Причёску я сделала простую, но аккуратную: собрала волосы в низкий пучок у затылка, оставив несколько тонких прядей у висков – небрежность, выверенная до сантиметра. Эта причёска приоткрывала мне шею и ключицы, делая образ строже и одновременно уязвимее – женственнее.
Макияж я нанесла неброский: лёгкий тон и тёплый румянец – так, будто я хорошо спала и ни о чём в своей жизни не жалела. Глаза выделила тушью и подводкой цвета графита, так, чтобы мои серые глаза смотрелись ещё глубже. На губы нанесла спокойный розово–бежевый оттенок, не помаду, а скорее намёк на поцелуй.
Украшений одела минимум: тонкую цепочку на шею и небольшие серьги. Парфюм – едва уловимый, скорее холодный, чем сладкий.
Я посмотрела на себя в зеркало и поняла: это был образ деловой, красивой, взрослой женщины, которая знала, чего хотела, и не боялась, что это будет замечено. Он подходил как для работы, так и для лёгкого немого соблазнения.
Уже у самой двери я столкнулась с полковником, по непонятной мне причине вернувшимся из министерства раньше обычного.
– Как ты сегодня красива… – восторженно, почти благоговейно прошептал он и наклонился, чтобы поцеловать меня в щёку.
Я отвернулась и остановила его ладонью в грудь прямо у своего лица, потому как больше не желала этой лживой нежности, за которой скрывались его адюльтеры.
– Для кого так разоделась? – тут же сменил он тон, и в голосе зазвучало раздражение, вызванное отказом.
– У меня встреча с клиентами. Хотела выглядеть элегантнее, чем обычно.
Муж поджал губы и кивнул – то ли поверив в эту легенду, то ли решив промолчать из чувства вины или по какой–то иной, неведомой мне причине.
– Смотри, что я принёс.
Он достал из кармана кителя сложенный лист бумаги и протянул его мне.
Я развернула документ и вчиталась. Это было соглашение до боли похожее на то, которое он ранее заставил меня подписать, – но теперь оформленное на его имя. В случае выхода полковника из брака, он обязывался выплатить мне компенсацию за моральный ущерб, сумму значительно меньшую той, что требовал с меня, и оставить меня начальницей кинологического центра. Об измене – ни слова.
Меня захлестнула злость. Я скомкала листок и швырнула ему прямо в лицо, а затем попыталась пройти мимо к двери. Супруг схватил меня за плечо и резко дёрнул к себе.
– Мне больно, – сказала я, глядя ему в глаза с неприкрытой ненавистью.
– Я сделал то, чего ты хотела! Чем ты опять недовольна? – рявкнул он.
– Прекрати делать мне больно! – указала я взглядом на руку.
Полковник отпустил меня. Я снова шагнула к выходу, но он упёрся ладонью в дверь, преграждая мне путь на волю.
– Чего ты хочешь услышать? – обернулась я.
– Почему ты швырнула в меня соглашение?
– Потому что лучше бы ты порвал моё, освободив меня из этих юридических оков. Вместо этого ты состряпал своё – и, разумеется, вычеркнул оттуда измену, чтобы и дальше безнаказанно гулять на стороне. Развод же – тебе невыгоден, а потому и бумажка эта – ноль. Ты не собираешься разводиться со мной. Я удобная жена: терплю твои похождения, твою болезнь и всё, что из неё вытекает. А ещё я и прислуга в твоём доме, и раба в кинологическом центре. Ты даже половину моей зарплаты забираешь – на оплату коммунальных услуг, потому что у нас, видишь ли, всё поровну… пока речь не заходит о гендерных и возрастных вопросах.
От нервозности мне перехватило дыхание, но переведя его, я продолжила:
– А вот мне с тобой развестись хочется. Очень. Ты измучил меня, и я закончилась. Но ты расставил капкан, в котором я теперь сижу. Так вот, вместо того чтобы штамповать соглашение, которое тебе не важно, следовало бы этот капкан ослабить. И тогда, возможно, я бы дала тебе ещё один шанс.
Полковник криво усмехнулся:
– Значит, всё–таки завела любовника, раз развода хочешь, и так откровенно мне об этом говоришь. Уйти к нему намылилась?
– Пока что я иду на встречу с важными клиентами твоего кинологического центра. Убери руку с двери и выпусти меня из дома.
Супруга затрясло от злости, ведь он не терпел, когда я перечила ему или говорила правду в лицо.
– Снова побить меня хочешь? – продолжила я. – Ну давай. Наставь мне синяков, с которыми я и явлюсь к заказчикам. Только потом не маши передо мной соглашением, где будет написано, что я, – как там было сформулировано? Ах да, – нанесла тебе репутационный ущерб, наглядно продемонстрировав всем, как супруг «заботится» и «дорожит» мной.
Он убрал ладонь с двери, а я, наконец–таки, вышла на лестничную площадку и, не оглядываясь, двинулась к лифту.
«Вот же гад и скотина, – размышляла я все дорогу до центра. – Помириться он решил! Принёс мне соглашение на своих условиях! Пусть любовницам своим такое и подкладывает!». Я вдруг с грустью вспомнила об итальянском акционере, на котором были надеты схожие кандалы. Правда, в случае иностранца – они были добровольными и обговорёнными изначально, ещё до заключения брака. Он знал, на что шёл! Тем не менее, ничего приятного в том, чтобы быть ограниченным в чём–то насильно, нет.
Подъезжая к шлагбауму, я вновь ощутила дикое биение сердца – такое, от которого по венам расходится гулкое эхо и дрожит всё тело. Я ведь ещё издалека увидела сторожа в будке и поймала себя на том, что улыбаюсь, как девчонка.
Сегодня мой рыжий красавчик был гладко выбрит и одет в военную форму. И вдруг мне стало ясно, почему он так неохотно расставался с бородой: без неё он выглядел совсем юным – почти несмышлёным подростком, с открытым лицом и слишком честным взглядом. Я тихо захихикала, не выходя из машины, и, приспустив стекло, отвлекла его от кроссворда, в который он был погружён с таким увлечением, что даже не заметил, как я подъехала к шлагбауму.
– Ну, здравствуй, доктор. Смотрю, ты сегодня в надлежащем виде. Приятно удивлена, – бросила я, стараясь звучать спокойнее, чем чувствовала себя на самом деле и, конечно же, убрав ту глупую улыбку с лица.
Рыжик вздрогнул, поднял голову и тут же расплылся в улыбке – широкой, вроде бы искренней, такой, от которой у меня внутри что–то сладостно ёкнуло.
– Какие люди! Моё прекрасное начальство! – воскликнул он. – Сидите в машине. У меня для Вас сюрприз!
Он сказал это так серьёзно и одновременно озорно, чуть наклонив голову набок, что я невольно выпрямилась в кресле, испытав неожиданное детское волнение.
Через пару секунд в будке заиграла весёлая музыка, а сторож вышел оттуда в таком виде, что я прыснула слюной со смеху.
Поверх формы на нём был чёрный расстёгнутый пиджак, размером чуть больше, словно он одолжил его у старшего брата. На голове виднелась шляпа, надетая с вызывающим шиком, присущим модным исполнителям с обложек журналов. Всё это выглядело дерзко, нелепо и чертовски эффектно. Он нарочно смешал устав и стиль, свой пост и сцену, превратив это место в маленький концерт, устроенный только для меня.
Сделав шаг вперёд, мой рыжий красавчик начал петь и танцевать. Зажигательно и смело. С тем напором, с каким танцуют в двадцать лет, когда тело слушается безоговорочно, а стеснение ещё не успело прижиться. Рыжик двигался широко, размашисто, легко. Его плечи работали в такт музыке, а бёдра ловили ритм. Пел он громко, дерзко, с неким вызовом. Песня была о женщине, которую боятся потерять, о той, ради которой готовы выглядеть глупо, смешно, нелепо – лишь бы она улыбнулась. Сторож подмигивал и кланялся мне, делал нарочито эффектные паузы, изображал страдальца, хватающегося за сердце, превращая всё это в комичное признание.
Я же ловила себя на том, что улыбаюсь так широко, как давно уже не улыбалась. Я ощущала давно позабытые лёгкость, веселье и это редкое ощущение радости, когда ради тебя устраивают шоу.
Под конец сторож эффектно поклонился, сорвал шляпу и, тяжело дыша от танца, подошёл ближе к машине, а далее – с очень серьёзным видом сунул руку во внутренний карман пиджака и достал оттуда бумажную розу – аккуратно сложенную, с тщательно выполненными лепестками.
– Это вам, с выздоровлением, – сказал он, протягивая цветок в приоткрытое окно машины, и задержал взгляд на моём колене, обнажённом из–под чуть задравшейся от вождения юбки.
Я заметила этот липкий, откровенно желающий взгляд и нарочито поправила платье, прикрывая ногу.
– Бумажная роза? Серьёзно? Такие мне ещё не преподносили, – приподняла я бровь в удивлении, всё ещё улыбаясь, находясь под впечатлением от его выступления и польщённая этим горячим, бесстыдным вниманием.
– Простите, на настоящие мне пока не хватает денег, – неожиданно ответил Рыжик и погрустнел в глазах.
Мне стало стыдно за свой неуместный комментарий, и улыбка невольно погасла.
– Я… я вовсе не это имела в виду, – поспешно сказала я, глупо оправдываясь. – Я искренне восхищена. Мне никогда не дарили подарков, сделанных своими руками.
– Значит, Вам нравится? – тут же подхватил он, ловко воспользовавшись моим замешательством и чувством вины.
– Она великолепна. Честно. Ничего прекраснее я не держала в руках, – призналась я и тут же поняла, что угодила в его ловушку.
Опомнившись, я собралась, придала голосу строгость и добавила:
– А теперь мне действительно пора. Поднимай шлагбаум.
Рыжик исполнил мой приказ, и когда я уже проехала на территорию центра, он крикнул мне вслед:
– Вы сегодня прекрасны как никогда!
Я смущённо улыбнулась и, взглянув в зеркало заднего вида, увидела, как он машет мне рукой – всё так же широко, по–мальчишески, словно только что выиграл маленькую, но очень важную для себя победу.
«Боже, он заметил, что этим днём я – особенная, и назвал меня «прекрасной»!» – по–женски искренне радовалась я.
Настроение было отличным, и в здание центра я вошла с гордо поднятой головой. Время было обеденное: сотрудники как раз сидели в столовой, и многие заметили меня, проходящую мимо.
– Госпожа! – окликнул меня инструктор–кинолог и привстал в знак уважения.
Я заглянула внутрь, улыбнулась и поздоровалась со всеми ребятами и девчатами, работающими в нашем учреждении.
Техник поспешно вскочил со стула и полез в холодильник.
– Мы для Вас тортик купили! С возвращением! – объявил он, протягивая мне шоколадный бисквит в красивой прозрачной упаковке.
– Как же приятно! – и без того довольная днём, я широко улыбнулась и предложила всем вместе отведать торт с чаем.
По окончании этого неожиданно тёплого и почти домашнего чаепития я предупредила техника и инструктора–кинолога, что буду ждать их в своём кабинете, как только клиент покинет здание. Очередной заказчик – скучный и предсказуемый вскоре ушёл, и ровно так, как было велено, мужчины появились у моей двери. Я пригласила их присесть и поставила стаканы и кувшин воды на стол.
– Послезавтра у нас аджилити. И не просто аджилити, – сказала я, глядя на них поочерёдно. – Параллельный старт. Одна полоса – две собаки одновременно. Это должно быть нервное, захватывающее шоу, где одно неверное движение ищейки может стать роковым для того, кто поставил на неё.
Я сделала паузу, позволяя ребятам налить себе воды, и добавила, тоном чуть жёстче:
– Я давала вам распоряжение готовиться без меня, так как лежала дома с невовремя случившейся травмой. Даже разрешила связаться с нашей новой местной партнёршей, заменяющей синьора акционера. Из дома звонить я не могла – это было слишком опасно. Муж контролирует всё, и кто знает, не слушает ли он мои телефонные разговоры. Не хватало ещё, чтобы он нас рассекретил. В общем, спрашиваю прямо: всё ли готово?
В этот момент я отметила про себя, что говорила о полковнике больше, чем следовало, – злость на супруга искала выход, и я находила его в каждом нелестном отзыве о нём.
– Итальянская организаторша сама вышла на нас через электронную почту, как раньше делала её мамаша, – спокойно ответил техник. – Условия предстоящих игр несложные. Участвуют только лучшие ищейки. Никаких посредственностей. Это нужно, чтобы ставки распределялись между разными собаками, а не парой фаворитов. Чем выше разброс – тем больше банк, зрелищнее шоу и нервознее публика.
– Именно так, – поддержал его инструктор–кинолог. – Двадцать собак. Элита, лучшие из лучших. Сражаются попарно, как и было оговорено. Я подобрал международных участников – так соревнование будет выглядеть серьёзнее и интереснее.
– Отлично, – кивнула я. – А инвентарь? Освещение? То, что хранится на съёмном складе, подойдёт?
– В целом – да, – ответил техник. – Но полосу придётся доработать. Она должна быть шире, чтобы одновременно могли работать две собаки. С освещением проблем не будет. Аджилити пройдут в полдень, при естественном свете.
– Судьи? Хронометраж?
– Один – наш постоянный, со своим оборудованием, – ответил собаковод. – Второго пригласили из–за границы. Он приедет со своим аппаратом.
– Хорошо. Что с регламентом? – продолжала я вести собрание.
– Подготовлен итальянской стороной, – промолвил техник. – Прописаны критерии выбывания: превышение времени, скорость, ошибки на маршруте. Всё стандартно. Есть правила для хэндлеров – запрет на свист, подманивание лакомством. Там тоже ничего не изменилось. Из нового: второй судья и порядок разрешения спорных ситуаций между ними.
– Ну, с этим они сами и разберутся. Вы просчитали форс–мажоры и примерный банк ставок?
– Всё готово, госпожа, – уверенно ответил инструктор–кинолог.
Я удовлетворённо кивнула.
– Можно, обсудим распределение обязанностей? – нахмурился технарь. – Вы и местная партнёрша следите за корректным ходом аджилити. Итальянцы – как обычно, в роли почётных гостей. А мы с собаководом? Если он займёт пост сторожа, на меня ляжет двойная нагрузка: принимать ставки и следить за гостевыми собаками в вольерах, – на мгновенье мужчина смутился. – Простите, но… в таком случае я бы хотел двойную оплату.
Я задумалась над его пожеланием. С одной стороны, оно было справедливым, с другой, я итак получала сорок процентов с соревнований, из которых и выделяла долю команды. Мне нужны были деньги на обустройство жизни заграницей, и я не могла разбрасываться купюрами направо и налево. И тут, неожиданно для самой себя, я произнесла:
– А почему бы нам не взять в команду… нового сторожа? Тогда каждый будет заниматься своим делом. А он… – я чуть запнулась, – он будет охранять центр от внезапных посетителей, и пропускать приглашённых гостей.
Уловив волнение в голосе, я даже слегка покраснела, опасаясь, что они заметят мой личный женский интерес к рыжему парню.
– Ни в коем случае, – резко перебил меня инструктор–кинолог.
Я удивлённо взглянула на него.
– Почему же так категорично? Он обладает навыками рукопашного боя, умеет стрелять, отлично работает по изъятию оружия. В чём проблема?
– Дело не в навыках, госпожа, – мрачно ответил собаковод. – Я ему не доверяю.
– И что же породило это недоверие? – уже раздражённо спросила я.
– Парнишка слишком много вопросов задаёт. По любому поводу. Как ищейка на службе!
– Он молод, – вспыхнула я, не заметив сразу, как повысила голос. – Отсюда и любопытство.
