворяться тихой, смиренной.
Лариса Никитична помолчала.
– Что ж теперь? Поспешить с освидетельствованием? Отправить… куда?
– Ни в коем случае, – отец Виссарион кашлянул. – Наоборот. Сейчас любой врач сделает вывод, что она вменяема. Разве вам нужно такое?
– Вовсе нет, – медленно произнесла свекровь Анны Львовны. – Вы же знаете, что нет.
– Нужно дать послабление. Совсем малое, как веревку ослабляют, чтобы засим почувствовать натяжение. Она должна поверить, что мы ослабили бдительность.
– Послабление? – в голосе Ларисы Никитичны скользнуло раздражение. – Какое? Вы же сами говорите – притворяется!
– Говорю. Но если притворяется, нужно сделать так, чтоб выдала себя. А если вправду на дно залегла надолго… – батюшка тяжко вздохнул, – затруднений всяческих не избежать.
– И что же вы предлагаете? – Лариса Никитична вернулась к любезному, но нетерпеливому тону.
Священник помедлил, явно взвешивая то, что собирался сказать.
– Позвольте ей увидеть дочь. Совсем ненадолго. Анна размякнет, а значит, бдительность потеряет. Потом возьмите да и увезите Лялечку… надолго. Сошлитесь на… да отыщите на что. Это выведет безумицу вашу из себя. А вы пока подыщите другого врача, уж больно Виталий Андреевич к старости стал принципиален. Нужно момент найти, чтобы застать Анну в расстройстве. Там и за диагнозом дело не постоит.
Дверь снова скрипнула, и раздался удивленный голос Лизоньки:
– Матушка, я из окна карету видела. Неужели Катя все-таки приехала?
– Да, душа моя, пойди поздоровайся. Она с детьми к нам… надолго, – ласково ответила дочери хозяйка дома.
Лиза с радостным возгласом убежала. Отец Виссарион начал прощаться. Послышался характерный шелест:
– Благодарствуйте. Щедры, матушка.
– За труды ваши, батюшка. Заслужили. Молитесь за нас.
Дверь снова стукнула. Я с ужасом ждала, что Лариса Никитична войдет в гостиную. Но она, увлеченная преувеличенными страданиями старшей дочери, явно не услышала, куда я повела Васеньку.
Все стихло. Вася попросился в туалет. Мы с ним церемонно попрощались с Архипом и пошли по своим делам.
Но это только внешне я была спокойной. Сердце выпрыгивало из груди. У Анны есть дочь! Впрочем, чему я удивляюсь, она больше шести лет была в браке? Но каковы мерзавцы-заговорщики!
«Ужо я вас!» – вспомнилось старинное выражение. Но моему состоянию больше соответствовало другие: «Ну вы у меня получите… безумицу! Мало не покажется!»
_______________
К предыдущей главе.
* Для справки (дорогие читатели, если исторические справки вам не интересны, укажите в комментариях; если интересно и хотите иногда видеть такие заметки по запросу – тоже напишите, пожалуйста)
Развод в России 1870-ых был делом трудным и невыгодным, по крайней мере, для женщин. Бракоразводные дела находились в ведении Святейшего Синода. Церковь требовала неоспоримых улик. Даже если виновный супруг признавался в измене, это не принималось судом как доказательство.
Основным доказательством должны были служить показания двух или трех очевидцев, которые лично видели акт измены. Стороны часто нанимали лжесвидетелей.
В России 1870-х годов у замужних женщин не было отдельных паспортов. Если она уходила от мужа самовольно, его могли выдать ей паспорт только на короткий срок или вообще не выдавать, а полиция имела право вернуть "беспаспортную" беглянку мужу принудительно.
Доказав измену, жена не получала алименты, а теряла всё: право на содержание, дом, детей и даже могла лишиться приданого. Поэтому многие женщины предпочитали терпеть измены или, в крайнем случае, уходить и выбивать себе право на содержание через суд, не давая развода обидчику.
Глава 5 (1)
Сверху, шурша оборками, спустилась Катенька, уже одетая в блузу и юбку попроще. Увидев меня, она остановилась и окинула мой нехитрый наряд таким долгим, оценивающим взглядом, будто прикидывала, сколько может стоить моё траурное платье.
– Ах, Анна, это ты... – протянула она, разглядывая меня с брезгливым любопытством. – А я смотрю, ты всё ещё носишь этот... глубокий траур. Шестой год пошёл? Помилуй, ма шер, это уже неприлично. Исхудала, подурнела, глаза ввалились. Право, на тебя смотреть страшно.
Не дожидаясь ответа, она подхватила Васеньку на руки, тараторя по-французски: они немного поживут у бабушки… Васенька ведь любит бабушку и тетю Лизу?… скоро ужинать… потом мама сама почитает ему сказку на ночь. Малыш послушно обвил ручонками её шею, только успел махнуть мне на прощание пухлой ладошкой. Катерина, не оборачиваясь, унесла его вглубь дома.
Я осталась одна в опустевшей передней. Подошла к окну. Сумерки уже подбирались к дому, сад за стёклами темнел, наполняясь синевой, и ветви цветущих яблонь теперь казались призрачными пятнами. Где-то далеко, за крышами, ещё алела узкая полоска заката, но здесь, в усадьбе, уже наступала ночь.
«Шестой год траура, – подумала я. – И дочь, о существовании которой я узнала только сегодня. Как мне к этому относиться? У меня никогда не было детей. Справлюсь ли? С другой стороны, выбора нет, надо справиться. Значит, сначала они позволят мне к ней привязаться, а потом отберут у меня? Бедное дитя. Сколько ей, интересно? А я, получается, абсолютно бесправна? Мне нужен совет. Консультация. Срочно!»
Я поднялась к себе. В комнате уже совсем стемнело. Кто-то, видимо, слуги зажгли тонкую свечу, но она горела неровно и слабо. Пришлось походить с ней по комнате, ведь я видела где-то лампу. В результате поисков я нашла ее на комоде – высокую, пузатую керосиновую лампу со стеклянным колпаком.
Рядом лежал коробок спичек. Я повертела его в руках. Что-то припомнила, кажется, видела в сериале. Шведские спички – новомодное изобретение, вытеснившее прежние фосфорные. Чиркнула по коробку, подняла стекло и зажгла фитиль керосинки. Свет выхватил из темноты знакомый интерьер.
Архип, уже устроившийся на кровати, довольно жмурился, и его ровное, густое мурлыканье наполняло комнату. Я присела рядом, погладила тёплую шерсть. Хорошо ему – он здесь дома. А я вот теперь – Анна Львовна, вдова, безумная родственница, которую здесь, оказывается, мечтают сплавить в лечебницу. И мать, у которой есть дочь. Лялечка? Да, точно – Ляля. Интересно, это от какого имени сокращение? От Оли? И где они ее держат?
– Ну что, Архипушка, – сказала я тихо, глядя, как пляшет огонёк в лампе. – Кажется, у нас тут война намечается. Нужно выбираться из дома и искать помощь. Должны же быть какие-то… нотариусы, консультанты. Вот только денег у меня нет. И зарабатывать мне здесь вряд ли позволят. А наследство? Тоже выяснить надо, досталось ли мне что-нибудь после Ивана.
Вечером вся семья собралась в северной гостиной к ужину. Лариса Никитична с порога принялась выговаривать Катерине, что та усадила детей за общий стол, вместо того чтобы накормить их в детской. Однако Катенька только отмахнулась, сказав, что сейчас в больших городах так принято. Некоторые с детьми даже в ресторации ходят.
Павел сидел с прямой спиной, с аккуратностью орудуя приборами. Несколько раз я ловила на себе его внимательный взгляд. Мальчик смотрел на меня задумчиво и легонько хмурился, но моего взгляда избегал.
