Плач быстро перешёл в беззвучные всхлипы, ведь я не хотела, чтобы кто–то из коллег или персонала увидел меня такой. Жалея себя и перенося вес на здоровую ногу, я кое–как, прихрамывая, направилась в свой кабинет, а каждая ступенька давалась мне с усилием и болью.
– В чём дело? – спросил супруг, взглянув на меня поверх очков, копавшийся в бумагах у меня на столе, но всё же заметивший, что со мной что–то не так. – В машине покалечилась? – внезапно напрягся он, словно очнувшись от собственной жестокости и пожалев о ней.
– Оступилась, – ответила я, опускаясь на диван у стола и начиная осторожно осматривать повреждённую ногу.
– Врача вызвать? – вновь холодно поинтересовался он, бросив мне обезболивающее, которое всегда носил с собой, и тут же вернулся к своему занятию – контролю над моей работой в центре, перелистывая папки с делами.
– Тебе меня совсем не жаль? – спросила я, чувствуя, как к глазам подступают слёзы. – Я из–за твоей выходки перенервничала, потеряла бдительность и повредила ногу, а ты в меня лекарство швыряешь.
– У меня нет времени на жалость, – отрезал он. – Если бы ты не провоцировала меня разговорами о моих любовницах и о своих якобы изменах, я бы не сорвался. Тогда ты бы не стрессанула и не подвернула лодыжку. Хотя, – он вновь взглянул на меня поверх оправы очков, – как вообще можно повредиться из–за переживаний? Здесь скорее невнимательность, излишняя суетливость и неуклюжесть.
– За что ты снова злишься на меня? За сторожа? – осторожно спросила я, продолжая прощупывать ногу.
– Я тебе уже сказал: изменишь – убью. И дело не только в ревности, – голос его стал глухим и тяжёлым. – Дело в том, что это мой центр кинологии. Я терпел Бугая и итальянского акционера – оба хотели заполучить дело моей жизни. Сторожа я терпеть не буду! Ты начальница центра, а этот наглый молокосос, у которого губа не дура, явно попытается подъехать к тебе, чтобы через тебя добраться до моего учреждения. Я этого не позволю. Ты поняла?
– Да с чего ты взял, что он вообще собирается со мной флиртовать? – нервно спросила я, невольно повысив голос.
– С того, что я знаю этот типаж альфонсов… И тебя тоже знаю, – отрезал муж после паузы. – Но ничего, я приму меры…
Эта фраза снова напугала меня, но боль в щиколотке была настолько сильной, что я не сильно отреагировала на его угрозу.
Когда проверка была завершена, он молча встал и покинул мой кабинет, а судя по тому, что тут же вызвал своего шофёра, – и центр. Я понимала: муж злится и переживает. Мой длинный язык, как всегда, не довёл меня до добра.
С другой стороны, мне было даже странно приятно осознавать, что теперь и у него появился повод нервничать из–за возможного адюльтера с моей стороны. Он ведь никогда не задумывался об этом, заводя одну любовницу за другой. Ему казалось, что я всегда буду терпеть – преданно ждать его дома, за столом, на котором к его приходу неизменно накрыт ужин.
Минут через двадцать после ухода моего супруга в дверь постучались.
– Войдите! – отозвалась я, всё ещё занятая повреждённой лодыжкой, к которой приложила лёд из мини–бара, пытаясь унять ноющую, пульсирующую боль.
– К Вам доктор, – раздался знакомый, лениво–спокойный голос.
Я подняла глаза. В дверях стоял сторож – всё такой же надменный, с прищуром, уверенный в себе и прекрасно знающий себе цену.
– С каких это пор ты у нас эскулап? – холодно поинтересовалась я, демонстрируя ложную отчуждённость. – И с чего ты решил, что мне нужен врач?
Он усмехнулся и, не дожидаясь приглашения, закрыл за собой дверь.
– Я тебе не разрешала проходить внутрь, – властно произнесла я, но голос предательски дрогнул. И мне стало стыдно за это: его присутствие было неуместным… и желанным одновременно.
– В армии я насмотрелся на переломы лодыжек достаточно, чтобы понимать, что делать, – спокойно ответил Рыжик. – Позвольте помочь.
– Откуда ты узнал о моей травме?
– Пусть это останется моим маленьким секретом, – ухмыльнулся он. – Главное, что Ваш муж уехал, и я могу спокойно заняться Вашей прекрасной ножкой.
– Ты сейчас рискуешь лишиться работы за такую фамильярность, – заметила я, стараясь сохранить холодность лица, хотя боль и смущение делали своё дело.
– Зато не совести. Да и увольняют обычно за бездействие. А я, как видите, предпочитаю действовать. Присядьте поудобнее… поближе ко мне.
Последние слова он произнёс уже почти командным тоном. Из уст юного парня это звучало одновременно смешно и опасно притягательно.
– Это приказ? – прищурилась я, чувствуя, как жар поднимается к щекам.
– Забота, – спокойно поправил он. – Но могу и приказом оформить, если Вам так больше нравится.
Заинтригованная и раздражённая собой, я всё же пересела. Сторож тут же опустился на корточки – аккуратно, без резких движений, словно боялся меня напугать. Из кармана он достал эластичный бинт.
– Ты всегда носишь с собой бинты? – не удержалась я и, несмотря на боль, едва заметно улыбнулась.
– Я вообще много полезного с собой ношу, – его улыбка была откровенно дерзкой. – Особенно когда вижу, что начальство страдает.
Он осторожно взял мою ногу, и я вздрогнула – и от боли, и от его прикосновения. Пальцы Рыжика были тёплыми, уверенными, совсем не «сторожевыми».
– Ай… аккуратнее, – прошептала я, не сумев скрыть дрожь.
– Уже аккуратнее некуда, – хмыкнул он, даже не поднимая глаз.
Перевязав щиколотку заботливо и слишком профессионально для «наглого молокососа», парень слегка сжал бинт, проверяя фиксацию.
– Ходить сможете, – подытожил он, – но без подвигов. А каблуки временно отменяются. Хотя жаль… они Вам очень идут.
– Ты всегда так разговариваешь с начальством? – спросила я, стараясь не выдать смущение. – На комплиментах?
– Только с тем, которое мне нравится, – ухмыльнулся он, наконец подняв взгляд.
– Я не имею права тебе нравиться, – резко ответила я. – А ты не имеешь права делать мне комплименты.
– Как сторож – нет, – спокойно согласился он. – А как мужчина…
– Свободен! – перебила я, испугавшись, что эта беседа вот–вот перейдёт ту грань, за которой уже не будет возврата. – И приходи завтра в форме и нагладко бритым. Иначе мой муж тебя уволит и… своё любимое начальство ты уже не увидишь.
Усмехнувшись, он поднялся с корточек и вышел, аккуратно прикрыв за собой дверь.
Я ещё долго сидела, глядя на аккуратно перебинтованную ногу и ощущая странное, давно забытое чувство – когда о тебе заботятся не из страха, не из долга и не из контроля… и когда ты вдруг понимаешь, что, возможно, начинаешь влюбляться.
Домой я вернулась на такси, поскольку сама вести машину была не в состоянии. Полковник уже находился дома и, разумеется, дождался, пока я приготовлю ужин, хотя с больной ногой делать это было непросто. Я старалась как можно больше сидеть, но кухня не терпит покоя: готовка – это постоянное движение, шаги, наклоны, повороты, каждый из которых отзывался болью в лодыжке.
Ели мы молча. Он был насуплен и суров, и это настораживало меня больше любого крика: подобное молчание никогда не предвещало ничего хорошего.
– Как нога? – наконец поинтересовался супруг, уже после того как я убрала со стола и домывала посуду на кухне.
– Болит, – коротко ответила я, всё ещё обиженная на него за проявленное равнодушие, которого от него не ожидала.
Он бросил взгляд на мою лодыжку.
– У тебя военная перевязка. Так в армии бинтуют. Кто автор? – голос мужа стал заметно грубее, и я поняла, что он намекает на сторожа.
– Я тоже служила, – ответила я. – И умею бинтовать травмированные щиколотки.
– Ну–ну, – недоверчиво хмыкнул он. – Подойди потом к столу в гостиной. Хочу показать тебе кое–что.
С этими словами муж покинул кухню.
«Опять к столу…» – с испугом подумала я, вспомнив, как однажды он хлестал меня там по ладоням.
Осторожно, прихрамывая, я вышла в комнату и застала его за столом, перебирающим какие–то бумаги. Я немного успокоилась: значит, бить не будет… но явно что–то задумал.
Подойдя ближе, я вопросительно посмотрела на супруга.
– Я был у своего адвоката, – сказал он ровным, холодным тоном. – Мы подготовили документ, согласно которому ты обязуешься оставить должность начальницы моего кинологического центра в случае развода или измены. Подпиши.
Муж грубо сунул мне в руку ручку.
– Я… – вырвалось у меня, ошарашенной происходящим.
– Подписывай, я сказал! – он с силой ударил ладонью по столу. – Немедленно!
– Для начала я хочу прочитать документ, – сказала я, вспомнив горький опыт подписания бумаги, которую тогда не читала, – того самого кредита и того, как супруг «проучил» меня за эту ошибку.
Он сделал шаг назад и усмехнулся:
– Что ж… мой урок, выходит, не прошёл даром. Ты научилась читать то, что подписываешь. Похвально. Читай.
Я взяла листы в руки и начала внимательно вчитываться. Это было соглашение, в котором говорилось о моей «лояльности», о запрете на любые личные отношения с третьими лицами и о том, что в случае нарушения я обязуюсь выплатить ему огромную компенсацию за моральный и репутационный ущерб. Отдельным пунктом указывалось, что при моём выходе из брака или измене я должна добровольно отказаться от должности начальницы центра кинологии и полностью прекратить любое участие в его деятельности.
– Почему ты так поступаешь со мной? – не выдержала я. – Это унизительно!
– Это гарантия сохранности моего центра, – холодно ответил он. – И компенсация за все годы, что я тебя содержал: кормил, одевал, крышу над головой предоставлял. А ещё – пояс верности для тебя. Мне вспоминаются слова моей покойной матери о том, что однажды ты бросишь меня ради молодого кобеля, который сможет сделать тебе ребёнка. И, знаешь, у меня есть основания полагать, что такой уже появился на горизонте. Пойми меня правильно: подобное предательство с твоей стороны будет для меня крайне болезненным и неприятным.
– И поэтому ты сажаешь меня в юридическую клетку? – с горечью спросила я. – Чтобы я не ушла?
– Ты вольна уйти, – пожал он плечами. – Но тогда потеряешь работу в центре кинологии. И я с удовольствием посмотрю, как вы с любовником до конца моих дней будете выплачивать мне всё то, что я на тебя потратил.
– Иногда я тебя просто не узнаю, – сдавленно произнесла я, сводя брови. – Ты меняешься до неузнаваемости. Становишься жестоким, грубым, бескомпромиссным.
– Подписывай, – давил он, не повышая голоса, от чего становилось только страшнее.
– Я не стану этого делать! – вспыхнула я, задетая за живое. – Тогда и ты подпиши! Все эти годы я стирала, готовила, убирала, работала на тебя и на твой центр. Если ты уйдёшь к любовнице, я тоже хочу иметь гарантии – благодарности за мой труд и того, что начальство над центром останется за мной.
– Ты что, мне условия ставить вздумала? – взорвался он.
– Да! – ответила я, не отступая. – Так же, как ты ставишь их мне!
Полковник замахнулся, и я машинально сжалась, но на этот раз удар так и не последовал.
– Только потому, что ты хромаешь, я не стану наказывать тебя за длинный язык, – процедил он. – Иначе бы получила у меня, гулящая девка. Я помню, как ты защищала этого сторожа в машине. Помню!
Он схватил меня за плечи и грубо встряхнул.
– А знаешь что? Подавись! – вырвалась я. На волне ярости и отчаяния я схватила ручку и подписала соглашение. – Пусть это будет не моей, а твоей клеткой, чтобы ты знал: я с тобой теперь не потому, что люблю, не из заботы и не из преданности, которые испытывала к тебе многие годы, а потому что ты держишь меня этой бумагой.
Я подняла на него глаза, чувствуя, как внутри что–то окончательно ломается, и в глазах супруга увидела ту же горечь и боль – от слов, что я сказала.
– Моё терпение иссякло. Ты гуляешь от меня без остановки. Кончаешь в других баб, которые звонят в мой дом со своей ложной беременностью, а потом приходишь ко мне с этим соглашением. С приказом хранить тебе верность – приказом, который, по твоему замыслу, я обязана исполнять.
Держи, – сказала я и ткнула подписанными листами ему в грудь.
Хромая, и не оглядываясь, я покинула гостиную, оставив его так и стоять у стола в размышлениях «а стоило ли оно того?».
Глава 33. Подозрения
Всю ночь я мучилась ноющей лодыжкой, а наутро вызвала врача. Он диагностировал растяжение связок голеностопного сустава – ничего критичного, но много неприятного и требующего покоя. Мне был назначен постельный режим на несколько дней, а также выписаны сильное обезболивающее и противовоспалительная мазь для повреждённой щиколотки. По словам доктора, о работе в ближайшие две недели не могло быть и речи, однако, переговорив со своим консультантом по бизнес–вопросам, я решила заняться делами из дома. Женский труд, требовавший подвижности, вроде уборки, также был воспрещён. И если первое было легко решаемо, то со вторым было сложнее, ведь мой супруг был очень требователен к чистоте и порядку в квартире. Тем не менее, желавший загладить вину, он присылал сержанток мне на подмогу.
По истечении двух недель я уже могла передвигаться почти так же уверенно, как и до травмы. Тем утром, собираясь на работу и успев соскучиться по сторожу, я решила приодеться особенно красиво. Мне хотелось нравиться ему. Я была значительно старше и прекрасно понимала, что проигрываю в возрасте разным молоденьким бабам, которые, наверняка, бегали за таким красавцем, но это лишь подстёгивало моё желание быть для него заметной.
Мне хотелось, чтобы Рыжик смотрел только на меня своими хитрыми зелёными глазами и чтобы в его сердце вспыхивал тот же пожар, который я ощущала всякий раз, оказываясь рядом с ним. Как это ни странно, лейтенант, но при одной мысли о стороже, у меня в животе порхали бабочки, а сердце сладко и неровно билось в груди.
Я снова и снова вспоминала прикосновения его рук к моей лодыжке, его нагло–слащавый, почти пожирающий взгляд и ту неожиданно нежную заботу, которую он проявил ко мне, беспомощной и страдающей от боли. Странно, но я влюбилась в него – в мальчишку, которого видела всего лишь несколько раз.
Иронично, но у любви нет подготовительного этапа: влюбляются мгновенно, сразу, просто не всегда осознают это в тот же миг. А потом, со временем, это чувство разгорается и превращается в тот самый пожар, о котором я говорила. Когда–то много лет назад точно так же я влюбилась в полковника. Как же жаль, что он годами гасил пламя моей любви изменами, побоями и чрезмерным контролем.
Так вот, оделась я не вызывающе, скорее элегантно и чуть интимно, так, чтобы это выглядело естественно и в то же время цепляло. Помимо сторожа, я собиралась работать с клиентами, и должна была выглядеть профессионально. К тому же кинологический центр не позволял излишней открытости, а потому мой образ должен был быть одновременно привлекательным и строгим.
В конечном итоге на мне было тёмно–синее платье длиной чуть ниже колена – строгое по форме, но мягко подчёркивающее фигуру. Обулась я в удобные, но изящные туфли на невысоком устойчивом каблуке: лодыжка ещё напоминала о себе, и я не собиралась геройствовать, одев каблуки повыше, как обычно делала это. Поверх платья – светлый плащ, расстёгнутый, будто случайно.
