Небось опять завтрак проспали? За чаем пирожок склевали, как воробей, а остальное так и осталось. С того и слабость, с того и кружение, и памяти нетуть. Разве ж так можно? Поберегли бы себя, у вас ведь...
Служанка вдруг осеклась.
«Что ведь?» – захотелось спросить мне.
Но уж очень сильно хотелось в туалет. Я сказала, что головокружение прошло, и бодро поскакала к «удобствам». Там я с некоторой брезгливостью оглядела «ретирадник» – всем знакомую будочку дачного типа. А вот ничего страшного! В жизни всякое приходилось испытать, я в отдельной квартире не всегда жила.
Однако внутри оказалось довольно чисто. Правда, мысль о том, что придется ходить сюда довольно часто (с фарфоровой вазой примириться я пока не могла), угнетала. А когда зима наступит?
– Это не сон, точно не сон, – бормотала я, идя по дорожке к дому. – Теперь уже понятно. И что дальше? А пусть все будет как будет. Я в прошлом, и тут ложки сами в чашках сахар размешивают. Параллельный мир?
– Помыться? – переспросила Маняша с выражением: меня больше ничем не удивишь. – Так банька у нас по субботам топится, барышня. Нынче-то среда. Али в ванной у Ларисы Никитичны. Так туда только с её дозволения, сами знаете. Она, окромя себя да дочерей, никого не пущаеть. У ней там, прости господи, причуда новомодная водная... тьфу… магическая стоит.
Служанка поморщилась, всем видом выражая неодобрение. А вот это интересно! Какая причуда? Не водопровод ли? Маняша помолчала, раздумывая, и вдруг лицо её просветлело.
– А хотите, я вам в людской корыто поставлю, коли так сопрели? Занавесочкой отгорожу, воду согрею. Стираный таз есть, большой, я в ём бельё парю. Выполощу чисто, как стёклышко будеть. Принесёте своё мыльце-то? У нас с дёгтем, не для барской кожи.
Ну, решила я, работаем с тем, что есть. В шкафу наверху я отыскала кусок мыла, довольно простого, ромашкового, но приятно пахнущего, и спустилась вниз.
Несмотря на протесты служанки, я помогла ей натаскать горячей воды в большой медный бак и развести ее холодной. Я прекрасно понимала, что у самой Маняши дел невпроворот, и помогать мне не входит в ее обязанности. Хотя заметила, что загружать себя работой Маняша не торопится, в основном взяв на себя организационные задачи, то бишь покрикивая на двоих служанок, молоденьких и смешливых.
К счастью, условный водопровод на кухне имелся. Воду, техническую, для мытья посуды и прочих «черных» нужд, накачивали ручным насосом из емкости в подвале, куда в свою очередь она попадала из колодца. Для готовки и питья привозили воду из какого-то особого, чуть ли не святого источника. Колодезная вода для нежных господ не годилась. Об этом с энтузиазмом рассказала Маняша, видя, что я ее внимательно слушаю.
Удовольствие, которое я получила, смыв пот и грязь, затраченных усилий стоило. Одежду я сменила. В комнате Анны Львовны в платяном шкафу нашлись еще несколько домашних платьев черного цвета. Имелись там и наряды на выход, и неплохие. Правда, с непривычными мне объемами под турнюр. Часть нарядов, ярких и довольно элегантных, почему-то была стыдливо упакована в ситцевые чехлы. Траур – решила я, вспомнив, что Анна – вдова.
Я с тоской думала, как буду привыкать к нижнему белью: панталонам, корсету, хлопковой кофточке а-ля бюстгальтер и нескольким, на мой взгляд, совершенно лишним предметам дамского туалета. Возникла идея усовершенствовать весь этот ужас в кружавчиках. Но от этой мысли пришлось отказаться. Я и так уже догадалась, что Анну Львовну считали в доме дамой не в себе. Не хотелось усугублять проблему.
Отец Виссарион прибыл в четвертом часу. Я увидела из окна его грузную фигуру в темной рясе, когда он медленно поднимался по ступеням парадного крыльца, тяжело опираясь на суковатый посох и останавливаясь через каждые три ступени, чтобы перевести дух.
На исповедь образовалась живая очередь, в которой мне, как я и предполагала, отвели последнее место. Ожидание тянулось мучительно долго. Я сидела на жестком стуле у окна, гладила Архипа, дремавшего на коленях, и пыталась собраться с мыслями.
Пока ждала, черкала пером по бумаге. Я всегда неплохо рисовала. Задумалась и поняла, что по памяти изображаю кукольный дом со всем его наполнением. Игрушечные дамы, их было пять. Одна из них повернулась и…
Наконец за мной пришла Лизонька.
– Аннушка, батюшка ждет тебя в молельне, – шепнула она, заглядывая в комнату. – Ты иди через сад, там дорожка чистая. А я пока с тетушкой посижу.
Я вышла на переднее крыльцо и ахнула.
Сад перед домом купался в лучах еще высокого солнца. Старые яблони стояли в бело-розовой пене цветения, и этот сладкий, дурманящий аромат смешивался с терпким запахом молодой листвы. Дорожка, посыпанная желтым песком, вилась между кустами сирени, набухшими лиловыми гроздьями.
Я остановилась, жадно вдыхая весну. Господи, как давно я не чувствовала ничего подобного! В моей хрущевке весна пахла только выхлопными газами с шумной дороги и очень редко – акацией под балконом. А здесь...
Здесь скоро Пасха, предположила я и, видимо, поздняя. Вдруг остро, несмотря ни на что, захотелось оказаться на ночной службе, услышать «Христос Воскресе», увидеть, как зажигаются огоньки свечей в этом старом доме.
Молельня стояла в глубине сада. Это была небольшая деревянная пристройка с узкими окнами и крыльцом в две ступени. Наружу не проникало ни звука.
Я поднялась, толкнула тяжелую дверь и вошла.
Внутри было сумрачно и тихо. Пахло воском, ладаном и еще чем-то... мышами, что ли? Лампады перед иконами теплились ровным светом, выхватывая из полумрака строгие лики. У аналоя в темной рясе, туго обтягивающей его крупное тело, стоял отец Виссарион.
– Проходи, Анна, – голос у него оказался неожиданно низким, с хрипотцой.
Я переступила порог, прикрыла за собой дверь. Иерей осенил меня крестом, прочитал краткую молитву. Я плохо разбирала слова, расслышала только знакомое: «...Господу Богу нашему покаяние принЕси...». Каждое движение давалось батюшке с трудом.
«Похудеть бы вам, подлечиться. И давление явно высокое», – чуть не ляпнула я.
– Ну что ж, – сказал Виссарион, отдышавшись. – Семейство Ларисы Никитичны просили меня... совершить обряд каждения. Кадилом пройтись, благословение на дом призвать. Хорошее дело, богоугодное. Меньше нечисти и бесов в доме – больше порядку.
«Да какая же нечисть в намоленном месте?» – удивилась я. Всегда казалось, что всякие там… бесы… в таких местах не задерживаются. Кстати, о бесах.
Иерей взял с аналоя медное кадило на длинной цепи и с трудом раскурил его, раздувая угли. Сладкий дым с терпкой восточной ноткой повалил густыми клубами. Мне всегда нравился запах ладана. Иногда я покупала себе ароматические палочки, но Архип от них чихал.
Отец Виссарион зашагал по молельне, тяжело ступая, и, заунывно, нараспев, запел:
– Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас...
Кадило раскачивалось в его руке, дым стелился по углам, заползал под иконы, обволакивал лампады. А я наблюдала «чудную» картину, совершенно, в моем понимании, несовместимую с реальностью и нынешней ситуацией.
По углам, вдоль стен, там, где свет не доставал до темных закоулков, заметались… черные и серые тени. Сначала я подумала, что это игра света. Но тени двигались сами по себе, отдельно от предметов, их отбрасывающих.
Они шарахались от клубов ладана и, кажется, попискивали. Одна тень, напомнившая мне детский рисунок – палка, палка, огуречик – метнулась к окну, вползла на подоконник и просочилась сквозь стекло. Другая – покрупнее, вся в иголках словно еж – юркнула под аналой, но дым достал ее и там, и тень с тихим, почти неслышным шипением втянулась в щель между половиц.
Я не чувствовала страха. Было только удивление. Ну и какое-то спокойное, ровное любопытство. Что это за твари? Они здесь жили? Или их принес кто-то? И впрямь бесы?
Отец Виссарион продолжал петь и кадить, не замечая шоу. Дышал он тяжело, с присвистом, но не останавливался. Уже все тени разбежались и попрятались, а он все пел.
Он их не видит, поняла я. И я, пожалуй, глаза опущу от греха подальше. Нечего выдавать себя.
Наконец иерей обошел всю молельню трижды, остановился у аналоя и затушил кадило. Вытер платком вспотевший лоб, перевел дух, грузно опустился на стул, стоявший у стены, и жестом указал мне на скамью. Я послушно села.
– Сказывай, – сказал Виссарион. – С чем пришла? Что на душе носишь?
Я молчала, собираясь с мыслями. Что говорить безопасно, а что – нет?
– Грехи, батюшка, – пробормотала я первое, что пришло в голову. – Много грехов. В унынии пребываю, в гордыне... – что там еще? зависть? гнев? – Гневаюсь вот… иногда. Не то чтобы завидую, но… – я замолчала, истощив запасы прегрешений.
Виссарион выслушал, не перебивая, но взгляд его оставался тяжелым, немигающим. Когда я замолчала, он подался вперед, и стул под ним жалобно скрипнул.
– Гордыня, говоришь? Уныние? – поп покачал головой. – Это все хорошо, Анна… то есть плохо, очень плохо. Но я не о том спрашиваю. Ты мне вот что скажи... – батюшка помолчал, поглаживая бороду. – Всё ли ты еще держишься той мысли... что муж твой, Иван, не умер, а... ушел куда-то? В мир иной, но не к Отцу нашему, а куда-то еще?
В голове словно замигала красная лампочка. Осторожно! Держи язык за зубами. В прежние времена за такие откровения сжигали на кострах Инквизиции.
– Куда еще-то? – изобразила я недоумение. – Я... я не знаю, батюшка. Иногда... иногда снятся сны... и там я словно куда-то ухожу…
– Сны, – резко перебил Виссарион. – Сны – одно, Анна. Бывают и от Бога, и от нечистого. А ты, сказывают, не только во сне, но и наяву твердила, что Иван не умер, а перешел куда-то, куда и ты должна отправиться. Что он ждет тебя там. Так ли это?
Я сглотнула. Если скажу "да", он решит, что я безумна. Если скажу "нет", значит, предам ту Анну, которая здесь жила до меня. Но той Анны больше нет. Есть я. И я хочу выжить.
– Не помню я, батюшка, – сказала я тихо, глядя в пол. – Голова болит часто, память мутится. Может, и говорила что, да теперь не упомню.
Виссарион смотрел на меня долго. Я чувствовала этот взгляд кожей.
– А магия? – спросил он вдруг, и голос его стал жестче. – Сказывали мне, что ты... интересуешься разным. Книжками там, разговорами. Нынче мода пошла в столицах на магию… тьфу… прости Господи, на новую енергию эту, дескать, учеными открытую. Барышни образованные в гостиных собираются и предметы на столах двигают одним желанием. Думают, забава это, игра. А ведь то душе погибель! Церковь колдовство строго запрещала, запрещает и запрещать будет! И хоть в Российской империи законом оно не возбраняется, держаться надобно от такого греховного веяния подальше!
Сразу захотелось спросить насчет Ларисы Никитичны. А ей, значит, можно. Или это «другое»?
– Я тебя не пытаю, Анна. Я тебя спасти хочу. Муж твой, Иван, умер. Похоронен по-христиански, отпет, помянут. Душа его у Господа. А ты... ты не ищи встреч с ним. Не трави душу свою. Не призывай... не проси, чтобы явился. Это грех великий. И опасный. Навлечешь… беду. Поняла?
– Поняла, батюшка.
В глазах иерея было сомнение. Поверил? Нет, кажется, не поверил.
– До самого разговения, – проговорил он заученно, – читай каждодневно покаянный канон ко Господу нашему Иисусу Христу. С утра, первым делом. И еще... пост тебе усиленный. Кроме постных дней, что уставом положены, по средам и пятницам сухоядение. Хлеб, вода, овощи. Без масла. Поняла ли?
– Поняла.
Чтоб тебя! Не видать мне даже пирожков!
– Помолимся, раба божья Анна. Встань.
Я встала со скамьи, не зная, куда девать руки. Виссарион подошел ближе, и я почувствовала запах ладана, смешанный с луком и потом. Левой рукой он взял край епитрахили – длинной, расшитой золотом ленты, что была надета у него на шее, – и накрыл мне голову.
– Господи и Боже наш, Иисусе Христе, – заговорил батюшка громко, – благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит тя, чадо Анна, вся согрешения твоя...
Голос его плыл ровно, привычно. Я стояла с покрытой головой, глядя в пол, и ощущала, как тяжелая рука священника чуть касается моей головы поверх ткани. И вдруг почувствовала странное тепло в груди.
Сначала привычно подумала, что сейчас опять разболится сердце. Потом вспомнила, что я – уже не я, а молодая женщина, пусть и нервная, но вполне здоровая. Тайный недуг? Непохоже.
Тепло росло, разливалось по телу. Мои руки начали светиться. Сияние разливалось по пальцам, струилось от кончиков пальцев к запястьям, заливало ладони, но не обжигало. Здесь всегда так? – чуть не спросила я, связав происходящее с религиозным ритуалом.
На уровне сердца тоже горел огонек. Маленькое солнце полыхало в нескольких сантиметрах от ткани платья. Проекция духа человеческого, – почему-то поняла я. Откуда догадка появилась в голове – я не знала.
Отец Виссарион что-то говорил, но я его не слушала. С ним тоже что-то происходило. Я подняла взгляд, насколько это было возможно. У иерея так же точно светилась грудь. Нет, не так – его огонек был совсем иным. Он едва теплился, мигал, как свеча на сквозняке, и казался... загрязненным. Словно не дух это было, а уголек, догорающий в остывшей печи, покрытый пеплом и копотью.
Тонкая, едва различимая нить света потянулась от моей груди к груди батюшки. Медленно, словно нехотя, золотистое сияние перетекало от меня к нему, впитывалось в этот тусклый, больной огонек. Я чувствовала, как силы уходят из меня – легко, без боли, но ощутимо.
А огонек отца Виссариона начал меняться.
Он засветился ярче, ровнее. Серая муть отступала, уступая место теплому, живому свету. Огонек разгорался и набирал силу.
Я наблюдала, как расправились плечи священника, как исчезла одышка. Виссарион вздохнул глубоко, легко, полной грудью. Лицо его разгладилось, исчезли бледность на лбу и темные круги под глазами, даже румянец проступил на щеках. Глаза, секунду назад тусклые и усталые, заблестели. И часто он проделывает такой трюк?
Нет, никаких «енергетических» потерь я не замечала. Ну разве что на меня резко нашла легкая усталость. Это случайно не … вампиризм? А наш батюшка часом сам не нечисть?
– ...и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.
Батюшка осенил меня крестным знамением и снял епитрахиль.
– Приложись, – сказал он, протягивая мне крест и Евангелие. Я прикоснулась к ним губами.
– Ступай, Анна, – сказал иерей удовлетворенно. – Иди с миром. Господь с тобой.
Я вышла на крыльцо, оперлась рукой о перила. И все-таки меня немного… мутит.
Какого черта? Что это было?
Пройдясь по саду, я почувствовала себя так же хорошо, как до исповеди. Вечерний сладкий воздух насытил не хуже того света в молельне.
Ни руки, ни грудь больше не светились. Должно быть, это явление случалось после молитвы или какого-то иного одухотворенного действия.
Передняя встретила меня прохладой и сумраком. Высокие окна с обеих сторон двери давали достаточно света, чтобы осмотреться. Пахло полированным деревом и лавандой. Сюда доносились голоса и другие звуки дома: звон посуды, смех. Меня пока не искали, и эти несколько минут я решила потратить в личных целях.
Из гостиной выбежал Архип, потерся о ноги, принюхался и чихнул. Ладан. Бедный котик, я вся пропиталась благовониями.
Служанка вдруг осеклась.
«Что ведь?» – захотелось спросить мне.
Но уж очень сильно хотелось в туалет. Я сказала, что головокружение прошло, и бодро поскакала к «удобствам». Там я с некоторой брезгливостью оглядела «ретирадник» – всем знакомую будочку дачного типа. А вот ничего страшного! В жизни всякое приходилось испытать, я в отдельной квартире не всегда жила.
Однако внутри оказалось довольно чисто. Правда, мысль о том, что придется ходить сюда довольно часто (с фарфоровой вазой примириться я пока не могла), угнетала. А когда зима наступит?
– Это не сон, точно не сон, – бормотала я, идя по дорожке к дому. – Теперь уже понятно. И что дальше? А пусть все будет как будет. Я в прошлом, и тут ложки сами в чашках сахар размешивают. Параллельный мир?
– Помыться? – переспросила Маняша с выражением: меня больше ничем не удивишь. – Так банька у нас по субботам топится, барышня. Нынче-то среда. Али в ванной у Ларисы Никитичны. Так туда только с её дозволения, сами знаете. Она, окромя себя да дочерей, никого не пущаеть. У ней там, прости господи, причуда новомодная водная... тьфу… магическая стоит.
Служанка поморщилась, всем видом выражая неодобрение. А вот это интересно! Какая причуда? Не водопровод ли? Маняша помолчала, раздумывая, и вдруг лицо её просветлело.
– А хотите, я вам в людской корыто поставлю, коли так сопрели? Занавесочкой отгорожу, воду согрею. Стираный таз есть, большой, я в ём бельё парю. Выполощу чисто, как стёклышко будеть. Принесёте своё мыльце-то? У нас с дёгтем, не для барской кожи.
Ну, решила я, работаем с тем, что есть. В шкафу наверху я отыскала кусок мыла, довольно простого, ромашкового, но приятно пахнущего, и спустилась вниз.
Несмотря на протесты служанки, я помогла ей натаскать горячей воды в большой медный бак и развести ее холодной. Я прекрасно понимала, что у самой Маняши дел невпроворот, и помогать мне не входит в ее обязанности. Хотя заметила, что загружать себя работой Маняша не торопится, в основном взяв на себя организационные задачи, то бишь покрикивая на двоих служанок, молоденьких и смешливых.
К счастью, условный водопровод на кухне имелся. Воду, техническую, для мытья посуды и прочих «черных» нужд, накачивали ручным насосом из емкости в подвале, куда в свою очередь она попадала из колодца. Для готовки и питья привозили воду из какого-то особого, чуть ли не святого источника. Колодезная вода для нежных господ не годилась. Об этом с энтузиазмом рассказала Маняша, видя, что я ее внимательно слушаю.
Удовольствие, которое я получила, смыв пот и грязь, затраченных усилий стоило. Одежду я сменила. В комнате Анны Львовны в платяном шкафу нашлись еще несколько домашних платьев черного цвета. Имелись там и наряды на выход, и неплохие. Правда, с непривычными мне объемами под турнюр. Часть нарядов, ярких и довольно элегантных, почему-то была стыдливо упакована в ситцевые чехлы. Траур – решила я, вспомнив, что Анна – вдова.
Я с тоской думала, как буду привыкать к нижнему белью: панталонам, корсету, хлопковой кофточке а-ля бюстгальтер и нескольким, на мой взгляд, совершенно лишним предметам дамского туалета. Возникла идея усовершенствовать весь этот ужас в кружавчиках. Но от этой мысли пришлось отказаться. Я и так уже догадалась, что Анну Львовну считали в доме дамой не в себе. Не хотелось усугублять проблему.
***
Отец Виссарион прибыл в четвертом часу. Я увидела из окна его грузную фигуру в темной рясе, когда он медленно поднимался по ступеням парадного крыльца, тяжело опираясь на суковатый посох и останавливаясь через каждые три ступени, чтобы перевести дух.
На исповедь образовалась живая очередь, в которой мне, как я и предполагала, отвели последнее место. Ожидание тянулось мучительно долго. Я сидела на жестком стуле у окна, гладила Архипа, дремавшего на коленях, и пыталась собраться с мыслями.
Пока ждала, черкала пером по бумаге. Я всегда неплохо рисовала. Задумалась и поняла, что по памяти изображаю кукольный дом со всем его наполнением. Игрушечные дамы, их было пять. Одна из них повернулась и…
Наконец за мной пришла Лизонька.
– Аннушка, батюшка ждет тебя в молельне, – шепнула она, заглядывая в комнату. – Ты иди через сад, там дорожка чистая. А я пока с тетушкой посижу.
Я вышла на переднее крыльцо и ахнула.
Сад перед домом купался в лучах еще высокого солнца. Старые яблони стояли в бело-розовой пене цветения, и этот сладкий, дурманящий аромат смешивался с терпким запахом молодой листвы. Дорожка, посыпанная желтым песком, вилась между кустами сирени, набухшими лиловыми гроздьями.
Я остановилась, жадно вдыхая весну. Господи, как давно я не чувствовала ничего подобного! В моей хрущевке весна пахла только выхлопными газами с шумной дороги и очень редко – акацией под балконом. А здесь...
Здесь скоро Пасха, предположила я и, видимо, поздняя. Вдруг остро, несмотря ни на что, захотелось оказаться на ночной службе, услышать «Христос Воскресе», увидеть, как зажигаются огоньки свечей в этом старом доме.
Молельня стояла в глубине сада. Это была небольшая деревянная пристройка с узкими окнами и крыльцом в две ступени. Наружу не проникало ни звука.
Я поднялась, толкнула тяжелую дверь и вошла.
Внутри было сумрачно и тихо. Пахло воском, ладаном и еще чем-то... мышами, что ли? Лампады перед иконами теплились ровным светом, выхватывая из полумрака строгие лики. У аналоя в темной рясе, туго обтягивающей его крупное тело, стоял отец Виссарион.
– Проходи, Анна, – голос у него оказался неожиданно низким, с хрипотцой.
Я переступила порог, прикрыла за собой дверь. Иерей осенил меня крестом, прочитал краткую молитву. Я плохо разбирала слова, расслышала только знакомое: «...Господу Богу нашему покаяние принЕси...». Каждое движение давалось батюшке с трудом.
«Похудеть бы вам, подлечиться. И давление явно высокое», – чуть не ляпнула я.
– Ну что ж, – сказал Виссарион, отдышавшись. – Семейство Ларисы Никитичны просили меня... совершить обряд каждения. Кадилом пройтись, благословение на дом призвать. Хорошее дело, богоугодное. Меньше нечисти и бесов в доме – больше порядку.
«Да какая же нечисть в намоленном месте?» – удивилась я. Всегда казалось, что всякие там… бесы… в таких местах не задерживаются. Кстати, о бесах.
Иерей взял с аналоя медное кадило на длинной цепи и с трудом раскурил его, раздувая угли. Сладкий дым с терпкой восточной ноткой повалил густыми клубами. Мне всегда нравился запах ладана. Иногда я покупала себе ароматические палочки, но Архип от них чихал.
Отец Виссарион зашагал по молельне, тяжело ступая, и, заунывно, нараспев, запел:
– Святый Боже, святый крепкий, святый бессмертный, помилуй нас...
Кадило раскачивалось в его руке, дым стелился по углам, заползал под иконы, обволакивал лампады. А я наблюдала «чудную» картину, совершенно, в моем понимании, несовместимую с реальностью и нынешней ситуацией.
По углам, вдоль стен, там, где свет не доставал до темных закоулков, заметались… черные и серые тени. Сначала я подумала, что это игра света. Но тени двигались сами по себе, отдельно от предметов, их отбрасывающих.
Они шарахались от клубов ладана и, кажется, попискивали. Одна тень, напомнившая мне детский рисунок – палка, палка, огуречик – метнулась к окну, вползла на подоконник и просочилась сквозь стекло. Другая – покрупнее, вся в иголках словно еж – юркнула под аналой, но дым достал ее и там, и тень с тихим, почти неслышным шипением втянулась в щель между половиц.
Я не чувствовала страха. Было только удивление. Ну и какое-то спокойное, ровное любопытство. Что это за твари? Они здесь жили? Или их принес кто-то? И впрямь бесы?
Отец Виссарион продолжал петь и кадить, не замечая шоу. Дышал он тяжело, с присвистом, но не останавливался. Уже все тени разбежались и попрятались, а он все пел.
Он их не видит, поняла я. И я, пожалуй, глаза опущу от греха подальше. Нечего выдавать себя.
Наконец иерей обошел всю молельню трижды, остановился у аналоя и затушил кадило. Вытер платком вспотевший лоб, перевел дух, грузно опустился на стул, стоявший у стены, и жестом указал мне на скамью. Я послушно села.
– Сказывай, – сказал Виссарион. – С чем пришла? Что на душе носишь?
Я молчала, собираясь с мыслями. Что говорить безопасно, а что – нет?
– Грехи, батюшка, – пробормотала я первое, что пришло в голову. – Много грехов. В унынии пребываю, в гордыне... – что там еще? зависть? гнев? – Гневаюсь вот… иногда. Не то чтобы завидую, но… – я замолчала, истощив запасы прегрешений.
Виссарион выслушал, не перебивая, но взгляд его оставался тяжелым, немигающим. Когда я замолчала, он подался вперед, и стул под ним жалобно скрипнул.
– Гордыня, говоришь? Уныние? – поп покачал головой. – Это все хорошо, Анна… то есть плохо, очень плохо. Но я не о том спрашиваю. Ты мне вот что скажи... – батюшка помолчал, поглаживая бороду. – Всё ли ты еще держишься той мысли... что муж твой, Иван, не умер, а... ушел куда-то? В мир иной, но не к Отцу нашему, а куда-то еще?
В голове словно замигала красная лампочка. Осторожно! Держи язык за зубами. В прежние времена за такие откровения сжигали на кострах Инквизиции.
– Куда еще-то? – изобразила я недоумение. – Я... я не знаю, батюшка. Иногда... иногда снятся сны... и там я словно куда-то ухожу…
– Сны, – резко перебил Виссарион. – Сны – одно, Анна. Бывают и от Бога, и от нечистого. А ты, сказывают, не только во сне, но и наяву твердила, что Иван не умер, а перешел куда-то, куда и ты должна отправиться. Что он ждет тебя там. Так ли это?
Я сглотнула. Если скажу "да", он решит, что я безумна. Если скажу "нет", значит, предам ту Анну, которая здесь жила до меня. Но той Анны больше нет. Есть я. И я хочу выжить.
– Не помню я, батюшка, – сказала я тихо, глядя в пол. – Голова болит часто, память мутится. Может, и говорила что, да теперь не упомню.
Виссарион смотрел на меня долго. Я чувствовала этот взгляд кожей.
– А магия? – спросил он вдруг, и голос его стал жестче. – Сказывали мне, что ты... интересуешься разным. Книжками там, разговорами. Нынче мода пошла в столицах на магию… тьфу… прости Господи, на новую енергию эту, дескать, учеными открытую. Барышни образованные в гостиных собираются и предметы на столах двигают одним желанием. Думают, забава это, игра. А ведь то душе погибель! Церковь колдовство строго запрещала, запрещает и запрещать будет! И хоть в Российской империи законом оно не возбраняется, держаться надобно от такого греховного веяния подальше!
Сразу захотелось спросить насчет Ларисы Никитичны. А ей, значит, можно. Или это «другое»?
– Я тебя не пытаю, Анна. Я тебя спасти хочу. Муж твой, Иван, умер. Похоронен по-христиански, отпет, помянут. Душа его у Господа. А ты... ты не ищи встреч с ним. Не трави душу свою. Не призывай... не проси, чтобы явился. Это грех великий. И опасный. Навлечешь… беду. Поняла?
– Поняла, батюшка.
В глазах иерея было сомнение. Поверил? Нет, кажется, не поверил.
– До самого разговения, – проговорил он заученно, – читай каждодневно покаянный канон ко Господу нашему Иисусу Христу. С утра, первым делом. И еще... пост тебе усиленный. Кроме постных дней, что уставом положены, по средам и пятницам сухоядение. Хлеб, вода, овощи. Без масла. Поняла ли?
– Поняла.
Чтоб тебя! Не видать мне даже пирожков!
– Помолимся, раба божья Анна. Встань.
Я встала со скамьи, не зная, куда девать руки. Виссарион подошел ближе, и я почувствовала запах ладана, смешанный с луком и потом. Левой рукой он взял край епитрахили – длинной, расшитой золотом ленты, что была надета у него на шее, – и накрыл мне голову.
– Господи и Боже наш, Иисусе Христе, – заговорил батюшка громко, – благодатию и щедротами Своего человеколюбия, да простит тя, чадо Анна, вся согрешения твоя...
Голос его плыл ровно, привычно. Я стояла с покрытой головой, глядя в пол, и ощущала, как тяжелая рука священника чуть касается моей головы поверх ткани. И вдруг почувствовала странное тепло в груди.
Сначала привычно подумала, что сейчас опять разболится сердце. Потом вспомнила, что я – уже не я, а молодая женщина, пусть и нервная, но вполне здоровая. Тайный недуг? Непохоже.
Тепло росло, разливалось по телу. Мои руки начали светиться. Сияние разливалось по пальцам, струилось от кончиков пальцев к запястьям, заливало ладони, но не обжигало. Здесь всегда так? – чуть не спросила я, связав происходящее с религиозным ритуалом.
На уровне сердца тоже горел огонек. Маленькое солнце полыхало в нескольких сантиметрах от ткани платья. Проекция духа человеческого, – почему-то поняла я. Откуда догадка появилась в голове – я не знала.
Отец Виссарион что-то говорил, но я его не слушала. С ним тоже что-то происходило. Я подняла взгляд, насколько это было возможно. У иерея так же точно светилась грудь. Нет, не так – его огонек был совсем иным. Он едва теплился, мигал, как свеча на сквозняке, и казался... загрязненным. Словно не дух это было, а уголек, догорающий в остывшей печи, покрытый пеплом и копотью.
Тонкая, едва различимая нить света потянулась от моей груди к груди батюшки. Медленно, словно нехотя, золотистое сияние перетекало от меня к нему, впитывалось в этот тусклый, больной огонек. Я чувствовала, как силы уходят из меня – легко, без боли, но ощутимо.
А огонек отца Виссариона начал меняться.
Он засветился ярче, ровнее. Серая муть отступала, уступая место теплому, живому свету. Огонек разгорался и набирал силу.
Я наблюдала, как расправились плечи священника, как исчезла одышка. Виссарион вздохнул глубоко, легко, полной грудью. Лицо его разгладилось, исчезли бледность на лбу и темные круги под глазами, даже румянец проступил на щеках. Глаза, секунду назад тусклые и усталые, заблестели. И часто он проделывает такой трюк?
Нет, никаких «енергетических» потерь я не замечала. Ну разве что на меня резко нашла легкая усталость. Это случайно не … вампиризм? А наш батюшка часом сам не нечисть?
– ...и аз, недостойный иерей, властию Его, мне данною, прощаю и разрешаю тя от всех грехов твоих, во Имя Отца и Сына и Святаго Духа. Аминь.
Батюшка осенил меня крестным знамением и снял епитрахиль.
– Приложись, – сказал он, протягивая мне крест и Евангелие. Я прикоснулась к ним губами.
– Ступай, Анна, – сказал иерей удовлетворенно. – Иди с миром. Господь с тобой.
Я вышла на крыльцо, оперлась рукой о перила. И все-таки меня немного… мутит.
Какого черта? Что это было?
Глава 4
Пройдясь по саду, я почувствовала себя так же хорошо, как до исповеди. Вечерний сладкий воздух насытил не хуже того света в молельне.
Ни руки, ни грудь больше не светились. Должно быть, это явление случалось после молитвы или какого-то иного одухотворенного действия.
Передняя встретила меня прохладой и сумраком. Высокие окна с обеих сторон двери давали достаточно света, чтобы осмотреться. Пахло полированным деревом и лавандой. Сюда доносились голоса и другие звуки дома: звон посуды, смех. Меня пока не искали, и эти несколько минут я решила потратить в личных целях.
Из гостиной выбежал Архип, потерся о ноги, принюхался и чихнул. Ладан. Бедный котик, я вся пропиталась благовониями.
