Волнение трясло изнутри, да и воспоминания жгли сердце, но я шагнула за тюремную ограду уверенно с холодным выражением лица, которое должно было послужить мне лучшей бронёй от разоблачения.
Подойдя к контрольному пункту, я встретилась взглядом с тем самым неприятным сержантом, с которым уже успела сцепиться в прошлый раз. Он узнал меня сразу и ехидно ухмыльнулся.
– Опять ты? Что–то уж больно часто тебя сюда тянет. Соскучилась, что ли, по отсидке?
– А тебя, я смотрю, больше тянет языком чесать, чем службу нести, – прищурившись, ответила я и положила перед ним документы. – Оформляй допуск. Я комнату свиданий заказывала.
– Ты сначала контроль пройди. Сегодня я здесь за старшего. А ты зэчка бывалая, мало ли что на режимку пронести решила.
– Ну так проверяй, вертухай, раз такой бдительный.
– Что в передаче?
– Продукты и сигареты.
– Открывай.
Я без возражений раскрыла пакет. Сержант долго и с каким–то особенно неприятным усердием перебирал содержимое, мял хлеб, ощупывал пачки сигарет, разворачивал свёртки с нарезкой, будто надеялся не просто найти запрет, а доказать и мне, и себе, что я не способна переступить порог этого места без какой–нибудь хитрости. Но когда его грубые пальцы задержались на батоне колбасы, сердце у меня заметно дрогнуло. Но он лишь понюхал её, сморщился от неприятного ему запаха и швырнул обратно в пакет. Я же едва заметно выдохнула.
– А на самой что надето? Может, у тебя под одёжкой контрабанда? – с мерзкой усмешкой произнёс он. – Надо бы и тебя пощупать!
– Тронешь меня в неположенном месте – мужу скажу, – злобно ответила я. – Мне кажется, я уже упоминала, что он у меня барин, полковник МВД. Ревнивый до безобразия. Оторвёт тебе всё, чем ты по бабам ходишь.
– Ладно, – недовольно цокнул сержант языком. – Проходи. Проведут тебя в интимку к Старшей.
С гордо поднятой головой я прошла мимо него и остановилась у металлической ограды, откуда меня должен был забрать конвоир и провести в комнату для свиданий.
– А это у тебя что? – крикнул сержант мне в спину.
– Где именно? – уточнила я, хотя с неприятным холодком, побежавшим по спине, уже догадалась, о чём он говорит.
– В волосах, – с явным удовольствием протянул мужик. – Гребень. Снимай. У нас в колонии колющее и режущее не проносят. Ты ж сидевшая, сама понятия знаешь.
– Это обычная заколка.
– Вот и покажи, если обычная. Или у тебя с этим проблемы?
– Проблема здесь только одна, – сказала я ему с наглым выражением лица. – Ты опять начинаешь забывать, с кем разговариваешь.
– На режимном объекте все равны, – усмехнулся сержант.
– Не смеши меня! Ты уже перетряхнул передачу. Этого более чем достаточно. Я тебе сразу сказала: личного досмотра не будет. Ни под юбкой, ни в волосах, ни где бы то ни было ещё. Ты мне неприятен, и это принципиальный вопрос.
– На территорию колонии нельзя проносить ничего, что не подлежит досмотру.
– Тогда вызывай начальство, оформляй официальный протокол личного досмотра и бери ответственность на себя, – произнесла я уже жёстче. – Но сначала хорошенько подумай, готов ли ты потом объяснять, по какой причине решил устроить шмон жене полковника МВД, прибывшей сюда по согласованному допуску.
Он замолчал и уставился на меня злым взглядом. Я видела, как в нём боролось два желания: дожать меня до конца и не влезть в крупные неприятности. Наконец сержант процедил сквозь зубы:
– Проходи, фифа расфуфыренная, жена барина. Только передачу оставь. Старшей в клетку передадут, когда вернётся.
– Нет уж! Не доверяю я тебе! С собой возьму!
Конвоир уже ждал меня и, расправив плечи, я пошла за ним по длинному серому коридору в сторону комнаты свиданий, стараясь держаться спокойно и уверенно, будто приехала сюда всего лишь повидаться с бывшей сокамерницей. Однако руки у меня всё ещё дрожали, стоило лишь вспомнить, насколько близко этот мерзавец подобрался к правде.
Вскоре я снова оказалась в интимной комнате, напоминавшей дешёвый отель с крохотным столиком, парой стульев, санузелом за тонкой перегородкой и маленькой кухонькой с электрокомфоркой, на которой без дела томился железный чайник. Этот кухонный уголок находился в углу помещения и хуже всего просматривался со стороны двери, откуда, по–моему мнению, слежка и могла вестись.
Старшую привели минут через пятнадцать. В комнату она вошла, как обычно, с прямой спиной и особым выражением лица, какое бывает у людей, давно привыкших не показывать ни страха, ни надежды. Только вот за время нашей разлуки она сильно осунулась, и я поняла, что старый подонок, начальник тюрьмы, пашет на ней не меньше, чем на других заключённых.
– Ну, здравствуй, капитанша, – произнесла моя бывшая сокамерница с лёгкой усмешкой, когда за надзирательницей закрылась дверь.
– И тебе не хворать, – ответила я. – Давай–ка сразу по чефиру. Я привезла сгущёнку и батон белого хлеба. Отметим встречу.
Старшая хмыкнула, верно уловив, что речь идёт не просто о чае, а о разговоре, ради которого я и добивалась этого свидания. Не говоря ни слова, она прошла в кухонный уголок и, набрав в старый чайник мутной воды из ржавого крана, поставила его на электрокомфорку, которая вдруг затрещала, словно вот–вот перегорит.
Я села за стол и, вскрыв банку сгущёнки, пластмассовым ножом нарезала хлеб. Когда чай задымился в алюминиевых кружках, а на столе появилась нехитрая закусь, мы, наконец, перешли к важной беседе.
– Привезла? – спросила меня бывшая сокамерница.
Я поднесла указательный палец к губам и едва заметно качнула головой, призывая её не говорить ничего лишнего, на что зэчка понятливо кивнула.
– Всё, как ты заказывала: сигареты, продукты и даже батон колбасы, – сказала я, выкладывая на стол передачу.
– Надо же, – усмехнулась она, взвешивая мясное изделие на ладони. – Совсем вы на воле зажрались. Деликатесы заключённым носите!
– Не обольщайся. Это не для роскоши, а чтобы тебе было, чем себя занять, – дерзко ответила я, давая понять, что внутри что–то есть. – Ты главное зубы береги. Нынче в колбасу любят класть то, что жевать не полагается.
Старшая чуть задержала на мне взгляд и без слов поняла, что речь шла не о еде, и что внутри мясного изделия было что–то спрятано.
– Ну, рассказывай, – произнесла я, скользнув взглядом по её усталому лицу. – Как тут в вашем санатории? Всё так же лечат от лени?
– А то, – протянула она. – Режим, индивидуальный подход, процедуры. Начальство внимательное, коллектив очень дружный. Воздухом дышим через форточку швейного цеха, отдыхаем строго по расписанию.
За этими словами я отчётливо расслышала про карцер, переработки и наказания, которыми совсем не брезговал начальник колонии.
– Я тебе сувенир принесла. Стол будешь протирать, – протянула она мне лоскут бежевой ткани.
Материал был плотный, добротный, с крепким переплетением и качественной выработкой. Не лагерная дрянь, которой латают матрасы и из которой шьют мешки. Тот материал пах не цехом для нужд тюрьмы, а большими деньгами, и я это сразу почувствовала.
– Кайфово живёте! Для казённой столовки слишком уж дорогая тряпка!
Старшая отпила чаю и после короткой паузы продолжила:
– Помнишь одного парнишку, что при карцере раньше работал? Он тебе ещё то плед, то чай таскал, будто ты не заключённая, а гостья дорогая там была.
У меня внутри всё неприятно дрогнуло, ведь именно при нём я потеря своего прекрасного светловолосого сына, которого ждала.
– Помню! – коротко ответили мои уста.
– На повышение пошёл лет десять назад! Теперь над охраной по периметру старший. Уверена, что помнит он тебя, – поведала мне бывшая сокамерница, и это был ответ на мой прежний вопрос: есть ли в колонии кто–то из охраны, на кого я смогла бы положиться.
– Рада за него! – криво ухмыльнувшись, я отхлебнула чаю, будто меня эта история вовсе не заинтересовала.
Затем я будто невзначай подняла руку к волосам.
– Кстати, смотри, что я с собой сделала. Была блондинка, стала мелированная. Корни тёмные – кончики светлые.
Я медленно вынула гребень и небрежно бросила его на стол возле кружки Старшей. Потом встряхнула волосами и провела пальцами по прядям, изображая обычное женское самолюбование. Но взгляд зэчки скользнул не по моим волосам, а по тому самому гребню, к которому был прикреплён крошечный диктофон.
– Красота, твои пакли! – с лёгкой усмешкой сказала она, сразу всё поняв. – И заколка у тебя что надо!
– Ага! Только муж с утра ворчал, – продолжила я будничным тоном. – Сказал: смотри, потеряется в каком–нибудь важном кабинете! Потом, мол, искать будешь и радоваться, если найдёшь.
Старшей не нужно было много объяснять, она итак поняла, что аудиоустройство должно быть спрятано в кабинете начальника тюрьмы.
– Мужики вообще любят думать, будто они умнее нас, – отозвалась она, поддерживая зашифрованный разговор.
Её пальцы как бы случайно коснулись заколки и задвинули её за пачку сигарет, где безпречным взмахом руки она в одночасье отцепила диктофон от гребня, и он тут же куда–то пропал, точно кролик у фокусника.
– Полковник тебе помогает? – спросила Старшая, намазывая сгущёнку на хлеб. – Или только ворчит и поводья дёргает?
Я понимала, о чём она спрашивает на самом деле: в одной ли он с нами упряжке и знает ли, во что мы ввязались.
– Повсюду рядом ходит, – тихо ответила я. – Но дождя и шума не любит. Боится, что уши заложит.
– Шум будет всё равно, – без тени сомнения ответила Старшая, понимая, что речь зашла обо всей этой опасной операции. – Перед сильной грозой иначе не бывает. Тут нужен хороший зонт.
Под «зонтом» она имела в виду прикрытие снаружи – адвоката и журналистку, о которых мы говорили ранее.
– Зонт у нас есть, – спокойно ответила я.
В коридоре послышались шаги, и мы обе сразу же замолчали. Кто–то остановился у двери, а потом настойчиво и недовольно постучал.
Старшая без спешки взяла сигареты, продукты и ту самую палку особой колбасы.
– Бывай, Искра, – сказала она на прощание. – Мне пора исполнять приказ, и в швейную клетку возвращаться!
Вернувшись домой ещё засветло, я неожиданно наткнулась на мужа, сидевшего на диване с бутылкой пива в руке и смотревшего очередной футбольный матч. Само по себе это зрелище могло бы показаться вполне обыденным, если бы не одно обстоятельство: обычно после своих лечебных процедур по выходным полковник возвращался значительно позже, а потому его столь раннее появление дома мгновенно вызвало во мне тревогу. Я слишком хорошо знала, что внезапности подобного рода в нашей с ним семейной жизни никогда не приносили ничего хорошего, а после его заболевания пугали меня ещё сильнее.
– Ты сегодня раньше из клиники вернулся? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в нём всё равно проступили и удивление, и настороженность.
– Я–то да, из лечебницы пораньше ушёл, – ответил он, медленно поднимаясь с дивана и направляясь ко мне. – А вот где ты была в воскресный день?
– По разным бутикам ходила… – неуверенно ответила я. – А что в этом странного? У меня ведь сегодня выходной.
– И где же тогда пакеты с покупками? – серьёзно спросил полковник, и от этого тона сердце у меня заколотилось ещё громче, ведь в нём я расслышала холодность мужчины, который уже был уверен в моей лжи и теперь просто ждал, когда же я окончательно себя выдам.
– Да не приглянулось ничего.
– Ты же женщина. И не купила себе ни одной шмотки?
– Не все же транжиры, – возразила я, пытаясь говорить как можно естественнее, хотя внутри всё сжималось от страха. – Ты же сам учил меня, что деньги надо экономить. Я беру только то, что действительно буду носить, и не один раз.
– Какая внезапная смышлёность с твоей стороны, проявившаяся впервые за двадцать лет!
Я пожала плечами и торопливо сменила тему:
– Голодный? Мне приготовить ужин? Или ты в клинике поел?
– Голодный. По тебе, – ответил супруг и грубо притянул меня к себе за плечо, подчёркивая этим жестом своё право на меня, а затем взял ладонью за щёку и, пристально вглядываясь мне в глаза, спросил: – С любовником своим была? С секретарём?
– Нет, конечно. Ты же знаешь, как я к нему отношусь, – сжалась я, боясь, что эта ладонь, лежавшая на моей щеке, в следующую секунду обрушится ударом по лицу.
– Не ври мне! – крикнул муж, и я вздрогнула.
Он больно схватил меня за волосы на затылке, и я невольно откинула голову назад, после чего он жадно примкнул губами к моему горлу и стал то ли целовать, то ли лихорадочно его лобзать, как человек, в котором ревность, ярость и болезненное чувство собственничества сплелись в одно целое. В ту же секунду в моей памяти вспыхнули предупреждения синьора итальянца и приёмной матери о том, что полковник ещё припомнит мне Рыжика, и они были правы. Возможно, из–за деменции его реакция на моё признание в адюльтере была запоздалой, а может, он просто накапливал злость на меня из–за этого.
– Ты делаешь мне больно, – сказала я, накрыв своей рукой его руку, державшую меня за волосы.
– Больно сделала мне ты, переспав с поганым пацаном, как шлюха, падкая до молодого тела, – пробормотал супруг, не отрываясь от моей шеи и вовсю лапая мне грудь свободной рукой.
– Ты же не причиняешь вреда женщине в постели, – попыталась я вразумить мужа, цепляясь за его же принцип, который ещё мог удержать его хоть в каких–то рамках.
– А кто сказал, что я хочу причинить тебе вред? Я лишь требую то, что принадлежит мне по праву, – супружеский долг.
– Я не хочу сейчас, – сказала я и сама услышала, как слабо и беспомощно прозвучал мой голос.
– Ты же жаловалась, что тебе не хватает моего внимания. Так пойдём в спальню, и я уделю его тебе.
Взвалив меня себе на плечо, супруг понёс моё безвольное тело в спальню, и я уже не сопротивлялась, потому что понимала, что силы были неравны, а любое сопротивление раззадорило бы его ещё сильнее. Поставив меня на четвереньки на постели, он взял то, что хотел. Я не чувствовала ничего, кроме лёгкого дискомфорта внизу живота и брезгливости, возникшей из–за его бесконечных гулянок с другими женщинами. После полового акта я ушла в душ и тёрла себя с таким ожесточением, словно это могло помочь мне смыть со свое плоти всех тех потаскух, которых он имел прежде, чем вошёл в меня.
Когда чувство отвращения немного улеглось, я с ироничной ясностью поняла, что была несильно обижена на мужа, ведь он не сделал мне больно, а только взял то, что считал своим по праву. Скорее, я испытала облегчение от того, что всё обошлось лишь сексуальной близостью, а не чем–то куда более страшным – избиением, удушением или вовсе убийством. Полковник был болен и вспыльчив, а потому непредсказуем, и именно это пугало меня больше всего. Вместе с тем я винила себя в супружеской измене и, возможно, где–то глубоко в душе действительно считала справедливым быть наказанной им.
– Теперь ты спокоен? – спросила я, вернувшись в постель из душевой и тоже желая немного отдохнуть.
Подойдя к контрольному пункту, я встретилась взглядом с тем самым неприятным сержантом, с которым уже успела сцепиться в прошлый раз. Он узнал меня сразу и ехидно ухмыльнулся.
– Опять ты? Что–то уж больно часто тебя сюда тянет. Соскучилась, что ли, по отсидке?
– А тебя, я смотрю, больше тянет языком чесать, чем службу нести, – прищурившись, ответила я и положила перед ним документы. – Оформляй допуск. Я комнату свиданий заказывала.
– Ты сначала контроль пройди. Сегодня я здесь за старшего. А ты зэчка бывалая, мало ли что на режимку пронести решила.
– Ну так проверяй, вертухай, раз такой бдительный.
– Что в передаче?
– Продукты и сигареты.
– Открывай.
Я без возражений раскрыла пакет. Сержант долго и с каким–то особенно неприятным усердием перебирал содержимое, мял хлеб, ощупывал пачки сигарет, разворачивал свёртки с нарезкой, будто надеялся не просто найти запрет, а доказать и мне, и себе, что я не способна переступить порог этого места без какой–нибудь хитрости. Но когда его грубые пальцы задержались на батоне колбасы, сердце у меня заметно дрогнуло. Но он лишь понюхал её, сморщился от неприятного ему запаха и швырнул обратно в пакет. Я же едва заметно выдохнула.
– А на самой что надето? Может, у тебя под одёжкой контрабанда? – с мерзкой усмешкой произнёс он. – Надо бы и тебя пощупать!
– Тронешь меня в неположенном месте – мужу скажу, – злобно ответила я. – Мне кажется, я уже упоминала, что он у меня барин, полковник МВД. Ревнивый до безобразия. Оторвёт тебе всё, чем ты по бабам ходишь.
– Ладно, – недовольно цокнул сержант языком. – Проходи. Проведут тебя в интимку к Старшей.
С гордо поднятой головой я прошла мимо него и остановилась у металлической ограды, откуда меня должен был забрать конвоир и провести в комнату для свиданий.
– А это у тебя что? – крикнул сержант мне в спину.
– Где именно? – уточнила я, хотя с неприятным холодком, побежавшим по спине, уже догадалась, о чём он говорит.
– В волосах, – с явным удовольствием протянул мужик. – Гребень. Снимай. У нас в колонии колющее и режущее не проносят. Ты ж сидевшая, сама понятия знаешь.
– Это обычная заколка.
– Вот и покажи, если обычная. Или у тебя с этим проблемы?
– Проблема здесь только одна, – сказала я ему с наглым выражением лица. – Ты опять начинаешь забывать, с кем разговариваешь.
– На режимном объекте все равны, – усмехнулся сержант.
– Не смеши меня! Ты уже перетряхнул передачу. Этого более чем достаточно. Я тебе сразу сказала: личного досмотра не будет. Ни под юбкой, ни в волосах, ни где бы то ни было ещё. Ты мне неприятен, и это принципиальный вопрос.
– На территорию колонии нельзя проносить ничего, что не подлежит досмотру.
– Тогда вызывай начальство, оформляй официальный протокол личного досмотра и бери ответственность на себя, – произнесла я уже жёстче. – Но сначала хорошенько подумай, готов ли ты потом объяснять, по какой причине решил устроить шмон жене полковника МВД, прибывшей сюда по согласованному допуску.
Он замолчал и уставился на меня злым взглядом. Я видела, как в нём боролось два желания: дожать меня до конца и не влезть в крупные неприятности. Наконец сержант процедил сквозь зубы:
– Проходи, фифа расфуфыренная, жена барина. Только передачу оставь. Старшей в клетку передадут, когда вернётся.
– Нет уж! Не доверяю я тебе! С собой возьму!
Конвоир уже ждал меня и, расправив плечи, я пошла за ним по длинному серому коридору в сторону комнаты свиданий, стараясь держаться спокойно и уверенно, будто приехала сюда всего лишь повидаться с бывшей сокамерницей. Однако руки у меня всё ещё дрожали, стоило лишь вспомнить, насколько близко этот мерзавец подобрался к правде.
Вскоре я снова оказалась в интимной комнате, напоминавшей дешёвый отель с крохотным столиком, парой стульев, санузелом за тонкой перегородкой и маленькой кухонькой с электрокомфоркой, на которой без дела томился железный чайник. Этот кухонный уголок находился в углу помещения и хуже всего просматривался со стороны двери, откуда, по–моему мнению, слежка и могла вестись.
Старшую привели минут через пятнадцать. В комнату она вошла, как обычно, с прямой спиной и особым выражением лица, какое бывает у людей, давно привыкших не показывать ни страха, ни надежды. Только вот за время нашей разлуки она сильно осунулась, и я поняла, что старый подонок, начальник тюрьмы, пашет на ней не меньше, чем на других заключённых.
– Ну, здравствуй, капитанша, – произнесла моя бывшая сокамерница с лёгкой усмешкой, когда за надзирательницей закрылась дверь.
– И тебе не хворать, – ответила я. – Давай–ка сразу по чефиру. Я привезла сгущёнку и батон белого хлеба. Отметим встречу.
Старшая хмыкнула, верно уловив, что речь идёт не просто о чае, а о разговоре, ради которого я и добивалась этого свидания. Не говоря ни слова, она прошла в кухонный уголок и, набрав в старый чайник мутной воды из ржавого крана, поставила его на электрокомфорку, которая вдруг затрещала, словно вот–вот перегорит.
Я села за стол и, вскрыв банку сгущёнки, пластмассовым ножом нарезала хлеб. Когда чай задымился в алюминиевых кружках, а на столе появилась нехитрая закусь, мы, наконец, перешли к важной беседе.
– Привезла? – спросила меня бывшая сокамерница.
Я поднесла указательный палец к губам и едва заметно качнула головой, призывая её не говорить ничего лишнего, на что зэчка понятливо кивнула.
– Всё, как ты заказывала: сигареты, продукты и даже батон колбасы, – сказала я, выкладывая на стол передачу.
– Надо же, – усмехнулась она, взвешивая мясное изделие на ладони. – Совсем вы на воле зажрались. Деликатесы заключённым носите!
– Не обольщайся. Это не для роскоши, а чтобы тебе было, чем себя занять, – дерзко ответила я, давая понять, что внутри что–то есть. – Ты главное зубы береги. Нынче в колбасу любят класть то, что жевать не полагается.
Старшая чуть задержала на мне взгляд и без слов поняла, что речь шла не о еде, и что внутри мясного изделия было что–то спрятано.
– Ну, рассказывай, – произнесла я, скользнув взглядом по её усталому лицу. – Как тут в вашем санатории? Всё так же лечат от лени?
– А то, – протянула она. – Режим, индивидуальный подход, процедуры. Начальство внимательное, коллектив очень дружный. Воздухом дышим через форточку швейного цеха, отдыхаем строго по расписанию.
За этими словами я отчётливо расслышала про карцер, переработки и наказания, которыми совсем не брезговал начальник колонии.
– Я тебе сувенир принесла. Стол будешь протирать, – протянула она мне лоскут бежевой ткани.
Материал был плотный, добротный, с крепким переплетением и качественной выработкой. Не лагерная дрянь, которой латают матрасы и из которой шьют мешки. Тот материал пах не цехом для нужд тюрьмы, а большими деньгами, и я это сразу почувствовала.
– Кайфово живёте! Для казённой столовки слишком уж дорогая тряпка!
Старшая отпила чаю и после короткой паузы продолжила:
– Помнишь одного парнишку, что при карцере раньше работал? Он тебе ещё то плед, то чай таскал, будто ты не заключённая, а гостья дорогая там была.
У меня внутри всё неприятно дрогнуло, ведь именно при нём я потеря своего прекрасного светловолосого сына, которого ждала.
– Помню! – коротко ответили мои уста.
– На повышение пошёл лет десять назад! Теперь над охраной по периметру старший. Уверена, что помнит он тебя, – поведала мне бывшая сокамерница, и это был ответ на мой прежний вопрос: есть ли в колонии кто–то из охраны, на кого я смогла бы положиться.
– Рада за него! – криво ухмыльнувшись, я отхлебнула чаю, будто меня эта история вовсе не заинтересовала.
Затем я будто невзначай подняла руку к волосам.
– Кстати, смотри, что я с собой сделала. Была блондинка, стала мелированная. Корни тёмные – кончики светлые.
Я медленно вынула гребень и небрежно бросила его на стол возле кружки Старшей. Потом встряхнула волосами и провела пальцами по прядям, изображая обычное женское самолюбование. Но взгляд зэчки скользнул не по моим волосам, а по тому самому гребню, к которому был прикреплён крошечный диктофон.
– Красота, твои пакли! – с лёгкой усмешкой сказала она, сразу всё поняв. – И заколка у тебя что надо!
– Ага! Только муж с утра ворчал, – продолжила я будничным тоном. – Сказал: смотри, потеряется в каком–нибудь важном кабинете! Потом, мол, искать будешь и радоваться, если найдёшь.
Старшей не нужно было много объяснять, она итак поняла, что аудиоустройство должно быть спрятано в кабинете начальника тюрьмы.
– Мужики вообще любят думать, будто они умнее нас, – отозвалась она, поддерживая зашифрованный разговор.
Её пальцы как бы случайно коснулись заколки и задвинули её за пачку сигарет, где безпречным взмахом руки она в одночасье отцепила диктофон от гребня, и он тут же куда–то пропал, точно кролик у фокусника.
– Полковник тебе помогает? – спросила Старшая, намазывая сгущёнку на хлеб. – Или только ворчит и поводья дёргает?
Я понимала, о чём она спрашивает на самом деле: в одной ли он с нами упряжке и знает ли, во что мы ввязались.
– Повсюду рядом ходит, – тихо ответила я. – Но дождя и шума не любит. Боится, что уши заложит.
– Шум будет всё равно, – без тени сомнения ответила Старшая, понимая, что речь зашла обо всей этой опасной операции. – Перед сильной грозой иначе не бывает. Тут нужен хороший зонт.
Под «зонтом» она имела в виду прикрытие снаружи – адвоката и журналистку, о которых мы говорили ранее.
– Зонт у нас есть, – спокойно ответила я.
В коридоре послышались шаги, и мы обе сразу же замолчали. Кто–то остановился у двери, а потом настойчиво и недовольно постучал.
Старшая без спешки взяла сигареты, продукты и ту самую палку особой колбасы.
– Бывай, Искра, – сказала она на прощание. – Мне пора исполнять приказ, и в швейную клетку возвращаться!
Глава 54. Бесстрашие
Вернувшись домой ещё засветло, я неожиданно наткнулась на мужа, сидевшего на диване с бутылкой пива в руке и смотревшего очередной футбольный матч. Само по себе это зрелище могло бы показаться вполне обыденным, если бы не одно обстоятельство: обычно после своих лечебных процедур по выходным полковник возвращался значительно позже, а потому его столь раннее появление дома мгновенно вызвало во мне тревогу. Я слишком хорошо знала, что внезапности подобного рода в нашей с ним семейной жизни никогда не приносили ничего хорошего, а после его заболевания пугали меня ещё сильнее.
– Ты сегодня раньше из клиники вернулся? – спросила я, стараясь, чтобы мой голос звучал спокойно, но в нём всё равно проступили и удивление, и настороженность.
– Я–то да, из лечебницы пораньше ушёл, – ответил он, медленно поднимаясь с дивана и направляясь ко мне. – А вот где ты была в воскресный день?
– По разным бутикам ходила… – неуверенно ответила я. – А что в этом странного? У меня ведь сегодня выходной.
– И где же тогда пакеты с покупками? – серьёзно спросил полковник, и от этого тона сердце у меня заколотилось ещё громче, ведь в нём я расслышала холодность мужчины, который уже был уверен в моей лжи и теперь просто ждал, когда же я окончательно себя выдам.
– Да не приглянулось ничего.
– Ты же женщина. И не купила себе ни одной шмотки?
– Не все же транжиры, – возразила я, пытаясь говорить как можно естественнее, хотя внутри всё сжималось от страха. – Ты же сам учил меня, что деньги надо экономить. Я беру только то, что действительно буду носить, и не один раз.
– Какая внезапная смышлёность с твоей стороны, проявившаяся впервые за двадцать лет!
Я пожала плечами и торопливо сменила тему:
– Голодный? Мне приготовить ужин? Или ты в клинике поел?
– Голодный. По тебе, – ответил супруг и грубо притянул меня к себе за плечо, подчёркивая этим жестом своё право на меня, а затем взял ладонью за щёку и, пристально вглядываясь мне в глаза, спросил: – С любовником своим была? С секретарём?
– Нет, конечно. Ты же знаешь, как я к нему отношусь, – сжалась я, боясь, что эта ладонь, лежавшая на моей щеке, в следующую секунду обрушится ударом по лицу.
– Не ври мне! – крикнул муж, и я вздрогнула.
Он больно схватил меня за волосы на затылке, и я невольно откинула голову назад, после чего он жадно примкнул губами к моему горлу и стал то ли целовать, то ли лихорадочно его лобзать, как человек, в котором ревность, ярость и болезненное чувство собственничества сплелись в одно целое. В ту же секунду в моей памяти вспыхнули предупреждения синьора итальянца и приёмной матери о том, что полковник ещё припомнит мне Рыжика, и они были правы. Возможно, из–за деменции его реакция на моё признание в адюльтере была запоздалой, а может, он просто накапливал злость на меня из–за этого.
– Ты делаешь мне больно, – сказала я, накрыв своей рукой его руку, державшую меня за волосы.
– Больно сделала мне ты, переспав с поганым пацаном, как шлюха, падкая до молодого тела, – пробормотал супруг, не отрываясь от моей шеи и вовсю лапая мне грудь свободной рукой.
– Ты же не причиняешь вреда женщине в постели, – попыталась я вразумить мужа, цепляясь за его же принцип, который ещё мог удержать его хоть в каких–то рамках.
– А кто сказал, что я хочу причинить тебе вред? Я лишь требую то, что принадлежит мне по праву, – супружеский долг.
– Я не хочу сейчас, – сказала я и сама услышала, как слабо и беспомощно прозвучал мой голос.
– Ты же жаловалась, что тебе не хватает моего внимания. Так пойдём в спальню, и я уделю его тебе.
Взвалив меня себе на плечо, супруг понёс моё безвольное тело в спальню, и я уже не сопротивлялась, потому что понимала, что силы были неравны, а любое сопротивление раззадорило бы его ещё сильнее. Поставив меня на четвереньки на постели, он взял то, что хотел. Я не чувствовала ничего, кроме лёгкого дискомфорта внизу живота и брезгливости, возникшей из–за его бесконечных гулянок с другими женщинами. После полового акта я ушла в душ и тёрла себя с таким ожесточением, словно это могло помочь мне смыть со свое плоти всех тех потаскух, которых он имел прежде, чем вошёл в меня.
Когда чувство отвращения немного улеглось, я с ироничной ясностью поняла, что была несильно обижена на мужа, ведь он не сделал мне больно, а только взял то, что считал своим по праву. Скорее, я испытала облегчение от того, что всё обошлось лишь сексуальной близостью, а не чем–то куда более страшным – избиением, удушением или вовсе убийством. Полковник был болен и вспыльчив, а потому непредсказуем, и именно это пугало меня больше всего. Вместе с тем я винила себя в супружеской измене и, возможно, где–то глубоко в душе действительно считала справедливым быть наказанной им.
– Теперь ты спокоен? – спросила я, вернувшись в постель из душевой и тоже желая немного отдохнуть.
