Васенька, не выспавшийся днём, капризничал и вертелся, отказываясь есть. Верочка, бледная от усталости, пыталась его угомонить, но малыш то сбрасывал салфетку, то тянулся к чужой тарелке. О том, чтобы спокойно поесть самой, гувернантке не приходилось и мечтать.
Подавали постное. Блюда были неплохи. Но я вспомнила, что отец Виссарион наложил на меня епитимью. Что-то там про сухоядение… может, он забыл сказать об этом Ларисе Никитичне? Очень хотелось на это надеяться.
Стоило об этом подумать, как Лариса Никитична, распрямляя на коленях салфетку, с пафосом сообщила:
– Я говорила с отцом Виссарионом насчёт твоей епитимьи, Аннушка. Он согласился повременить. Усиленный пост начнёшь с завтрашнего утра. А сегодня, в честь приезда Катеньки и детей, батюшка разрешил тебе поужинать, как всем.
– Спасибо, – ответила я тихо, не зная, что ещё сказать.
– Маменька, у вас золотое сердце, – льстиво отозвалась Катенька.
Лариса Никитична гордо кивнула.
Ага. Просила. За меня. Как же. Просто это часть плана по моему «расслаблению», акт первый. А потом будет визит Ляли.
Маняша внесла и поставила на комод суповую миску с грибным супом. Его разливали по тарелкам половником, и я с волнением следила, как прислуга обносит всех по чину: сначала Ларису Никитичну, потом Катерину, потом Нелли Захаровну, Лизоньку и – уф! – меня... Последним суп налили Паше, но мальчик принял это как должное, только поправил салфетку на коленях.
Суп был прозрачен и очень… диетичен. Прежде, в молодости, я готовила такой, когда хотела похудеть к лету. На дне тарелки плавали кусочки белых грибов и тонко нарезанный корень петрушки.
Я покосилась на приборы: рядом с тарелкой лежали в ряд вилки и ложки. Одних вилок три штуки. И три ложки. С горем пополам определила суповую ложку. Глядя украдкой на Верочку и Пашу, принялась зачерпывать суп, и аккуратно, почти не наклоняясь к тарелке, отправлять его в рот. Есть хотелось так, что я готова была схватить тарелку и просто выпить содержимое одним глотком.
Затем подали рыбу – заливное из судака на отдельных тарелках, с хреном в соуснике. Рыба была плотная, прозрачная, украшенная кружочками моркови и зеленью.
Катерина, занятая разговором с матерью, ловко орудовала своими приборами. Я старалась копировать, но получалось так себе – мне было плохо видно на другом конце стола, а Паша от рыбы отказался, поднялся, кивнул всем и с разрешения Ларисы Никитичны и Кати ушел спать. Ох, проблема. На кого мне теперь ориентироваться?
В этот момент Васенька, который уже клевал носом над своей порцией, окончательно сдался – головка его упала, и он тихо засопел, привалившись к Верочкиному плечу.
– Устал, – вздохнула Верочка, поднимаясь. – Позвольте, я отнесу его в детскую и уложу. Там Павел Николаевич присмотрит за ним.
Лариса Никитична благосклонно кивнула, и Верочка, подхватив спящего малыша на руки, бесшумно выскользнула из столовой. Через несколько минут она вернулась и снова села напротив меня.
Села, поправила салфетку и... замедлилась. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза, если следить специально. Перед Верочкой стояла тарелка с заливным, к которому она, как и я, ещё не притрагивалась.
Она взялась за приборы. Но брала она их не как обычно, машинально, а с едва уловимой заминкой. Сначала провела пальцами над скатертью, словно прикидывая, какой нож и какая вилка лежат перед ней. Выбрала рыбный нож – широкий и тупой, которым смутил меня больше всего, – и замерла на мгновение, будто давая мне возможность рассмотреть. Затем неторопливо отделила от костей кусочек рыбы, не касаясь его руками, показала, как правильно поддеть его вилкой.
Верочка сидела напротив, и лицо её оставалось совершенно невозмутимым. Она не смотрела на меня, увлечённо слушая болтовню Лизоньки о грядущей ярмарке. Но каждое её движение было таким медленным, таким нарочито правильным, словно она вела для меня беззвучный урок.
Третьей переменой подали гречневую кашу с тмином и овощами. Ее поставили на стол в нескольких глубоких мисках, и рядом стояли тарелки с солёными огурцами и мочёными яблоками. Кашу накладывали ложкой, но и тут я боялась ошибиться.
Верочка выбрала ложку для каши, ту, что лежала справа от суповой. Потянулась за солёным огурцом – взяла специальными щипчиками, которые стояли в общей тарелке, а не пальцами, как я чуть не сделала вначале.
Так, усвоено. Что дальше?
После каши пришёл черёд сладкого. Маняша и Дуняша внесли две высокие стеклянные компотницы на ножках. Внутри угадывались яблочные дольки, ягоды вишни и изюм. Компотницы водрузили на стол с особой торжественностью, рядом поставили стопкой десертные тарелки. А тарелки для чего?
Я с тоской посмотрела на это великолепие. В моём мире компот пили из кружек, а фрукты вылавливали пальцами или ложкой, но здесь, видимо, существовал особый ритуал.
Верочка, заметив моё замешательство, чуть заметно наклонила голову. Маняша начала разливать компот, и Верочка взяла свою чашку, но не спешила пить. Сначала гувернантка выловила маленькой ложкой с длинной ручкой – о боже! – несколько ягод и долек, переложила их на десертную тарелку, и только потом поднесла чашку к губам, чтобы отпить немного жидкости.
Я повторила за ней, стараясь не пролить ни капли. В моем мире компот был… компотом, а здесь он скорее напоминал сироп. Вкус у густого напитка был насыщенный, кисло-сладкий. Он немного притупил оставшееся чувство голода.
Когда подали чай, Верочка взяла щипцы для сахара (я про них совсем забыла, собираясь подцепить кусочек ложкой). Что ж, запомним, запомним.
Никто за столом ничего не замечал. Катерина жаловалась на мужа, Лариса Никитична поддакивала, Лизонька подливала чай. Только я и Верочка играли в эту странную, молчаливую игру.
Я перевела дух и впервые за весь вечер позволила себе чуть расслабиться. Но снова призадумалась: мне помогали? Или... это просто совпадение? Вера – добрая девушка, которая проявила милосердие, потому что я кажусь ей неловкой? Или… безумной? Дамой не в себе, которая каждый раз за столом забывает правила этикета.
Лариса Никитична сидела молчаливее обычного, рассеянно помешивая ложкой остывший чай. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, и я готова была поклясться, что мысли её блуждают далеко от праздной болтовни дочерей. Уж не о словах ли отца Виссариона она думала? И не мной ли была занята её голова? От этой мысли по спине пробежал холодок.
Я поймала на себе взгляд Нелли Захаровны и внутренне напряглась, готовясь к очередной порции брезгливости или насмешки. Но вместо привычной неприязни в её глазах мелькнуло что-то странное – какое-то подобие сочувствия, словно она увидела во мне нечто такое, что заставило её на мгновение забыть о своей вечной недоброжелательности. Я вгляделась пристальнее, пытаясь понять, не ошиблась ли. Но Нелли уже отвернулась к тарелке, и лицо её снова застыло привычной маской недовольства. Показалось, наверное. С чего бы ей меня жалеть?
Разговор за столом сам собой перетёк на газетные новости. Я навострила уши: заговорят ли о призраках в доме Григорьевых? Катерина оживилась, вспомнив объявление об открытии в Барановске нового салона верхнего платья, но вдруг сделала значительное лицо и понизила голос:
– Ах да, вы читали в «Ведомостях»? Пишут, будто в столице опять объявились злоумышленники. Какие-то террористы, представьте, магию используют для своих гнусных целей! Якобы готовят покушение на самого Государя. Говорят, уже несколько человек арестовано...
Лариса Никитична резко побелела.
– Катя! – оборвала она дочь ледяным тоном. – Замолчи сию же минуту. За этим столом таких разговоров не ведут.
Катерина обиженно поджала губы, но спорить с матерью не посмела. Лизонька испуганно перекрестилась. А я опустила глаза в тарелку, делая вид, что поглощена едой, хотя обдумывала услышанное. Магия. Террористы. Покушение на царя. Что ж, логично. В нашей истории как раз примерно в это время происходило множество покушений на сиятельных особ. Одного Александра Второго хотя бы вспомнить. А тут еще и с магией. Тяжелый случай.
Я машинально следила за всей этой суетой и вдруг заметила Архипа. Кот бродил вокруг стола, то появляясь в поле зрения, то исчезая за ножками стульев, и я похолодела: никто, абсолютно никто из сидящих за столом не обращал на него внимания. Ни взгляда, ни машинального «брысь», ни какой-либо другой реакции. Только Васенька однажды потянул ручонку в сторону кота, но Верочка перехватила его ладошку и вернула к тарелке.
К концу ужина я сидела как на иголках. Архип, словно издеваясь, устроился у ножки стула и принялся умываться, демонстративно вылизывая лапу. Никто на него не смотрел. Совсем.
Значит, мой кот… Кто он? Призрак? Хранитель в этом мире? Почему его вижу только я? И Васенька. Может, Архип существует в каком-то другом измерении, куда у меня есть доступ, а у них – нет? Или это всё – часть той самой магии, которой так боится отец Виссарион? Я вспомнила, как Архип появился в этом мире вместе со мной, как тёрся о мои ноги в первый день.
Честно говоря, он спас мое сознание от неминуемого шока. Но его роль… эх, понять бы.
После ужина я с трудом поднялась к себе. Ноги гудели, веки наливались свинцом, а в висках пульсировала тупая боль – день вымотал меня до такой степени, что я едва держалась на ногах. И дело было не просто в усталости: я физически чувствовала, что это тело не так здорово, как я предполагала – просто я на контрасте с собой прежней решила, что с Анной Львовной все хорошо. Но ее тело будто подтачивала неведомая болезнь, которую здешние врачи не были в силах распознать. Кое-какие симптомы я уже опознала. А вот остальное…
Я опустилась на кровать, и мысли потекли сами собой. Вспомнились истерики, о которых говорила Лизонька, намёки на «видения», строгий надзор родственников, шестилетний траур... Боже, да если сложить всё вместе – каково пришлось Анне? Потерять мужа, остаться с ребёнком в доме, где тебя едва терпят, и день за днём сходить с ума от горя и одиночества. Да и с ребенком, как выяснилось, ее разлучили.
Я закрыла глаза и с неожиданной, пугающей ясностью поняла: у Анны Львовны действительно было ментальное расстройство. Это не выдумка свекрови, не козни заговорщиков, а настоящее, тяжёлое помутнение рассудка, вызванное годами боли и затворничества. А теперь в это больное тело попала я. И если хочу выжить, придётся как-то приводить его в порядок и лечить эту бедную, измученную душу. Тем более, что родственнички Анны не просто ей не помогали, а наоборот – провоцировали болезнь.
В дверь раздался робкий стук. Я подняла голову и крикнула:
– Открыто! Входите!
В комнату вошла одна из молоденьких служанок, которых я мельком видела на кухне. Девушка присела в неуклюжем книксене:
— Барыня... Анна Львовна, — пролепетала она, теребя край фартука. — Дозвольте прибраться перед сном? Я мигом, я быстро...
Я удивлённо приподняла брови. Ещё утром Нелли ясно дала понять: личной прислуги мне не полагается, всё самой.
— А разве... — начала я, но девушка уже юркнула в комнату с тряпкой и ведром в руках.
— Хозяйка велели-с, — быстро пояснила она, ловко смахивая пыль с комода. — Сказали, барыня нынче нездоровится, пусть, говорит, Дуняша поможет.
Я промолчала, гадая, что это за новшество. Наверняка из той же области козней: Лариса Никитична хочет сначала заслужить доверие невестки, а затем нанести удар.
Дуняша быстро прошлась по мебели тряпкой, подмела и освежила пол. Не дожидаясь просьб, принялась, как утром Маняша перед ванной, помогать мне раздеваться.
Я уже убедилась, что в одиночку с этим нарядом ни за что не справлюсь. Одно дело поменять платье, а другое – снять все эти… нижние доспехи.
Сначала Дуня ловко расшнуровала корсет, и я с облегчением вздохнула – грудь и рёбра наконец расправились после целого дня в тисках китового уса с турнюром-подушкой сзади, из-за которого приходилось сидеть на краешке стула. Тонкая хлопковая сорочка с кружевами у горла под корсетом, оказалась опять влажной от пота, хотя днем я ее меняла. Но в шерстяном платье к вечеру стало невыносимо жарко.
Я поморщилась, чувствуя липкость на коже, и Дуняша тут же это заметила.
– Не прикажете ли туалетного уксусу, барыня? — спросила она, доставая из-за ширмы пузатый стеклянный флакончик с тёмной жидкостью. – Я оботру вас, и дух свежий пойдёт. А платье завтра почистим. Проглажу с уксусной тряпкой – и запаху никакого не останется.
Я кивнула, и Дуняша ловко смочила мягкую тряпицу пахучей жидкостью. Уксус щипал ноздри, но вместе с тем чувствовался лёгкий травяной аромат – лаванда, кажется, и что-то ещё, мятное. Служанка быстро обтёрла мне спину, шею, подмышки, и я с удивлением ощутила, как уходят не только запах, но и сама липкость.
Затем Дуняша помогла стянуть нижние юбки, тяжёлые, накрахмаленные, а под ними обнаружились панталоны до колен, на пуговицах, и длинные чулки, подвязанные выше колена лентами. От чулок и панталон я тоже избавились, за ширмой. Служанка отправила пропотевшее белье в мешок, который тоже принесла с собой. Но что-то мне подсказывало, что раньше Анна справлялась с этим сама.
— Умыться? — спросила девушка, подавая мне кувшин с водой.
Я плеснула в лицо холодной водой, с наслаждением ощущая, как уходит дневная усталость, и машинально спросила:
— А для зубов… что? Где тут... ну, чем почистить?
Дуняша удивлённо взглянула на меня, но промолчала. Вместо ответа она подошла к туалетному столику и взяла небольшую коробочку, обтянутую потёртым бархатом. Протянула мне, и я заглянула внутрь.
Там, на выцветшей атласной подушечке, лежала зубная щётка, старенькая, но добротная, с костяной ручкой, на которой темнели инициалы «А.Г.», покрытые выцветшей позолотой. Рядом стояла маленькая баночка с толчёным мелом.
У меня ёкнуло сердце. А.Г. – Анна Григорьева. Эту щётку Анне подарил Иван. Откуда я это узнала? Я сама этого не понимала. Подумала только, что начала проявляться память Анны. Пальцы сами собой сжались на прохладной костяной ручке, и я на мгновение зажмурилась, прогоняя нахлынувшее, чужое, но такое острое чувство потери.
Дуняша, заметив моё замешательство и поняв его по-своему, взяла с туалетного столика пузатую стеклянную бутылку с надписью «Sodа», наклеенной на бумажном ярлычке, и указала на стаканчик рядом.
– Содовый раствор. Сполосните.
Я промыла щетку в растворе, делая вид, что делаю так каждый день, макнула влажную щетину в коробочку с порошком, которую раскрыла для меня служанка, и принялась чистить зубы, стараясь не думать о том, сколько ещё таких «подарков» хранит эта комната. И от каждого сердце замирать будет?
Зубной порошок. Ну хоть об этом не придется расспрашивать. Вспомнился «Мятный», которым я чистила зубы в детстве. Этот, толченый мел, тоже пах мятой и, кажется, базиликом.
Потом Дуняша подала ночную рубашку, длинную, до пят, из довольно грубого полотна, с глухим воротом и длинными рукавами. Я облачилась в неё с чувством, будто надеваю мешок, и забралась на кровать. Но в комнате было холодно, а рубашка сразу приятно согрела. Дуняша пожелала спокойной ночи, погасила лампу и выскользнула за дверь, оставив меня в темноте наедине с мыслями.
Я уже начала проваливаться в сон, когда почувствовала знакомое тепло у ног.
Подавали постное. Блюда были неплохи. Но я вспомнила, что отец Виссарион наложил на меня епитимью. Что-то там про сухоядение… может, он забыл сказать об этом Ларисе Никитичне? Очень хотелось на это надеяться.
Стоило об этом подумать, как Лариса Никитична, распрямляя на коленях салфетку, с пафосом сообщила:
– Я говорила с отцом Виссарионом насчёт твоей епитимьи, Аннушка. Он согласился повременить. Усиленный пост начнёшь с завтрашнего утра. А сегодня, в честь приезда Катеньки и детей, батюшка разрешил тебе поужинать, как всем.
– Спасибо, – ответила я тихо, не зная, что ещё сказать.
– Маменька, у вас золотое сердце, – льстиво отозвалась Катенька.
Лариса Никитична гордо кивнула.
Ага. Просила. За меня. Как же. Просто это часть плана по моему «расслаблению», акт первый. А потом будет визит Ляли.
Маняша внесла и поставила на комод суповую миску с грибным супом. Его разливали по тарелкам половником, и я с волнением следила, как прислуга обносит всех по чину: сначала Ларису Никитичну, потом Катерину, потом Нелли Захаровну, Лизоньку и – уф! – меня... Последним суп налили Паше, но мальчик принял это как должное, только поправил салфетку на коленях.
Суп был прозрачен и очень… диетичен. Прежде, в молодости, я готовила такой, когда хотела похудеть к лету. На дне тарелки плавали кусочки белых грибов и тонко нарезанный корень петрушки.
Я покосилась на приборы: рядом с тарелкой лежали в ряд вилки и ложки. Одних вилок три штуки. И три ложки. С горем пополам определила суповую ложку. Глядя украдкой на Верочку и Пашу, принялась зачерпывать суп, и аккуратно, почти не наклоняясь к тарелке, отправлять его в рот. Есть хотелось так, что я готова была схватить тарелку и просто выпить содержимое одним глотком.
Затем подали рыбу – заливное из судака на отдельных тарелках, с хреном в соуснике. Рыба была плотная, прозрачная, украшенная кружочками моркови и зеленью.
Катерина, занятая разговором с матерью, ловко орудовала своими приборами. Я старалась копировать, но получалось так себе – мне было плохо видно на другом конце стола, а Паша от рыбы отказался, поднялся, кивнул всем и с разрешения Ларисы Никитичны и Кати ушел спать. Ох, проблема. На кого мне теперь ориентироваться?
В этот момент Васенька, который уже клевал носом над своей порцией, окончательно сдался – головка его упала, и он тихо засопел, привалившись к Верочкиному плечу.
– Устал, – вздохнула Верочка, поднимаясь. – Позвольте, я отнесу его в детскую и уложу. Там Павел Николаевич присмотрит за ним.
Лариса Никитична благосклонно кивнула, и Верочка, подхватив спящего малыша на руки, бесшумно выскользнула из столовой. Через несколько минут она вернулась и снова села напротив меня.
Села, поправила салфетку и... замедлилась. Совсем чуть-чуть, но достаточно, чтобы это бросилось в глаза, если следить специально. Перед Верочкой стояла тарелка с заливным, к которому она, как и я, ещё не притрагивалась.
Она взялась за приборы. Но брала она их не как обычно, машинально, а с едва уловимой заминкой. Сначала провела пальцами над скатертью, словно прикидывая, какой нож и какая вилка лежат перед ней. Выбрала рыбный нож – широкий и тупой, которым смутил меня больше всего, – и замерла на мгновение, будто давая мне возможность рассмотреть. Затем неторопливо отделила от костей кусочек рыбы, не касаясь его руками, показала, как правильно поддеть его вилкой.
Верочка сидела напротив, и лицо её оставалось совершенно невозмутимым. Она не смотрела на меня, увлечённо слушая болтовню Лизоньки о грядущей ярмарке. Но каждое её движение было таким медленным, таким нарочито правильным, словно она вела для меня беззвучный урок.
Третьей переменой подали гречневую кашу с тмином и овощами. Ее поставили на стол в нескольких глубоких мисках, и рядом стояли тарелки с солёными огурцами и мочёными яблоками. Кашу накладывали ложкой, но и тут я боялась ошибиться.
Верочка выбрала ложку для каши, ту, что лежала справа от суповой. Потянулась за солёным огурцом – взяла специальными щипчиками, которые стояли в общей тарелке, а не пальцами, как я чуть не сделала вначале.
Так, усвоено. Что дальше?
ГЛАВА 6
После каши пришёл черёд сладкого. Маняша и Дуняша внесли две высокие стеклянные компотницы на ножках. Внутри угадывались яблочные дольки, ягоды вишни и изюм. Компотницы водрузили на стол с особой торжественностью, рядом поставили стопкой десертные тарелки. А тарелки для чего?
Я с тоской посмотрела на это великолепие. В моём мире компот пили из кружек, а фрукты вылавливали пальцами или ложкой, но здесь, видимо, существовал особый ритуал.
Верочка, заметив моё замешательство, чуть заметно наклонила голову. Маняша начала разливать компот, и Верочка взяла свою чашку, но не спешила пить. Сначала гувернантка выловила маленькой ложкой с длинной ручкой – о боже! – несколько ягод и долек, переложила их на десертную тарелку, и только потом поднесла чашку к губам, чтобы отпить немного жидкости.
Я повторила за ней, стараясь не пролить ни капли. В моем мире компот был… компотом, а здесь он скорее напоминал сироп. Вкус у густого напитка был насыщенный, кисло-сладкий. Он немного притупил оставшееся чувство голода.
Когда подали чай, Верочка взяла щипцы для сахара (я про них совсем забыла, собираясь подцепить кусочек ложкой). Что ж, запомним, запомним.
Никто за столом ничего не замечал. Катерина жаловалась на мужа, Лариса Никитична поддакивала, Лизонька подливала чай. Только я и Верочка играли в эту странную, молчаливую игру.
Я перевела дух и впервые за весь вечер позволила себе чуть расслабиться. Но снова призадумалась: мне помогали? Или... это просто совпадение? Вера – добрая девушка, которая проявила милосердие, потому что я кажусь ей неловкой? Или… безумной? Дамой не в себе, которая каждый раз за столом забывает правила этикета.
Лариса Никитична сидела молчаливее обычного, рассеянно помешивая ложкой остывший чай. Взгляд её был устремлён куда-то вдаль, и я готова была поклясться, что мысли её блуждают далеко от праздной болтовни дочерей. Уж не о словах ли отца Виссариона она думала? И не мной ли была занята её голова? От этой мысли по спине пробежал холодок.
Я поймала на себе взгляд Нелли Захаровны и внутренне напряглась, готовясь к очередной порции брезгливости или насмешки. Но вместо привычной неприязни в её глазах мелькнуло что-то странное – какое-то подобие сочувствия, словно она увидела во мне нечто такое, что заставило её на мгновение забыть о своей вечной недоброжелательности. Я вгляделась пристальнее, пытаясь понять, не ошиблась ли. Но Нелли уже отвернулась к тарелке, и лицо её снова застыло привычной маской недовольства. Показалось, наверное. С чего бы ей меня жалеть?
Разговор за столом сам собой перетёк на газетные новости. Я навострила уши: заговорят ли о призраках в доме Григорьевых? Катерина оживилась, вспомнив объявление об открытии в Барановске нового салона верхнего платья, но вдруг сделала значительное лицо и понизила голос:
– Ах да, вы читали в «Ведомостях»? Пишут, будто в столице опять объявились злоумышленники. Какие-то террористы, представьте, магию используют для своих гнусных целей! Якобы готовят покушение на самого Государя. Говорят, уже несколько человек арестовано...
Лариса Никитична резко побелела.
– Катя! – оборвала она дочь ледяным тоном. – Замолчи сию же минуту. За этим столом таких разговоров не ведут.
Катерина обиженно поджала губы, но спорить с матерью не посмела. Лизонька испуганно перекрестилась. А я опустила глаза в тарелку, делая вид, что поглощена едой, хотя обдумывала услышанное. Магия. Террористы. Покушение на царя. Что ж, логично. В нашей истории как раз примерно в это время происходило множество покушений на сиятельных особ. Одного Александра Второго хотя бы вспомнить. А тут еще и с магией. Тяжелый случай.
Я машинально следила за всей этой суетой и вдруг заметила Архипа. Кот бродил вокруг стола, то появляясь в поле зрения, то исчезая за ножками стульев, и я похолодела: никто, абсолютно никто из сидящих за столом не обращал на него внимания. Ни взгляда, ни машинального «брысь», ни какой-либо другой реакции. Только Васенька однажды потянул ручонку в сторону кота, но Верочка перехватила его ладошку и вернула к тарелке.
К концу ужина я сидела как на иголках. Архип, словно издеваясь, устроился у ножки стула и принялся умываться, демонстративно вылизывая лапу. Никто на него не смотрел. Совсем.
Значит, мой кот… Кто он? Призрак? Хранитель в этом мире? Почему его вижу только я? И Васенька. Может, Архип существует в каком-то другом измерении, куда у меня есть доступ, а у них – нет? Или это всё – часть той самой магии, которой так боится отец Виссарион? Я вспомнила, как Архип появился в этом мире вместе со мной, как тёрся о мои ноги в первый день.
Честно говоря, он спас мое сознание от неминуемого шока. Но его роль… эх, понять бы.
Глава 6(1)
После ужина я с трудом поднялась к себе. Ноги гудели, веки наливались свинцом, а в висках пульсировала тупая боль – день вымотал меня до такой степени, что я едва держалась на ногах. И дело было не просто в усталости: я физически чувствовала, что это тело не так здорово, как я предполагала – просто я на контрасте с собой прежней решила, что с Анной Львовной все хорошо. Но ее тело будто подтачивала неведомая болезнь, которую здешние врачи не были в силах распознать. Кое-какие симптомы я уже опознала. А вот остальное…
Я опустилась на кровать, и мысли потекли сами собой. Вспомнились истерики, о которых говорила Лизонька, намёки на «видения», строгий надзор родственников, шестилетний траур... Боже, да если сложить всё вместе – каково пришлось Анне? Потерять мужа, остаться с ребёнком в доме, где тебя едва терпят, и день за днём сходить с ума от горя и одиночества. Да и с ребенком, как выяснилось, ее разлучили.
Я закрыла глаза и с неожиданной, пугающей ясностью поняла: у Анны Львовны действительно было ментальное расстройство. Это не выдумка свекрови, не козни заговорщиков, а настоящее, тяжёлое помутнение рассудка, вызванное годами боли и затворничества. А теперь в это больное тело попала я. И если хочу выжить, придётся как-то приводить его в порядок и лечить эту бедную, измученную душу. Тем более, что родственнички Анны не просто ей не помогали, а наоборот – провоцировали болезнь.
В дверь раздался робкий стук. Я подняла голову и крикнула:
– Открыто! Входите!
В комнату вошла одна из молоденьких служанок, которых я мельком видела на кухне. Девушка присела в неуклюжем книксене:
— Барыня... Анна Львовна, — пролепетала она, теребя край фартука. — Дозвольте прибраться перед сном? Я мигом, я быстро...
Я удивлённо приподняла брови. Ещё утром Нелли ясно дала понять: личной прислуги мне не полагается, всё самой.
— А разве... — начала я, но девушка уже юркнула в комнату с тряпкой и ведром в руках.
— Хозяйка велели-с, — быстро пояснила она, ловко смахивая пыль с комода. — Сказали, барыня нынче нездоровится, пусть, говорит, Дуняша поможет.
Я промолчала, гадая, что это за новшество. Наверняка из той же области козней: Лариса Никитична хочет сначала заслужить доверие невестки, а затем нанести удар.
Дуняша быстро прошлась по мебели тряпкой, подмела и освежила пол. Не дожидаясь просьб, принялась, как утром Маняша перед ванной, помогать мне раздеваться.
Я уже убедилась, что в одиночку с этим нарядом ни за что не справлюсь. Одно дело поменять платье, а другое – снять все эти… нижние доспехи.
Сначала Дуня ловко расшнуровала корсет, и я с облегчением вздохнула – грудь и рёбра наконец расправились после целого дня в тисках китового уса с турнюром-подушкой сзади, из-за которого приходилось сидеть на краешке стула. Тонкая хлопковая сорочка с кружевами у горла под корсетом, оказалась опять влажной от пота, хотя днем я ее меняла. Но в шерстяном платье к вечеру стало невыносимо жарко.
Я поморщилась, чувствуя липкость на коже, и Дуняша тут же это заметила.
– Не прикажете ли туалетного уксусу, барыня? — спросила она, доставая из-за ширмы пузатый стеклянный флакончик с тёмной жидкостью. – Я оботру вас, и дух свежий пойдёт. А платье завтра почистим. Проглажу с уксусной тряпкой – и запаху никакого не останется.
Я кивнула, и Дуняша ловко смочила мягкую тряпицу пахучей жидкостью. Уксус щипал ноздри, но вместе с тем чувствовался лёгкий травяной аромат – лаванда, кажется, и что-то ещё, мятное. Служанка быстро обтёрла мне спину, шею, подмышки, и я с удивлением ощутила, как уходят не только запах, но и сама липкость.
Затем Дуняша помогла стянуть нижние юбки, тяжёлые, накрахмаленные, а под ними обнаружились панталоны до колен, на пуговицах, и длинные чулки, подвязанные выше колена лентами. От чулок и панталон я тоже избавились, за ширмой. Служанка отправила пропотевшее белье в мешок, который тоже принесла с собой. Но что-то мне подсказывало, что раньше Анна справлялась с этим сама.
— Умыться? — спросила девушка, подавая мне кувшин с водой.
Я плеснула в лицо холодной водой, с наслаждением ощущая, как уходит дневная усталость, и машинально спросила:
— А для зубов… что? Где тут... ну, чем почистить?
Дуняша удивлённо взглянула на меня, но промолчала. Вместо ответа она подошла к туалетному столику и взяла небольшую коробочку, обтянутую потёртым бархатом. Протянула мне, и я заглянула внутрь.
Там, на выцветшей атласной подушечке, лежала зубная щётка, старенькая, но добротная, с костяной ручкой, на которой темнели инициалы «А.Г.», покрытые выцветшей позолотой. Рядом стояла маленькая баночка с толчёным мелом.
У меня ёкнуло сердце. А.Г. – Анна Григорьева. Эту щётку Анне подарил Иван. Откуда я это узнала? Я сама этого не понимала. Подумала только, что начала проявляться память Анны. Пальцы сами собой сжались на прохладной костяной ручке, и я на мгновение зажмурилась, прогоняя нахлынувшее, чужое, но такое острое чувство потери.
Дуняша, заметив моё замешательство и поняв его по-своему, взяла с туалетного столика пузатую стеклянную бутылку с надписью «Sodа», наклеенной на бумажном ярлычке, и указала на стаканчик рядом.
– Содовый раствор. Сполосните.
Я промыла щетку в растворе, делая вид, что делаю так каждый день, макнула влажную щетину в коробочку с порошком, которую раскрыла для меня служанка, и принялась чистить зубы, стараясь не думать о том, сколько ещё таких «подарков» хранит эта комната. И от каждого сердце замирать будет?
Зубной порошок. Ну хоть об этом не придется расспрашивать. Вспомнился «Мятный», которым я чистила зубы в детстве. Этот, толченый мел, тоже пах мятой и, кажется, базиликом.
Потом Дуняша подала ночную рубашку, длинную, до пят, из довольно грубого полотна, с глухим воротом и длинными рукавами. Я облачилась в неё с чувством, будто надеваю мешок, и забралась на кровать. Но в комнате было холодно, а рубашка сразу приятно согрела. Дуняша пожелала спокойной ночи, погасила лампу и выскользнула за дверь, оставив меня в темноте наедине с мыслями.
Я уже начала проваливаться в сон, когда почувствовала знакомое тепло у ног.
