– Выпускайте следующие пары, пока эта пропажа не стала для нас роковой. Я тут разберусь, – шепнула я компаньонше.
Она кивнула и ушла выполнять распоряжение.
– Что здесь происходит? – тут же заняла её место итальянская партнёрша. Она хоть и не говорила на местном языке, но по крику хэндлера и выражению наших лиц понимала, что всех нас настигла серьёзная проблема.
– У этого синьора сбежала собака, – перевела я на итальянский, стараясь говорить спокойно.
– И как такое вышло?
– Один из членов моей команды по неосторожности, случайно, оставил открытыми ворота и вольер.
– Случайно? – прищурилась она. – Случайно можно забыть запереть что–то одно.
– На что Вы намекаете? – почувствовала я, как внутри закипает злость. Да, техник провинился, но вором я его не считала, и слушать подобное в его адрес было нелестно.
– Ваш технарь любит делать ставки на наших аджилити. Предположу, что он заядлый игрок. А этот доберман – не просто пёс. Он – чемпион, один из лучших, победитель международных игр. Очень возможно, что Ваш человек договорился с соперником этого хэндлера и намеренно оставил открытыми и ворота, и вольер. Или же поставил на противника добермана, и решил, выпустив собаку, чтобы его выигрыш был лёгким и стопроцентным. Нужно проверить, на кого он ставил.
– Вы меня вообще слушаете?! – взорвался наставник сбежавшей собаки.
Его трясло от злости, а карие глаза горели так, словно в них пылал огонь преисподней.
– Я требую! Слышите?! Требую, чтобы вы вызвали сюда полицию, которая найдёт моего пса!
– La polizia? No! No! – поняла итальянка без перевода и сама испугалась такой альтернативы, ведь и она пошла бы под суд, узнай правоохранительные органы о незаконных собачьих соревнованиях и их организаторах.
– Послушайте, игры нелегальные. Мы не можем вызвать сюда полицейских, – постаралась я объяснить въярённому хэндлеру.
В те минуты, лейтенант, я нервничала так сильно, что взмокла, несмотря на осеннюю прохладу.
– Мне плевать! – заорал он. – Плевать на всё: на вас, на ваш центр и на эти чёртовы игры! Меня, как игрока, по закону никто не осудит! Осудят вас – как организаторов! И поделом! Безответственные, халатные хапуги! Вам лишь бы банк ставок пополнять! А о благополучии животных никто и не думает!
– Это не так… – пробормотала я оправдывающимся тоном.
– А как тогда это понимать?! – навис он надо мной, брызжа слюной. – Как понимать, что ищейка пропала?!
– Предложите ему денег, – сухо сказала итальянская партнёрша. – Пусть назовёт любую сумму. Я оплачу. Только пусть прекратит шуметь.
– Мы можем предложить Вам материальную компенсацию. В том размере, который Вы назовёте, – перевела я хэндлеру.
Он замер, а потом взорвался пуще прежнего.
– Вы тут совсем совесть потеряли?! Деньгами глаза залило?! Суньте свою компенсацию себе в одно место! Моя преданность питомцу не продаётся! Я требую полицию! Я требую, чтобы его нашли! Передайте мои слова этой наглой итальянке!
Он резко развернулся в сторону ворот.
– А я пойду сторожа спрошу. Может, он видел моего добермана. Вы же тут стоите и лясы точите, вместо того чтобы хоть что–то делать! Придётся самому!
Паника накрывала меня всё сильнее. Я не могла привести полицию на нелегальные аджилити, проходившие в полугосударственном кинологическом центре при МВД. Это было подсудное дело. Все мои планы по оъезду остались бы за решёткой, через которую я вновь смотрела бы на мир. «А Рыжик? – ударило мне жаром в голову. – Я что, больше никогда его не увижу?..». Сердце заколотилось в бешеном ритме, и я машинально схватилась за грудь.
– Я правильно понимаю, от денег он отказался? – уточнила итальянка.
– Да, – ответила я хриплым от волнения голосом и кивнула.
– Если он продолжит истерику, мы потеряем и хэндлеров, и зрителей, делающих ставки. И аджилити в вашем центре накроются медным тазом. Даже я уже не хочу проводить их здесь.
– Но что я могу сделать?! – нервозно вырвалось у меня.
– Лучше подбирать персонал, – холодно ответила она. – И уволить этого продажного игромана. Но это позже. Сейчас же – раз Вы взяли его в команду, Вам и отвечать за его проступок.
– Вы хотите, чтобы я вызвала полицию и нас всех тут повязали? – прошептала я.
– Нет. Но Ваш муж – полковник МВД. Уверена, он сможет тайно привести сюда людей, которые найдут пса этого невротика.
Я вся поледенела.
– Я не могу привлечь мужа! Он первый, кто запретит проводить здесь любые собачьи игры!
– Меня сейчас волнует моя репутация, – отрезала она. – Чтобы зрители и игроки, которых мы с матерью Вам предоставили, не отвернулись от нас и не разнесли слухи о том, что итальянский дом халатно относится к безопасности питомцев.
– То есть Вам всё равно, что мы больше не сможем проводить здесь аджилити? – спросила я, чувствуя, как страх сдавливает горло.
– У меня достаточно площадок, где игры можно проводить на куда более высоком уровне. Вызывайте супруга, – приказала она. – И поймите, если Вы не позвоните мужу, который сумеет прикрыть проведение аджилити в центре, то этот хэндлер, являясь местным, обратится в полицию сам – и вот тогда, всем точно не поздоровится!
Мне вдруг померещилось, что сердце сейчас остановится, и я рухну замертво прямо на землю. И, честно говоря, это казалось мне лучшим исходом, чем признаться мужу в том, что я тайно проводила нелегальные игры на территории его центра. Он бы всё равно убил меня. Так, возможно, было бы лучше – умереть самой.
Медленным, тяжёлым шагом я поднималась в свой кабинет, чтобы набрать номер клиники, где, как обычно по выходным, лечился полковник. В груди у меня стоял ледяной ком – наполненный страхом… нет, не страхом – ужасом. Итальянская партнёрша была однозначно права: супруг смог бы защитить центр от закрытия, а меня – от тюрьмы. Но вот кары с его стороны мне было не избежать, и она была бы суровой.
Добравшись до кабинета, я рухнула в кресло и прижала ладонь ко лбу – холодную, дрожащую от волнения.
«Вдох – выдох. Вдох – выдох. А теперь звони», – приказала я себе и, встав, потянулась к телефону.
Достав из сумочки записную книжку, я медленно, нарочито неспешно набрала номер клиники и зажмурилась. Гудки. Один. Второй. Третий. А страх тем временем накатывал волнами, расползался по телу, превращая его в неуправляемый механизм. Меня покачивало, передёргивало, ноги подкашивались, руки слабели, и я с трудом удерживала трубку в окаменевших пальцах.
– Госпожа, стойте! – влетел в кабинет инструктор–кинолог и, подбежав ко мне, резким движением нажал отбой.
От пережитого напряжения я окончательно обмякла и рухнула в кресло.
– Что случилось?.. – спросила я едва слышно, и голос был таким, словно я только что вышла из реанимации.
– Не надо никому звонить. Хорошо, что Вы нас с техником когда–то заставили учить итальянский, – быстро заговорил собаковод. – Из разговора с итальянской партнёршей я понял, что Вы пошли вызывать мужа.
– Да, иначе этот хэндлер позвонит в полицию, – глухо сказала я. – А они сразу сообщат в прокуратуру, что на гособъекте проводятся нелегальные игры.
– Он подходил ко мне, – кивнул инструктор. – Орал, как ненормальный. Но я с ним договорился.
– О чём?.. Как? – шевельнулась во мне слабая надежда на то, что всё ещё может обойтись без полковника.
– Поставьте техника на сторожевой пост у шлагбаума. А мне дайте разрешение взять нашу лучшую ищейку–нюхача. Мы возьмём запах с ошейника, который есть у хэндлера, и найдём добермана по следу.
– Инструктор–кинолог… это же гениально, – слёзы сами хлынули из глаз. Я поднялась с кресла и крепко обняла его. – И как мне это самой не пришло в голову?!
– Вы на нервах, – спокойно сказал он и тёплой ладонью погладил меня по спине. – В таком состоянии логика отказывает. Всё будет хорошо.
– Берите лучшего пса. А я займусь техником и продолжу аджилити.
– Договорились, госпожа, – ответил он и вышел.
Я осталась одна. Опершись ладонью о стол, я громко выдохнула – так, будто только что мне удалось вынырнуть с глубины, где воздуха уже почти не осталось.
Ещё несколько секунд я стояла, не двигаясь, прислушиваясь к собственному дыханию. Сердце всё ещё билось неровно, будто не верило, что шанс на спасение есть. Я вытерла ладонью мокрые от слёз щёки и, приведя себя в порядок, покинула кабинет и вышла из здания центра.
У вольеров меня встретили настороженные взгляды хэндлеров. Они переглядывались и шептались, кто–то замолк при моём появлении, а кто–то, наоборот, нарочито громко стал обсуждать безопасность питомцев. Я чувствовала кожей всё напряжение, недоверие и готовность в любой момент сорваться в скандал, исходившее от наставников.
– Всё под контролем, – сказала я громче, чем планировала. – Поиск начат. Просьба сохранять спокойствие и готовиться к следующим забегам.
Техник стоял у ворот – напряжённый, бледный, с виновато опущенными плечами. Увидев меня, он вздрогнул.
– Отправляйся к шлагбауму на замену собаковода. И с поста не уходить! Понял? – бросила я суровым тоном.
Он молча кивнул и отправился на исполнение приказа.
В этот момент с другой стороны площадки, где также располагались вольеры, показался инструктор–кинолог. Он держал в руках ошейник пропавшего добермана, а рядом с ним шла наша ищейка – девочка–лабрадор – собранная, сосредоточенная, с низко опущенной мордой, готовая к поиску беглеца.
– Работаем, – сказал он ей, подведя к воротам.
Собака втянула запах с ошейника, замерла на долю секунды – и рванула вперёд, резко натянув поводок. В этот миг моё нутро болезненно сжалось: либо сейчас всё сложится, либо рухнет окончательно.
Аджилити шло своим чередом – барьеры, тоннели, качели. Собаки соревновались, хэндлеры работали, зрители «болели» за свой выбор, а итальянские партнёры наслаждались шоу, словно ничего не произошло. Мир упрямо притворялся обычным, и мне приходилось поддерживать эту иллюзию, улыбаясь тем, кто смотрел на меня. Руки дрожали, но я спрятала их за спину. Страх никуда не делся – он просто залёг глубже и превратился в ноющую боль. Я слушала лай, хлопки ладоней, выкрики с трибун – и одновременно прислушивалась к каждому постороннему звуку со стороны ворот. Мне казалось, что в любой момент кто–то подбежит, дёрнет меня за руку и скажет: «Всё кончено». Я ловила себя на том, что машинально прокручиваю в голове сценарии: что скажу мужу, если придётся; куда спрячу деньги с аджилити; как буду жить дальше, если супруг снимет меня с должности начальницы.
Хэндлер добермана метался у ограждения. Он то останавливался, то снова начинал ходить взад и вперёд, будто загнанный зверь. Несколько раз он бросал на меня тяжёлые, обвиняющие взгляды. Я выдерживала их, не отводя глаз. Я была отчасти виновата и принимала своё наказание.
– Итальянская партнёрша успокоилась, узнав, что ваш кинолог отправился по поиски добермана, – подошла ко мне местная компаньонша.
– Такого публичного стыда я никогда ещё не испытывала, – призналась я ей.
– Перестаньте, – усмехнулась она. – Здесь одни аферисты, стяжатели и игроманы. Перед кем тут стыдиться?
– Хотя бы перед тем хэндлером, чья собака сбежала, – взглянула я на мужчину, вновь заметавшегося у ограды. – Я могу его понять. У него пропал друг по нашей вине, и он переживает, от того и полицию вызвать хотел, пытаясь что–то предпринять, чтобы вернуть питомца.
– Милая, а Вы не задумывались, почему собака сбежала? Собака – чемпион аджилити. Умное, обученное и послушное животное. Выйдя из вольера, она не побежала к наставнику. Она рванула прочь, куда глаза глядят.
– На что Вы намекаете? – спросила я, уже догадываясь об ответе.
– На то, что доберман, которого Вы называете «другом», для этого хэндлера – всего лишь рабочий инструмент. Судя по побегу, обращаются с этим инструментом не слишком бережно. А нервничает наставник потому, что золотая жила с кубками и наградами пропала. Так что не мучайтесь чувством вины. Здесь все нечисты на руку.
Я не успела ответить, как отдалённый лай рассёк напряжённый воздух. Я мгновенно обернулась и почти бегом направилась к воротам. Через них вошёл инструктор–кинолог. В одной руке он держал поводок с лабрадором–ищейкой, в другой – добермана, за тот самый ошейник, по которому и был взят след.
От пережитого стресса у меня потемнело в глазах. Колени дрогнули, и я невольно ухватилась за ограждение, боясь упасть. Сердце загрохотало в ушах, но радости не было – только оглушающее, звенящее облегчение. Из этого состояния меня вывела итальянская партнёрша, подошедшая выяснить, чем всё закончилось. При ней я не хотела показывать ни страха, ни дрожи, ни слабости. Нет. Я выпрямилась, вдохнула полной грудью и даже слегка улыбнулась.
Хэндлер двинулся навстречу не бегом – шагом. Он подошёл к собаководу и молча перенял добермана за ошейник. Крепко. Надёжно. Собака слегка напряглась, но подчинилась хозяину. Он же не подарил своему питомцу ни объятий, ни слёз, ни слов о том, как переживал. В тот момент я осознала, что моя компаньонша была права – собака была для наставника киркой для добычи золота, и не более.
– Нашли по следу. Лабрадор сработал чисто, – с улыбкой сказал инструктор–кинолог, искренне ожидая благодарности.
– Чисто? – усмехнулся хэндлер без тени улыбки. – Это называется «чисто», когда собака уходит с поля через открытые ворота? Вы вообще понимаете, что этот пёс участвует в международных аджилити? Он – чемпион. Один испуг – и его можно списывать. Или хоронить.
– Мы его нашли, – спокойно ответил инструктор. – Быстро.
– Вы его потеряли. А нашли уже потом. Это разные вещи.
Лабрадор тихо заскулила, чувствуя напряжение, и инструктор заботливо погладил её по холке.
– Я требую объяснений, – продолжил наставник голосом более сдержанным. – Как получилось, что вольер и ворота остались открытыми? Ибо я не верю в забывчивость техника! И какие меры будут приняты, чтобы такое больше не повторилось?
Он бросил на итальянку короткий, тяжёлый взгляд, и я перевела его требования.
– Объяснения будут, – холодно ответила она. – И меры тоже.
Доберман выступал последним – и проиграл бордер–колли. Хэндлер даже не стал разбираться в собственных ошибках, которых на трассе было совершено немало. Он сразу же списал поражение на стресс, якобы полученный собакой по нашей вине, и тут же потребовал материальную компенсацию. Чтобы не раздувать скандал прямо во время соревнований, требование было удовлетворено немедленно – моя доля, сорок процентов, ушла ему – не добровольно, а по приказу итальянской партнёрши. Я отвечала за оплошность техника в тот день и потому не имела права возражать, как бы горько это не звучало.
Но самым неприятным открытием стало другое: техник действительно поставил на соперника добермана.
В столовой здания центра срочно собрали совет. За столами сидели итальянская партнёрша, местная компаньонша, я и пострадавший хэндлер. Пригласили и других наставников – чтобы они своими глазами увидели, что происшествие не будет замято и не останется без расследования.
