Зачем? У Марии своя правда, а у него своя. Марушка же принялась молить всех Богов своей и чужой земли о снеге. Ведь тогда девица снова станет свободной, как ветер в поле, как текучая вода. А весной она непременно вернётся к Красибору, и он непременно выслушает её, защитит, поверит. Шерстян проводил чёрной лапкой по нежной и белой, как ландыш, щеке своей подруги. Помощь пришла, откуда не ждали.
Марушка пробудилась, как от толчка. Шерстян топтался пушистыми лапками по её руке, мурчал и лизал тонкие пальчики хозяйки. Такая ласка в ночную пору казалась странной. Кот никогда не будил хозяйку в тёмное время суток. Четвероногий забавник всегда ждал пробуждения чернокосой девицы. Повеяло холодом. Сердце чародейки забилось от сладчайшего предвкушения. Боги! Неужели Карачун решил спасти свою челядинку. Теперь-то Марушка всё помнила. Не хотелось ей носить христианское имя. Разочаровалась она в Прокопии. А вот к Христу отношение язычницы не переменилось. Жалко праведника, но она-то не такова. Волчицей клыкастой её сделали месяцы и Карачун, такой и в могилу ляжет. Хотя силы природы довершили то, что творили с ней люди.
Небо было таким же тёмным, как Мать-Сыра-Земля. Но как же светло в покоях приневоленной боярской невесты. Словно небесный светильник на стол поставили. Зоркие девичьи глаза выхватили высокую фигуру, стоящую возле распахнутого теремного оконца. Из высокой груди узницы вырвался разочарованный вздох. Этот темноволосый молодец был не похож на старца Карачуна. Да и с братьями-месяцами сходство имел самое поверхностное. И всё же как пришелец оказался в тереме князя Долеслава? Кто он? Блазень? Нежить? Али такое же человеческое порождение, как и она?
— Зачем явился? — тихо спросила Марушка.
— По твою душу пришёл, Марья Моревна.
— Как ты меня назвал, человече?
— Это так тебя волнует? Или твою головушку победную гложат иные заботы?
— Мне бы хотелось покинуть эту темницу.
— Э, как сказанула. Это не темница, а светлица. Твоё счастье, княжна, что ты в настоящем порубе не побывала.
— А вы там бывали?
— Доводилось.
— И вы освободились?
— Как видишь?
— Откуда мне знать, может передо мной стоит нежить?
Вместо ответа непрошеный гость схватился за серебряные колты-подвески Марушки. Даже глуздырю ведомо, что нежить серебра боится, как головник огня. Только когда незнакомец подошёл поближе, девица осознала, что свет струится от пришельца. Поняла и заулыбалась. Уж, не Перун ли прислал по её душу сего могучего чародея? Отчего-то радостно и легко стало пленнице. Будто таинственный свет проник в её душу.
С кем же её свела Доля? О Недоле и помыслить было страшно. Ну не могут же одни неудачи постоянно преследовать одного человека, точно свирепые псы — обречённую лису. А даже коли и так? От добра добра не ищут, но от зла бегут без оглядки. Хуже по-любому не будет. Семи смертям не бывать — одной не миновать. Но слишком часто людское предательство жгло девичью душу, подобно весенней крапиве. Умный человек наденет варежку на руку прежде, чем сорвать весеннюю траву-кусачку. Марушка же привыкла брать крапиву голыми руками. Душа девичья, точно рука глуздыря неразумного в алых ожогах.
Но отчего так страшно принять вспоможение гостя незнаемого?
— Кто ты?
— Я тот, кто продал тебе стадо коз обмен на коровушку-кормилицу.
Марушка против воли заулыбалась.
— Ой, врёшь, старче.
Словно по воле богов обратился молодец в старикана древнего.
— Что же ты, девица, не нахваливаешь свой товар? В первый раз что ли?
— В первый. И в последний, — счастливо ответила Марушка. Как же приятно встретить старого знакомца. И в Киеве-граде златокаменцы свою ворону узнали. Благодаря этому колдуну её коровка не пошла под нож. Не пошла ли?
— Что с моей бурёнкой сделалось?
— А то тебе неведомо, зимняя дева? Живёт у Бабы-яги. Будто сыр в масле катается.
Вспомнила Марушка как ластилась к ней коровёнка лесной чародейки. И так сладостно сделалось, что хоть песни пой. Да разбудить опасалась стражей теремных.
— Я готова идти. Веди меня, витязь.
— Не витязь я и никогда им не был. Повести тебя не смогу. А коли на мою спину заберёшься, то милости просим. Только сперва, Марья Моревна, Златокаменская королевна, дай мне клятву страшную. Чтобы ты ни узнала, никогда не будешь мстить мне али моим близким. Не поднимешь против нас оружия. Камня за пазухой не утаишь. С моими врагами союз не заключишь. Будешь послушна моей воле.
— Не многого ли хочешь, чародей неведомый? — недобро усмехнулась «королевна».
— Самую малость, Марья Моревна. Разве свобода не стоит подобных жертв?
Вспомнила Марушка предания об Иисусе Христе. И его искушал Сатана — враг рода человеческого. Только кто будет Сатаной в этой зимней легенде? Прокопий ли велеречивый? Иуда Остромысл? Либо чародей темноволосый с вкрадчивым голосом и проседью в волосах? Разве одно рабство предпочтительнее другого? Грядущий поработитель, словно прочёл мысли опасливой робы. Усмехнулся по-доброму. Лицо сделалось почти мальчишеским. Пряди седые, а лицо гладкое, как у отрока, не знающего ещё, как могут быть жестоки люди, живущие под срединным небом.
— Не бойся, Марья Моревна. При тебе твоя девичья честь останется. Как бы ты ни была прекрасна, мне моя суложь милее.
Каков нахал! Как не ответить такому наглецу в тон:
— Да я и не берегу девичью честь! Тоже мне сокровище сыскал! А вот волюшка мне дороже того, что находится ниже пояса.
— Одно вытекает из другого. Я не ромейский полководец, чтобы Солнышко-Хорс останавливалось по моей воле. Скоро чёрное станет розовым, — рука искусителя показала на тёмный небосвод, где звёздочки водили хороводы вокруг тоскующего светила. — Но в твоей власти сделать выбор. Правильный выбор. — с нажимом произнёс чародей. — Что ты выбираешь? Сделать белое алым али сотворить серебро из трухи?
— Не мастерица я загадки разгадывать, — пожала хрупкими плечами Марушка.
— Вся в деда, — последовал незамедлительный ответ.
— Я его не знала.
— Зато его знал весь Златокаменск. К всеобщему несчастью. Но об этом после. Я не собираюсь чинить тебе обид, Марья Моревна. Мне нужна твоя воля и сила. Вместе мы можем противостоять тёмным богам. Я помогу тебе помститься. Ты же подсобишь мне. Это будет честная сделка. Ты всегда была такой неразумной своевольницей, как и твой отец.
Марушка лишь сжала челюсти покрепче.
— Ты ври да не завирайся, слуга Чернобога. Мой отец Руслав был кротким, как овечий хвост.
— А я не про него говорю. Долгая то история. Вот уже небо розовеет. Прощай, девка глупая.
Остолбенела вышеназванная девка. Она ожидала, что посланник Чернобога отвратного али Морены лютой будет сулить ей многое. А тот сдался быстрее, чем не укреплённый детинец. Слабоват оказался чародей, но Марушка-то не такова. Как в кощунах: направо пойдёшь — коня потеряешь, налево — убитым будешь. Прямо поедешь — оженишься. Замуж за Остромысла ей никак нельзя. Без вариантов. Шерстяна тоже терять не хочется. Узница провела узкой ручкой по шелковистой кошачьей морде. Услышала тихое мурчание. Как прожить без такого друга верного да пушистого? Лучше себя потерять, но на своих же условиях. И тут ротик земляничный приоткрылся. Клыки волчьи прорезались. Так волчья часть марушкиной натуры реагировала на принуждение.
Острые зубки у оборотницы, точно ножички булатные. Такими и человека порешить можно.
— Любуйся, нелюдь.
Волчьи желтоватые зубы взрезают хрупкую шкуру человечью. Хап! И готово. Алая кровь капает на пол дубовый. Даже ведун зачарованно глядит на сиё безрассудство.
— Клянусь на крови, чародей неведомый...
— Меня Велиславом иные люди нарекли, Марья Моревна.
— Тот самый, кто... Хотя какое это имеет значение... Нам бы с Шерстяном только холода перезимовать. Не будешь же вечно ты меня в невольницах держать?
— Нет. А жилы ты зря надкусила, волчье отродье, Марушка. Я бы тебе и так поверил. Честное слово крепче клятвы лжеца.
— Ну вот ты меня и прежним имеешь нарёк. Уже легче. Без крови в нашей легенде никак. Я принесла змееву кровь грядущему родичу. А он... Да что говорить о том?
— Придёт и срок посадника Долеслава покинуть эту землю, — туманно пообещал чародей.
— Ой ли!
— Я никогда не лгу.
Обратился колдун в полуптицу-полукота. Вот, кто тогда пролетал над их головами. Как же давно это было. Марушка долго колебаться не стала. Поймала царапавшегося и голосившего Шерстяна, уселась на спину чудо-птице да и была такова. По дороге ведун-оборотень заговорил кровь безрассудной девице. Марушка вопила от восторга. Так чувствуют себя молоденькие ведьмочки, впервые отправляясь на шабаш. Лёгкий, утренний внучок Сварога слегка шевелил густые, как ельник, смоляные кудри чародейки.
— Любо! Страсть как любо! — восклицала порывистая Марушка. Небесные просторы. Каким крошечным кажется Златокаменск величественный. Княжеский терем, боярские усадьбы, торжище, избушки, домики рыбаков. Даже Тетеревиный утёс не более холма. Шерстян имел разумение не вырываться из хозяйских рук на приличной высоте, но прижатые уши и дрожащее чёрное тело служили лучшими видоками того, что коты не созданы для перелётов. И вот чудище приземлилось. Шерстян забрался на самую высокую сосну и зашипел. Марушка же не понимала, к чему всё это.
— Заимка рядом. Там отогреемся и наедимся. Долго потом выманивали кота сойти с вечнозелёного древа. Тот лишь рычал, фырчал, отнекивался. Однако... Голод и не таковских усмирял. И пятерицы не прошло, как животинка сменила гнев на милость. Обычный кот сошёл бы ещё раньше. Но Шерстян был необыкновенным зверем.
А на следующий день после капитуляции кота зарядил снегопад. Мигом Златокаменск и его окрестности оделись в траурные белые наряды, жемчужные понизи, серебряные наручни. Полно этого добра у снегодевы Марушки. Не пожелала сама примерять свадебный убор да кику меньшицы боярской, так обрядила природу в роскошные наряды. Не поскупилась помощница Карачунова. Ни одна пядь земли не осталась без внимания приметливой, трудолюбивой и старательной вековухи. Белый саван набросила на землю. В избушке-заимке был старый, изъеденный ржой котелок.
Лет ему, вероятно, было поболее, чем самой Марушке. Но на безлюдье и нелюдь сгодится. Набрала сияющего снега в эту обветшалую посудину. Растаял снег — отяжелела посудина. До верху котелок наполнен агрянскими дирхемами. Тонкими пальчиками терпеливая снегодева вытягивала кажинную монету в серебряную нить. Подивился Велислав подобному мастерству. Обратилась к нему славница так властно, что ведун попервоначалу опешил.
— Мне нужны берёзовые коклюшки. — чуточку помолчав девица с неким вызовом добавила. — Кружева буду плести на саван старосте Злобыне.
— Споро ты взялась за отмщение.
И всё. Больше ничего не спросил её приятель негаданный, самой недолей навязанный. Оборотился в волка серого да убежал в дали дальние. Одна девица осталась. Только тогда с придирчивостью осмотрела сиё жилище. Заброшенное, неопрятное, тихо, как на краде. Будто время тут остановилось. Не слышно гласа петушиного, вестимо, далеко от людей. В самой глуши тёмного леса. Деревья попадались разные. Длинные да прямые сосны, зеленоватые, как владения морского царя, ели, стройные белые с чёрными пятнами берёзки, унылые осины, мелкие кустарники. Всех Марушка в новый убор принарядила. Несколько дней оборотня дожидалась. За это время избу прибрала да лукошко из бересты сплела. Для чего, не знала. Муторно ей было без дела время коротать. Да и снег туда было приятнее набирать, чем в котелок ржавый.
Вот и появился гость долгожданный. Споро пошла работу у девицы неразговорчивой. Однако постепенно Марушка отбросила в сторону свою угрюмость, необщительность и настороженность. Надо как-то налаживать отношения со своим странным спасителем. Не будешь же век отмалчиваться. Тот поддержал разговор. Всё у неприкаянной сироты не по покону. Обычные девы собираются на беседы, посиделки да супрядки. Судачат между собой, лакомятся сластями, из родной избы принесёнными. Рукоделием занимаются. Да некогда Марушке было туда ходить. Всё хозяйство было на ней. Овин ли прохудился? Забор покосился? Всё должна была сделать. За скотиной ходила, с бурьяном в огороде воевала, воду в тяжёлых вёдрах носила, баньку топила, дрова рубила, овинника, банника, домового гостинцами задабривала. У мачехи и глоток воды под проливным дождём не выпросишь.
Какие уж тут посиделки с подружками? Да и подружек у своевольной и неразумной сироты не наблюдалось. Одна Цветана и была. Марушка первым делом у ведуна странного про неё и спросила.
— Вижу, что ты дружбу помнишь, Марья Моревна. Стала Цветана знахаркой в веси Серебряные нити. Много знает и умеет. Боль заговаривает, людскую хворобу лечит да и скотину своим вниманием не оставляет. Только всё одно. Люди её не любят. Сторонятся. Бают, что ведьма она. Насквозь людей видит вдовья дочь. А кому понравится, когда твои помыслы, как на ладони? Народ таков — чего объяснить не может, того опасается.
—Верно, — грустно кивнула Марушка.
После этого стали говорить на разные темы. Казалось девице, что испытывает её чародей многомудрый. Сейчас бы оборотница променяла бы все свои способности на дар Цветаны. Знать бы, что замыслил её новый хозяин? И можно ли служить дум господам одновременно. Не всегда к ней добр Карачун был, но к нему пришла Матушка по доброй воле. Сама испила воды из Забыть-реки. Смалодушничала. Решила спрятаться от всех горестей. Старых не избыла, а новые нажила. Только клятва, данная на крови крепче любых цепей привязывает девицу к новому хозяину. Обычно у рабов не спрашивают их желания. А этот колдун отчего-то уважал её волю. А теперь присматривается к ней. Каждое неосторожное слово, невольный жест и суждение неразумницы взвешивает. Неведомо испытуемой, доволен ли чародей. Время рассудит. Как же ненавистно ждать.
Вот и сплела изгнанница серебряное кружево.
— Пора! — лаконично сказала Марушка. Шерстян встрепенулся, взволновался было, подумав, что эти слова относятся к его кошачьей персоне. Однако котофей ошибся. Это было дело двух людей. А в избушке-заимке ему нравилось. Полно там было мышей сероухих да невнимательных. Хотели также как и хозяйка зубастого да проворного кота зиму переждать. Но нашли гибель от кошачьих лап. С большим аппетитом поедал чёрный воитель мышиный народ. По вкусу ему пришлись серые толстушки.
Ведун только осклабился.
— После потолкуем обо всём, Марья Моревна, волчья королевна.
Намёк девица поняла. Затворила дверь в избушку, дабы звери лесные не задрали Шерстяна. Подняла к тёмному небосводу голову да завыла по-волчьи.
— Не так ты это делаешь, — принялся учить её оборотень. — Я таким уродился, а у тебя навыки приобретённые. Надо разлютиться, дабы вновь в вольчьей шкуре оказаться.
Прода от 21.05.2026, 00:34
Марушка пробудилась, как от толчка. Шерстян топтался пушистыми лапками по её руке, мурчал и лизал тонкие пальчики хозяйки. Такая ласка в ночную пору казалась странной. Кот никогда не будил хозяйку в тёмное время суток. Четвероногий забавник всегда ждал пробуждения чернокосой девицы. Повеяло холодом. Сердце чародейки забилось от сладчайшего предвкушения. Боги! Неужели Карачун решил спасти свою челядинку. Теперь-то Марушка всё помнила. Не хотелось ей носить христианское имя. Разочаровалась она в Прокопии. А вот к Христу отношение язычницы не переменилось. Жалко праведника, но она-то не такова. Волчицей клыкастой её сделали месяцы и Карачун, такой и в могилу ляжет. Хотя силы природы довершили то, что творили с ней люди.
Небо было таким же тёмным, как Мать-Сыра-Земля. Но как же светло в покоях приневоленной боярской невесты. Словно небесный светильник на стол поставили. Зоркие девичьи глаза выхватили высокую фигуру, стоящую возле распахнутого теремного оконца. Из высокой груди узницы вырвался разочарованный вздох. Этот темноволосый молодец был не похож на старца Карачуна. Да и с братьями-месяцами сходство имел самое поверхностное. И всё же как пришелец оказался в тереме князя Долеслава? Кто он? Блазень? Нежить? Али такое же человеческое порождение, как и она?
— Зачем явился? — тихо спросила Марушка.
— По твою душу пришёл, Марья Моревна.
— Как ты меня назвал, человече?
— Это так тебя волнует? Или твою головушку победную гложат иные заботы?
— Мне бы хотелось покинуть эту темницу.
— Э, как сказанула. Это не темница, а светлица. Твоё счастье, княжна, что ты в настоящем порубе не побывала.
— А вы там бывали?
— Доводилось.
— И вы освободились?
— Как видишь?
— Откуда мне знать, может передо мной стоит нежить?
Вместо ответа непрошеный гость схватился за серебряные колты-подвески Марушки. Даже глуздырю ведомо, что нежить серебра боится, как головник огня. Только когда незнакомец подошёл поближе, девица осознала, что свет струится от пришельца. Поняла и заулыбалась. Уж, не Перун ли прислал по её душу сего могучего чародея? Отчего-то радостно и легко стало пленнице. Будто таинственный свет проник в её душу.
С кем же её свела Доля? О Недоле и помыслить было страшно. Ну не могут же одни неудачи постоянно преследовать одного человека, точно свирепые псы — обречённую лису. А даже коли и так? От добра добра не ищут, но от зла бегут без оглядки. Хуже по-любому не будет. Семи смертям не бывать — одной не миновать. Но слишком часто людское предательство жгло девичью душу, подобно весенней крапиве. Умный человек наденет варежку на руку прежде, чем сорвать весеннюю траву-кусачку. Марушка же привыкла брать крапиву голыми руками. Душа девичья, точно рука глуздыря неразумного в алых ожогах.
Но отчего так страшно принять вспоможение гостя незнаемого?
— Кто ты?
— Я тот, кто продал тебе стадо коз обмен на коровушку-кормилицу.
Марушка против воли заулыбалась.
— Ой, врёшь, старче.
Словно по воле богов обратился молодец в старикана древнего.
— Что же ты, девица, не нахваливаешь свой товар? В первый раз что ли?
— В первый. И в последний, — счастливо ответила Марушка. Как же приятно встретить старого знакомца. И в Киеве-граде златокаменцы свою ворону узнали. Благодаря этому колдуну её коровка не пошла под нож. Не пошла ли?
— Что с моей бурёнкой сделалось?
— А то тебе неведомо, зимняя дева? Живёт у Бабы-яги. Будто сыр в масле катается.
Вспомнила Марушка как ластилась к ней коровёнка лесной чародейки. И так сладостно сделалось, что хоть песни пой. Да разбудить опасалась стражей теремных.
— Я готова идти. Веди меня, витязь.
— Не витязь я и никогда им не был. Повести тебя не смогу. А коли на мою спину заберёшься, то милости просим. Только сперва, Марья Моревна, Златокаменская королевна, дай мне клятву страшную. Чтобы ты ни узнала, никогда не будешь мстить мне али моим близким. Не поднимешь против нас оружия. Камня за пазухой не утаишь. С моими врагами союз не заключишь. Будешь послушна моей воле.
— Не многого ли хочешь, чародей неведомый? — недобро усмехнулась «королевна».
— Самую малость, Марья Моревна. Разве свобода не стоит подобных жертв?
Вспомнила Марушка предания об Иисусе Христе. И его искушал Сатана — враг рода человеческого. Только кто будет Сатаной в этой зимней легенде? Прокопий ли велеречивый? Иуда Остромысл? Либо чародей темноволосый с вкрадчивым голосом и проседью в волосах? Разве одно рабство предпочтительнее другого? Грядущий поработитель, словно прочёл мысли опасливой робы. Усмехнулся по-доброму. Лицо сделалось почти мальчишеским. Пряди седые, а лицо гладкое, как у отрока, не знающего ещё, как могут быть жестоки люди, живущие под срединным небом.
— Не бойся, Марья Моревна. При тебе твоя девичья честь останется. Как бы ты ни была прекрасна, мне моя суложь милее.
Каков нахал! Как не ответить такому наглецу в тон:
— Да я и не берегу девичью честь! Тоже мне сокровище сыскал! А вот волюшка мне дороже того, что находится ниже пояса.
— Одно вытекает из другого. Я не ромейский полководец, чтобы Солнышко-Хорс останавливалось по моей воле. Скоро чёрное станет розовым, — рука искусителя показала на тёмный небосвод, где звёздочки водили хороводы вокруг тоскующего светила. — Но в твоей власти сделать выбор. Правильный выбор. — с нажимом произнёс чародей. — Что ты выбираешь? Сделать белое алым али сотворить серебро из трухи?
— Не мастерица я загадки разгадывать, — пожала хрупкими плечами Марушка.
— Вся в деда, — последовал незамедлительный ответ.
— Я его не знала.
— Зато его знал весь Златокаменск. К всеобщему несчастью. Но об этом после. Я не собираюсь чинить тебе обид, Марья Моревна. Мне нужна твоя воля и сила. Вместе мы можем противостоять тёмным богам. Я помогу тебе помститься. Ты же подсобишь мне. Это будет честная сделка. Ты всегда была такой неразумной своевольницей, как и твой отец.
Марушка лишь сжала челюсти покрепче.
— Ты ври да не завирайся, слуга Чернобога. Мой отец Руслав был кротким, как овечий хвост.
— А я не про него говорю. Долгая то история. Вот уже небо розовеет. Прощай, девка глупая.
Остолбенела вышеназванная девка. Она ожидала, что посланник Чернобога отвратного али Морены лютой будет сулить ей многое. А тот сдался быстрее, чем не укреплённый детинец. Слабоват оказался чародей, но Марушка-то не такова. Как в кощунах: направо пойдёшь — коня потеряешь, налево — убитым будешь. Прямо поедешь — оженишься. Замуж за Остромысла ей никак нельзя. Без вариантов. Шерстяна тоже терять не хочется. Узница провела узкой ручкой по шелковистой кошачьей морде. Услышала тихое мурчание. Как прожить без такого друга верного да пушистого? Лучше себя потерять, но на своих же условиях. И тут ротик земляничный приоткрылся. Клыки волчьи прорезались. Так волчья часть марушкиной натуры реагировала на принуждение.
Острые зубки у оборотницы, точно ножички булатные. Такими и человека порешить можно.
— Любуйся, нелюдь.
Волчьи желтоватые зубы взрезают хрупкую шкуру человечью. Хап! И готово. Алая кровь капает на пол дубовый. Даже ведун зачарованно глядит на сиё безрассудство.
— Клянусь на крови, чародей неведомый...
— Меня Велиславом иные люди нарекли, Марья Моревна.
— Тот самый, кто... Хотя какое это имеет значение... Нам бы с Шерстяном только холода перезимовать. Не будешь же вечно ты меня в невольницах держать?
— Нет. А жилы ты зря надкусила, волчье отродье, Марушка. Я бы тебе и так поверил. Честное слово крепче клятвы лжеца.
— Ну вот ты меня и прежним имеешь нарёк. Уже легче. Без крови в нашей легенде никак. Я принесла змееву кровь грядущему родичу. А он... Да что говорить о том?
— Придёт и срок посадника Долеслава покинуть эту землю, — туманно пообещал чародей.
— Ой ли!
— Я никогда не лгу.
Обратился колдун в полуптицу-полукота. Вот, кто тогда пролетал над их головами. Как же давно это было. Марушка долго колебаться не стала. Поймала царапавшегося и голосившего Шерстяна, уселась на спину чудо-птице да и была такова. По дороге ведун-оборотень заговорил кровь безрассудной девице. Марушка вопила от восторга. Так чувствуют себя молоденькие ведьмочки, впервые отправляясь на шабаш. Лёгкий, утренний внучок Сварога слегка шевелил густые, как ельник, смоляные кудри чародейки.
— Любо! Страсть как любо! — восклицала порывистая Марушка. Небесные просторы. Каким крошечным кажется Златокаменск величественный. Княжеский терем, боярские усадьбы, торжище, избушки, домики рыбаков. Даже Тетеревиный утёс не более холма. Шерстян имел разумение не вырываться из хозяйских рук на приличной высоте, но прижатые уши и дрожащее чёрное тело служили лучшими видоками того, что коты не созданы для перелётов. И вот чудище приземлилось. Шерстян забрался на самую высокую сосну и зашипел. Марушка же не понимала, к чему всё это.
— Заимка рядом. Там отогреемся и наедимся. Долго потом выманивали кота сойти с вечнозелёного древа. Тот лишь рычал, фырчал, отнекивался. Однако... Голод и не таковских усмирял. И пятерицы не прошло, как животинка сменила гнев на милость. Обычный кот сошёл бы ещё раньше. Но Шерстян был необыкновенным зверем.
А на следующий день после капитуляции кота зарядил снегопад. Мигом Златокаменск и его окрестности оделись в траурные белые наряды, жемчужные понизи, серебряные наручни. Полно этого добра у снегодевы Марушки. Не пожелала сама примерять свадебный убор да кику меньшицы боярской, так обрядила природу в роскошные наряды. Не поскупилась помощница Карачунова. Ни одна пядь земли не осталась без внимания приметливой, трудолюбивой и старательной вековухи. Белый саван набросила на землю. В избушке-заимке был старый, изъеденный ржой котелок.
Лет ему, вероятно, было поболее, чем самой Марушке. Но на безлюдье и нелюдь сгодится. Набрала сияющего снега в эту обветшалую посудину. Растаял снег — отяжелела посудина. До верху котелок наполнен агрянскими дирхемами. Тонкими пальчиками терпеливая снегодева вытягивала кажинную монету в серебряную нить. Подивился Велислав подобному мастерству. Обратилась к нему славница так властно, что ведун попервоначалу опешил.
— Мне нужны берёзовые коклюшки. — чуточку помолчав девица с неким вызовом добавила. — Кружева буду плести на саван старосте Злобыне.
— Споро ты взялась за отмщение.
И всё. Больше ничего не спросил её приятель негаданный, самой недолей навязанный. Оборотился в волка серого да убежал в дали дальние. Одна девица осталась. Только тогда с придирчивостью осмотрела сиё жилище. Заброшенное, неопрятное, тихо, как на краде. Будто время тут остановилось. Не слышно гласа петушиного, вестимо, далеко от людей. В самой глуши тёмного леса. Деревья попадались разные. Длинные да прямые сосны, зеленоватые, как владения морского царя, ели, стройные белые с чёрными пятнами берёзки, унылые осины, мелкие кустарники. Всех Марушка в новый убор принарядила. Несколько дней оборотня дожидалась. За это время избу прибрала да лукошко из бересты сплела. Для чего, не знала. Муторно ей было без дела время коротать. Да и снег туда было приятнее набирать, чем в котелок ржавый.
Вот и появился гость долгожданный. Споро пошла работу у девицы неразговорчивой. Однако постепенно Марушка отбросила в сторону свою угрюмость, необщительность и настороженность. Надо как-то налаживать отношения со своим странным спасителем. Не будешь же век отмалчиваться. Тот поддержал разговор. Всё у неприкаянной сироты не по покону. Обычные девы собираются на беседы, посиделки да супрядки. Судачат между собой, лакомятся сластями, из родной избы принесёнными. Рукоделием занимаются. Да некогда Марушке было туда ходить. Всё хозяйство было на ней. Овин ли прохудился? Забор покосился? Всё должна была сделать. За скотиной ходила, с бурьяном в огороде воевала, воду в тяжёлых вёдрах носила, баньку топила, дрова рубила, овинника, банника, домового гостинцами задабривала. У мачехи и глоток воды под проливным дождём не выпросишь.
Какие уж тут посиделки с подружками? Да и подружек у своевольной и неразумной сироты не наблюдалось. Одна Цветана и была. Марушка первым делом у ведуна странного про неё и спросила.
— Вижу, что ты дружбу помнишь, Марья Моревна. Стала Цветана знахаркой в веси Серебряные нити. Много знает и умеет. Боль заговаривает, людскую хворобу лечит да и скотину своим вниманием не оставляет. Только всё одно. Люди её не любят. Сторонятся. Бают, что ведьма она. Насквозь людей видит вдовья дочь. А кому понравится, когда твои помыслы, как на ладони? Народ таков — чего объяснить не может, того опасается.
—Верно, — грустно кивнула Марушка.
После этого стали говорить на разные темы. Казалось девице, что испытывает её чародей многомудрый. Сейчас бы оборотница променяла бы все свои способности на дар Цветаны. Знать бы, что замыслил её новый хозяин? И можно ли служить дум господам одновременно. Не всегда к ней добр Карачун был, но к нему пришла Матушка по доброй воле. Сама испила воды из Забыть-реки. Смалодушничала. Решила спрятаться от всех горестей. Старых не избыла, а новые нажила. Только клятва, данная на крови крепче любых цепей привязывает девицу к новому хозяину. Обычно у рабов не спрашивают их желания. А этот колдун отчего-то уважал её волю. А теперь присматривается к ней. Каждое неосторожное слово, невольный жест и суждение неразумницы взвешивает. Неведомо испытуемой, доволен ли чародей. Время рассудит. Как же ненавистно ждать.
Вот и сплела изгнанница серебряное кружево.
— Пора! — лаконично сказала Марушка. Шерстян встрепенулся, взволновался было, подумав, что эти слова относятся к его кошачьей персоне. Однако котофей ошибся. Это было дело двух людей. А в избушке-заимке ему нравилось. Полно там было мышей сероухих да невнимательных. Хотели также как и хозяйка зубастого да проворного кота зиму переждать. Но нашли гибель от кошачьих лап. С большим аппетитом поедал чёрный воитель мышиный народ. По вкусу ему пришлись серые толстушки.
Ведун только осклабился.
— После потолкуем обо всём, Марья Моревна, волчья королевна.
Намёк девица поняла. Затворила дверь в избушку, дабы звери лесные не задрали Шерстяна. Подняла к тёмному небосводу голову да завыла по-волчьи.
— Не так ты это делаешь, — принялся учить её оборотень. — Я таким уродился, а у тебя навыки приобретённые. Надо разлютиться, дабы вновь в вольчьей шкуре оказаться.
