Ну а в–третьих… супруг ведь грозился убить меня за роман со сторожем. И, судя по недавней аварии, вполне мог бы привести угрозу в исполнение.
Я, конечно, могла бы уволить Рыжика, тем самым уберегая нас от расправы полковника, да только мне не хотелось терять человека, который вернул меня к жизни. «Выходит, придётся снова рисковать», – размышляла я, неспешно куря.
– Мне кажется, я понял, к чему Вы задавали мне все эти вопросы, – вырвал меня из раздумий сторож, до этого молча сидевший напротив и внимательно глядевший на моё задумчивое лицо.
– Вот как? И к чему же? – выпустила я дым.
– Вы подозреваете, что через меня на Вас могут выйти враги. Или что я сам шпионю за Вами и кому–то докладываю, – серьёзно произнёс он.
– А это не так?
– Я бы никогда Вас не предал! – посмотрел Рыжик мне прямо в глаза тем самым щенячьим взглядом, который обычно обезоруживает женщин.
Я рассмеялась – искренне, от души. Потушив сигарету, убрала пепельницу обратно в ящик стола.
– Милый мой, если бы ты только знал, сколько раз я слышала эти слова…
– А… что у Вас за враги? – осторожно спросил он.
– Совершенно разные. Что вы, молодёжь, сейчас коллекционируете? Фантики от «Турбо» с изображениями машин? Так вот, у меня – целый автопарк неприятелей.
– Откуда они берутся? – не унимался он. – Вы занимаетесь чем–то нелегальным, раз наживаете их?
Я прищурились, поняв, о чём говорил инструктор–кинолог. Вопросы сторожа щекотали нервы, а это было неприятно. Тем не менее, я всё ещё списывала это на юношеское любопытство, а не на шпионаж. Мне отчаянно не хотелось верить в предательство парня, который ещё пару минут назад так страстно и, казалось, искренне целовал меня. Однако подвергать аджилити риску мне не хотелось, ведь стопроцентной гарантии в надёжности сторожа у меня по–прежнему не было. От моих вопросов он как–то увиливал и чудесным образом догадался к чему они. Не знаю... Наверное, я уже никому не доверяла, кроме бывшей начальницы и синьора итальянца, но их рядом не было, и решать надо было самой. Права на ошибку я не имела.
– Врагов я по жизни набрала, – обтекаемо ответила я, а после короткой паузы добавила: – Мне часто причиняли боль, предавали, несправедливо подставляли. Не хотелось бы, чтобы и ты оказался из их числа.
Рыжик вскочил со стула, подбежал ко мне и, встав на колени, одним резким движением распахнул на себе форму. На его груди блеснул золотой крестик.
– Я крещёный. Богом клянусь, что я не предатель и не стукач. Вот вам крест!
– Богом клясться не надо, – холодно перебила я. – Если нарушишь клятву, то Бога отдать ты мне всё равно не сможешь. А попадёшь ли ты в ад… кто его знает.
Я провела пальцами по его волнистым рыжим прядям.
– Нет, дорогой. Если ты решишь войти в список моих неприятелей, я сама устрою тебе ад на земле. Поверь мне, такое уже случалось. И не раз. Ты понял, мой хороший?
Я легонько похлопала Рыжика по щеке, а он, весьма шокированный таким заявлением, медленно поднялся с колен, вернулся на стул и начал застёгивать форму.
– Я докажу, что мои намерения самые светлые, – глухо сказал юный романтик. – Я люблю Вас, несмотря ни на что: ни на разницу в возрасте, ни на мужа… ни даже на то, что Вы сейчас обидели меня, заподозрив в шпионаже и стукачестве.
Я ухмыльнулась его горячему признанию и снисходительно произнесла:
– Милый мой мальчик, иди на свой пост. Маме поработать надо.
Выпроводив его из кабинета, я вызвала к себе инструктора–кинолога с техником. Когда мужчины уселись за стол напротив, я без предисловий объявила:
– Я приняла решение по поводу сторожа для аджилити.
– И каково оно? – заметно занервничав, собаковод заёрзал на стуле. – Берём рыжего парня на охрану?
– Нет, не берём, – решительно отрезала я, не оставляя пространства для обсуждений. – Вы, инструктор–кинолог, пока поработаете сторожем у шлагбаума, как уже делали раньше. А ты, технарь, получишь двойную оплату за работу букмекера и собачьего хостеса.
Мужчины довольно переглянулись и едва заметно улыбнулись друг другу.
– Что у нас с полосой препятствий? – продолжила я. – Плотник расширил её?
– Так точно, госпожа, – бодро ответил собаковод, явно довольный моим решением. – Дорожка теперь рассчитана на двух собак одновременно, устойчивая, надёжная. Остальной инвентарь тоже усовершенсвован и готов. Сейчас всё на складе, как обычно, но в воскресенье утром заберу и привезу на тренировочное поле. Вместе с техником всё установим.
– Прекрасно.
– Я тут принёс расчёты по вероятному банку ставок и возможным форс–мажорам, – вступил в разговор технарь. – Раньше… раньше синьор итальянец просматривал их перед играми, и обычно он…
– Дай сюда, – резко оборвала я его, не желая слушать об итальянском акционере, ведь эта тема причиняла мне боль.
Пролистав бумаги с расчётами, я обратила внимание на то, что прибыль при обычной марже, обещала быть больше аж целых в три раза за счёт разброса ставок на многих собак, а не пару фаворитов.
– В три раза? – уточнила я, подняв глаза на техника.
– Так цифры говорят. А что на деле будет – посмотрим.
Я медленно положила бумаги на стол.
– А на деле, дорогой мой, ты постараешься сделать так, чтобы всё прошло блестяще и гладко. Без форс–мажоров с нашей стороны. Потому что если мы где–то промахнёмся, никто не оценит ни ваши старания, ни банк, превосходящий предыдущие в три раза. И не напортачь ни в чём, как в прошлый раз с Бизнесменом. Я теперь в долгу перед итальянцами – и всё из–за того, что ты решил притащить к нам крупного игрока, не спросив моего разрешения. Никакой самодеятельности. Это ясно?
– Да, госпожа, – поспешно ответил техник.
– Вы можете идти, – обвела я команду холодным, оценивающим взглядом.
Мужчины поднялись и уже направились к двери, как вдруг инструктор–кинолог, явно вынашивавший этот вопрос всё собрание, всё же решился:
– Госпожа… а почему Вы решили не брать рыжего в сторожи аджилити?
Я на мгновение задержала на нём взгляд, затем медленно, натянуто улыбнулась:
– Считайте, что я прислушалась к Вашим советам.
Минуту спустя после того, как ребята вышли за дверь, я вдруг заметила папку с расчётами, забытую техником на моём столе. Решив отнести её лично – и заодно размяться, – я вышла из кабинета и направилась вниз по коридору.
У самой двери я услышала голоса техника и инструктора–кинолога. Я остановилась и, почти не дыша, прислушалась. Иногда полезно знать, что о тебе говорят подчинённые, особенно, когда считают, что ты далеко.
– Мне кажется, начальница втюрилась в нового сторожа, – хмыкнул технарь.
– Кажется? Да это видно невооружённым глазом. Ты слышал, как она сегодня его защищала? Так рьяно женщина может защищать только любимого мужчину.
– Но на собачьи игры она его не взяла.
– Начальница, может, и баба влюблённая, – усмехнулся кинолог, – но не дура. Пораскинула мозгами и поняла: если пацан подставная пешка, накроется наше крупное дело – аджилити. А мы все с него кормимся. Такой риск себя не оправдывает. Постель и бизнес она будет держать раздельно.
– Постель… – захихикал техник. – Наверное, она завела любовника, потому что полковник уже не в состоянии её удовлетворить.
– У него самого любовницы, – спокойно отозвался собаковод. – Всем известно. Говорят, он их даже в министерский кабинет водит. Так что дело не в этом.
Последняя фраза резанула по самолюбию – неожиданно и болезненно. Я сжала папку в руках и постучала в дверь, а затем приоткрыла её, не дожидаясь ответа.
– Госпожа! – техник вскочил со своего кресла, будто его поймали с поличным.
– Ты забыл папку с расчётами на моём столе, – холодно произнесла я, – видимо, так спешил обсудить мою личную жизнь, что не до документов было.
Я обвела мужчин медленным, тяжёлым взглядом – тем самым, от которого обычно хочется провалиться сквозь пол.
– Простите нас, – виновато опустил голову инструктор–кинолог.
– Чтобы больше такого не было, – сказала я, приподняв бровь. – Услышу что–нибудь подобное ещё раз – уволю. Без разговоров и объяснений.
Я положила папку на стол техника и, развернувшись, вышла из кабинета, не оглядываясь, а за моей спиной повисла тишина – густая и острая, как страх.
Аджилити, которое мы готовили на этот раз, не имело ничего общего со спортивным шоу, на которое походили многие предыдущие игры. Это был выверенный до миллиметра аттракцион риска, где скорость, профессионализм и человеческая жадность сходились в одной точке. Рисковали все: зрители, сделавшие ставки; мы – организаторы соревнований; итальянские партнёры, чья репутация зависела от хода игры; и, конечно, хэндлеры, чьи лучшие ищейки могли упасть в рейтинге в случае проигрыша.
Длинная полоса препятствий тянулась вдоль тренировочного поля. Металл, резина, дерево – всё выглядело грубо и по–военному. Главной фишкой игры был параллельный старт: одна полоса, две собаки, идущие рядом, в прямом соперничестве. Барьерные прыжки шли плотной серией, за ними – тяжёлые качели, затем узкий слалом. Короткие тоннели с резким поворотом выбрасывали собак прямо под рёв толпы – восторженный или разъярённый, в зависимости от ставок. Финиш был самым опасным: максимальный разгон и последний барьер выше нормы.
Малейшая ошибка на маршруте мгновенно превращалась в поражение. Для зрителей и итальянских партнёров это было ошеломляющее шоу – опасное, но от того и изысканное.
Я же стояла в тени и почему–то сильно нервничала, словно предчувствуя беду. А ведь я прекрасно знала: одна наша ошибка запустит цепную реакцию – скандалы, потерю зрителей, отказ хэндлеров работать с нами и недовольство итальянской стороны.
– У Вас всё хорошо? Вы какая–то бледная, – подошла ко мне местная компаньонша.
– Чувство такое, будто должно что–то случиться, – искренне призналась я.
– Это просто волнение.
– Ещё и погода мрачная, небо серое, такое же, как моя тревога.
– А это – осень, дорогая! – рассмеялась она и даже взяла меня за руку в знак поддержки. – Всё будет хорошо! Мы отлично подготовлены. Сейчас выйдет первая пара. Давайте наблюдать!
Я осмотрелась вокруг. Зрители сидели, сцепив пальцы, ведь ставки были сделаны заранее, и теперь каждому оставалось только ждать и надеяться, что именно его выбор сработает. Итальянские партнёры переговаривались друг с другом в своей отгороженной зоне на приподнятой платформе. Техник стоял у вольеров и обсуждал какие–то детали с хэндлерами.
И вот на полосу вышла первая пара. Слева – чёрный малинуа. Сухой, поджарый, с хищным, холодным взглядом. Он стоял, как натянутая струна, готовая сорваться в любой момент. Справа – немецкая овчарка старой школы. Крупная, тяжёлая, с мощной грудью и спокойной, уверенной посадкой. Она просто ждала начала соревнований.
Внезапно прозвучал сигнал, и я, погружённая в тревогу и собственные мысли, вздрогнула от неожиданности.
Собаки сорвались одновременно. Малинуа взял первые барьеры в бешеном темпе, летя низко, совсем не касаясь планок. В зрительском секторе кто–то радостно выдохнул. Овчарка шла ровно, экономя энергию, не теряя ритма. На качелях малинуа поспешил, доска хлопнула слишком резко, и штрафное очко было неизбежно. Пёс пытался компенсировать промах и шёл агрессивно через слалом, делая мелкие ошибки, а овчарка сохраняла спокойствие и точность, лишь немного уступая в скорости.
Когда собаки вошли в тоннель, зрители уже кричали. Кто–то с надеждой, кто–то – со злостью. Итальянцы прекратили разговоры, с азартом наблюдая за ходом соревнования.
Финишная прямая расставила всё по местам. Овчарка уверенно взяла последний барьер и первой пересекла линию. Малинуа задержался и пришёл следом – красиво, эффектно, но позже и с ошибками на маршруте.
Вскоре судьи объявили очки, и хэндлер овчарки упал на колени от счастья победы. По трибунам прокатился взрыв эмоций. Кто–то вскинул руки, кто–то выругался и опустил голову, а на итальянской площадке все довольно улыбались и апплодировали победителю.
– Вот это шоу! – восхитилась моя компаньонша. – Параллельный старт – гениально! Посмотрите на счастливые лица партнёров – они, безусловно, в восторге от этой игры!
Я легко улыбнулась в ответ, всё ещё предчувствуя беду и морально занятая ею.
Вскоре выступили ещё три пары, а вот на четвёртой произошла задержка. Собаки никак не выходили на старт.
– Пойду, посмотрю, что там такое, – взволнованно сказала я, но едва сдвинулась с места, как заметила техника, бегущего ко мне.
– Госпожа! Госпожа! Там… собака… собака–участник сбежала! Хэндлер там рвёт и мечет! – задыхаясь, выдавил он.
– Что значит «сбежала»? – резко спросила я, округлив глаза от ужаса.
– Я… я не знаю… – замешкался техник. – Её нет на территории центра. Мы всё обыскали.
– Разве собаки–участники до выхода на полосу не должны сидеть в вольерах?! – схватила я его за плечи.
– Да, но я… я забыл запереть вольер. Ещё ведь и ставки принимать надо было… – голос мужчины дрожал от испуга.
– А ворота? У нас ведь закрыты ворота, а вокруг высокая ограда!
– Ворота я снова открыл из–за опоздавших гостей. Я не мог ждать их приезда и пошёл к вольерам, а ворота оставил... открытыми. Кто же знал, что собака сбежит?!
– А мне ты не мог сказать об этом? Я бы подстраховала и встретила запоздалых посетителей, а после заперла ворота, – гневалась я на безответственного техника и отчитывала его повышенным тоном.
– Я... я был занял то ставками, то собаками хэндлеров.
– Я не желаю слушать оправданий! Ты должен был исполнить мой приказ – проследить за тем, чтобы всё прошло гладко, и снова подвёл меня! – накричала я на него и вместе с компаньоншой бросилась к вольерам, на разговор с разъярённым хэндлером.
Глава 35. Дисквалификация
– Ах, вот и вы, организаторы малахольные! – неистово заорал хэндлер и бросился нам навстречу. Его лицо перекосило, а голос срывался на визг. – Как такое вообще могло случиться, что мой доберман пропал?
Это был мужчина лет сорока – среднего роста, сухощавым, с резкими чертами лица. Тёмные волосы он носил коротко остриженными, а холодный, цепкий взгляд карих глаз не выражал ни тепла, ни сочувствия – только привычку командовать и требовать результата, а не заботиться.
– Сейчас мы во всём разберёмся, – попыталась успокоить его компаньонша ровным, почти убаюкивающим тоном.
– Да ни черта вы не разберётесь! – дёрнулся он всем телом и ткнул пальцем в сторону приоткрытых ворот. – Собака лазейку нашла и сбежала! Я требую, чтобы вы немедленно вызвали полицию!
Его истеричные вопли начали притягивать взгляды. Хэндлеры, теснившиеся также у вольеров, не могли не слышать происходящего – слишком близко и слишком громко. А вот итальянские партнёры уже настороженно переглядывались, да и зрители начали оборачиваться. Однако публику, всё–таки сидевшую поодаль и гудевшую нескончаемыми спорами, ещё можно было попытаться отвлечь.
