– Да тут такое дело… Доказательства уничтожить хотели, вот мы и решили выдвинуться… – начал оправдываться собаковод, заметно смутившись под тяжёлым взглядом моего супруга.
– Инструктор–кинолог, на переднем сиденье лежит папка с данными по строительным магазинам, складам, посредникам, накладным, маршрутам перевозок и прочей информацией по делу о левом пошиве. Всё, что мне удалось раздобыть. Сядьте в автомобиль, просмотрите материалы, а я с женой поговорю, – скомандовал полковник тоном, не предполагавшим ни возражений, ни лишних вопросов.
Мужчина тотчас подчинился, прихватив с собой в салон и овчарку. Дверца машины захлопнулась, и, оставшись наедине с супругом, я вдруг заметила, как улица показалась мне уже и теснее.
Нахмурившись, он посмотрел на меня своим порицающим соколиным взглядом, от которого по коже тут же пробежали мурашки волнения. Этот взгляд я знала хорошо: в нём всегда было больше, чем просто недовольство, и именно это заставляло внутренне сжиматься. И всё же, гордо приподняв подбородок, я смело посмотрела ему прямо в глаза.
– Почему ты меня не подождала? – спросил полковник, выпрямившись и скрестив руки за спиной.
– Тебя долго не было, а мы с техником выяснили, что у Старшей отняли жучок, и в этот самый жучок начальник тюрьмы сообщил, что собирается уничтожить весь компромат. Вот я и попросила инструктора–кинолога поторопиться.
– Решила зря нашу овчарку загонять по всему этому городку?
–Почему зря? У меня есть образец ткани для пошива!
– Ну и как, нашли склад по этому образцу?
– Нет, не нашли, но найдём, – ответила я с нарочитой вредностью в голосе, злясь на собственное поражение.
Полковник несколько секунд смотрел мне в глаза и молчал, а от этого молчания мне становилось ещё страшенее.
– Приедем домой, и тебя ждёт очень серьёзный разговор, – произнёс он, в конце концов, и я сглотнула, ведь обычным разговором в нашей квартире дело никогда не ограничивалось.
– Хватит мне угрожать! – воскликнула я, маскируя страх чрезмерной бравостью, и ударила его ладонью по плечу.
Муж даже не отшатнулся, однако лицо его стало жёстче, а голос суровее:
– Ты мне ещё руки пораспускай. Вдвойне получишь.
– Не смей меня бить! Я жаловаться буду!
– Кому? Министру МВД, который благодарен мне за личное счастье? Или, может, Генпрокурору, ненавидящему тебя? А может, обычному полицейскому? – холодно произнёс он. – Тебе некому жаловаться, а мне надоело, что слов ты не понимаешь! Поэтому шёлковая у меня будешь теперь.
– Я пойду в кризисный центр по помощи женщинам! – выпалила я какую–то глупость, лишь бы не дать ему понять, как мне стало не по себе.
– Не смеши меня, – с каменным выражением лица ответил супруг.
– Ты меня не любишь! Только бьёшь всю жизнь! – выпалила я, уже плохо соображая, что именно говорю, ибо страх, обида и ярость смешались во мне в один неразделимый ком.
– Конечно, не люблю! Именно поэтому переживаю, прощаю измены и приехал сюда тебе на помощь! – с сарказмом ответил он. – И отчитываю тоже из собственного удовольствия, а не потому, что волнуюсь, что ты можешь попасть в беду.
– Я тебя не просила помогать мне здесь! – выкрикнула я, чувствуя, как срывается мой голос, – Я хотела сама расследовать это дело, а ты вмешался, как всегда!
Внезапно раздался рёв какого–то транспортного средства – резкий, злой, разрывающий тишину этого промышленного квартала. Звук был настолько громким и внезапным, что перекрыл мои мысли и страхи. Я взглянула в сторону шума и увидела, как из–за дальнего поворота вылетает мотоцикл, на котором сидели двое. На фоне этого дикого нарастающего гула я решила, что наш с мужем неприятный разговор оборвётся сам собой. Будто вмешательство мотоцикла спасёт меня от необходимости слушать его угрозы дальше. Я сделала пару шагов вперёд, собираясь отойти от полковника и хоть ненадолго вернуть себе ощущение собственной воли, как вдруг он схватил меня за предплечье так крепко, что я едва не вскрикнула от боли, а после – рванул меня в сторону арендованного «Опеля» и буквально впечатал в его боковину. Уже в следующую секунду муж закрыл меня собой, нависнув всем телом и прикрывая мою голову своими руками.
Всё произошло так стремительно, что я не успела ни испугаться, ни осмыслить происходящее. Я только почувствовала холод металла автомобиля у спины и тяжёлое, напряжённое тело супруга, прижавшее меня к машине. А после те самые мотоциклисты, вылетевшие из–за угла, с бешеной скоростью подъехали к нам, и над нашими головами прогремела автоматная очередь. Звук выстрелов вспорол улицу так, как будто её разорвали надвое. Я уже не думала ни о ссоре, ни о собственном упрямстве, ни о том, кто из нас был прав. Шокированная и оглушённая, я инстинктивно вжалась в супруга, ведь только он один отделял меня от неминуемой смерти, заслоняя собой от всей опасности мира.
Несколько жутких секунд эти бандиты стояли за нами, и мне казалось, что время остановилось. Я не видела их лиц, не различала деталей, только ощущала их враждебноё дьявольское присутствие. Сердце колотилось так сильно, что мне чудилось, будто они услышат его сквозь рокот двигателя. Но затем мотоцикл рванул с места и через считаные секунды скрылся за поворотом, оставив после себя лишь запах выхлопа, эхо стрельбы и жуткую тишину, которая всегда приходит после насилия.
Супруг отступил от меня на пару шагов, качнулся на месте и тяжело рухнул на землю.
– Что с тобой? – испуганно вскрикнула я и, бросившись к нему, схватила за щёки дрожащими руками.
Его лицо, которое ещё минуту назад было жёстким, но живым, бледнело, а взгляд становился мутным и ускользающим.
– Вы целы, госпожа? – выскочил из машины инструктор–кинолог и, подбежав к полковнику, уверенно повернул его на бок.
Он действовал без лишней суеты, по–мужски собранно, и в этом было что–то спасительное.
– Он ранен. Ножевое ранение. Надо срочно вызывать скорую. Они, видимо, пырнули его ножом, когда остановились на долю секунды.
– Кто это были такие? – рыдая, спросила я, вцепившись в руку мужа так, словно могла удержать его этим прикосновением и не дать провалиться в боль или в смерть.
– Скорее всего, те, кому мы перешли дорогу. Заказчики одежды, – мрачно ответил собаковод. – Поймите, госпожа, деньги там крутятся огромные, а убивают и за меньшее.
От этих слов меня будто окатило ледяной водой, ведь они подтверждали страшную реальность, в которой людей действительно могли убрать с дороги просто потому, что они подошли слишком близко к чужим деньгам.
Инструктор–кинолог вытащил из кармана брюк мобильный телефон и вызвал на место происшествия скорую помощь. Я почти не слышала, что именно он говорил диспетчеру, потому что всё моё внимание было приковано к супругу.
– Поезжайте с ним, – сказал собаковод, когда скорая грузила полковника в машину на носилках. – Я завезу овчарку в мотель и подъеду к вам.
Я только кивнула, потому что слов у меня не осталось.
Уже в больнице, когда мужа осматривал хирург, мы с подъехавшим инструктором–кинологом сели в холле и молча взяли кофе из автомата. Больничный свет был слишком ярким, и от белых стен рябило в глазах. Картонный стаканчик обжигал ладони, но это ощущение казалось каким–то далёким, словно всё происходящее случилось не со мной, а с кем–то другим. Я смотрела в тёмную поверхность своего кофе и чувствовала, как внутри поднимается чувство вины.
– История повторяется, – тихо проговорила я, не сразу осознавая, что сказала это вслух. – Первый раз был при министре, а второй – сейчас. Ранения – оба раза.
– Госпожа, в прошлый раз полковник сам подстроил похищение ретривера, но произошёл несчастный случай. Сейчас дело обстоит иначе.
– Какая разница! Оба раза из–за меня, просто сюжет отличается, – с горечью ответила я.
Инструктор–кинолог сделал глоток своего напитка и некоторое время помолчал, подбирая слова успокоения.
– Он Ваш муж, а предназначение мужчины – защищать свою женщину. Не вините себя.
Я ничего не ответила, потому что не была уверена, что вообще имею право сейчас искать для себя утешение. Перед глазами всё ещё стояла та секунда, когда он рванул меня к машине и закрыл собой, даже не раздумывая. Совсем недавно я кричала ему, что не просила о помощи, что сама справлюсь, что сама расследую это дело, а теперь именно он лежал за дверью операционной из–за того, что оказался рядом со мной в нужный момент, исполнив приказ своего сердца – защитив ту, что всегда, по-своему, любил.
Глава 56. Обыск
Когда из–за дверей приёмного отделения наконец вышел врач, я поднялась ему навстречу так резко, что в глазах на миг потемнело. Лицо врача не было мрачным, и уже по одному этому я поняла, что необратимой катастрофы не произошло, однако волнение полностью не отпустило.
– Вы жена? – уточнил доктор.
– Да, – ответила я коротко. – Что с супругом?
– Ножевое ранение в спину оказалось не таким тяжёлым, как мы опасались в первые минуты. Лезвие прошло не так глубоко, и жизненно важные органы не задеты, да и массивного внутреннего кровотечения нет. Рану обработают и зашьют, после чего он останется под наблюдением на пару дней. В этой части прогноз осторожно благоприятный.
Я медленно выдохнула, но это был не тот выдох, который приносит настоящее облегчение, потому что главного врач ещё не сказал, а я уже видела по его лицу, что раной дело не ограничилось.
– Но на фоне боли, стресса и общего состояния сосудов он перенёс инфаркт, – сообщил доктор нерадостную весть.
Инструктор–кинолог рядом со мной нервно топнул ногой, а я лишь прикрыла глаза на секунду, потому что это известие резануло так, будто мне в грудь вогнали острую сосульку изо льда.
– Насколько тяжёлый? – спросила я тихо, нервничая даже от звука собственного голоса, ведь я понимала, к каким последствиям это могло привести – к ухудшению и без того подорванного здоровья.
– Не обширный, – сказал врач. – Малый инфаркт. Сейчас его стабилизируют, однако у Вашего мужа сосудистая деменция, и на таком фоне сей эпизод может ускорить нарушение когнитивных функций. Думаю, Вы и без меня это знаете.
Я кивнула, не найдя слов для устного ответа.
– Я посмотрел его историю болезни, – продолжил врач более тихим тоном, ибо заметил по моему лицу, что я стою на краю нервного срыва. – Стеноз сонной артерии. После этого инфаркта откладывать хирургическое вмешательство станет ещё опаснее, чем было до этого, потому что следующий эпизод может ударить сильнее. И не обязательно в сердце. Это может затронуть память, речь, ориентир в пространстве, поведение. При сосудистой деменции такие вещи, к сожалению, часто идут ступенями, и следующий инфаркт может стать той ступенью, после которой восстановить что–либо уже не получится. Операция поможет ему продержаться в здравом рассудке и теле подольше. Вам, вероятно, придётся объяснить ему это. Обещаю, что и сам поговорю с полковником. – Подбадривающе сжал он мои плечи своими крупными сильными руками.
– А в сознание он приходил? – спросил инструктор–кинолог.
– Кратковременно, – ответил врач. – Но сейчас ему будет нужен покой. После чистки раны под наркозом он будет спать. В палату я пропущу вас только утром, поэтому езжайте отдыхать.
Врач ушёл, а я осталась стоять посреди этого слишком светлого больничного коридора, ощущая горечь, боль и вину. Мне было жутко жаль супруга из–за стресса, из–за ранения, из–за инфаркта, из–за риска ухудшения сосудистой деменции.
Инструктор–кинолог некоторое время молчал, явно давая мне возможность прийти в себя после разговора с врачом, но, в конце концов, всё же осторожно подался ко мне ближе и негромко произнёс:
– Госпожа, главное, что его спасли.
Я медленно перевела на него взгляд и также тихо сказала:
– Нет, его в очередной раз вытащили. А вот спасать его по–настоящему ещё только предстоит. Я просто обязана уговорить его на операцию.
– У женщин есть великая сила – мужская любовь к вам! Скажите полковнику, чтобы он согласился на хирургическое вмешательство из любви к Вам. Уверяю, он не станет сопротивляться. – Слегка улыбнулся собаковод.
Я улыбнулась в ответ, искренне надеясь, что такой лёгкий шантаж и правда сработает.
– Оставаться здесь дальше для нас с Вами, по сути, бесполезно, – продолжил собаковод. – В автомобиле я видел в папке, которую раздобыл полковник, адрес склада, и надеюсь, что там мы всё ещё найдём доказательства левого пошива. На Вас рассчитывают, госпожа, Ваши…. бывшие сокамерницы! Поэтому необходимо собраться и довести дело до конца!
– Но как мне уехать из больницы, если он лежит там за дверью совсем один?
– Врач сказал, что Вашему мужу сейчас нужен покой, и к нему всё равно никого не пустят. Я предлагаю не дать его работе пропасть зря, ведь он раздобыл данные. Теперь мы точно знаем, где склад. Если потянуть до утра, там за ночь успеют всё подчистить, вывезти и сжечь документы.
– Вы думаете, я этого не понимаю? – спросила я, не глядя на собаковода.
– Думаю, понимаете, – ответил он. – Но Вам тяжело встать и уйти – и это нормально.
Поразмыслив над словами собаковода, я подняла на него взгляд.
– Вы правы, инструктор–кинолог. Заедем за овчаркой – и на склад!
– Вдвоём нам туда нельзя.
– Что Вы имеете в виду? – серьёзно спросила я мужчину.
– Нам нужно поднять местную полицию. После сегодняшнего нападения идти на склад без подмоги слишком опасно. Мы не знаем, сколько там людей, что это за люди и вооружены ли они. Если сунемся туда вдвоём, можем повторить историю с мотоциклистами, только уже без шанса, что кто-то нас спасёт.
– Хорошо, – решительно ответила я. – Едем в мотель за собакой. А затем в полицию за подкреплением.
Инструктор–кинолог кивнул, и мы покинули больницу.
Заехав в мотель, мы забрали овчарку, всё ещё напряжённую после долгого ожидания и словно чувствовавшую, что впереди её ждёт важный рабочий выход. После этого мы направились в местное отделение полиции, где по нашей просьбе быстро подняли четверых сотрудников – старшего и троих рядовых полицейских, чтобы уже вместе с ними выдвинуться к складу.
По адресу, который добыл полковник, мы вышли к складу на окраине городка – к низкому серому зданию с облупившейся краской на воротах и настолько будничным видом, что со стороны оно не вызывало ни малейшего подозрения. Настоящая грязь, лейтенант, почти всегда прячется не за мрачными декорациями, а за самой обычной дверью, мимо которой люди проходят, даже не поворачивая головы.
Занервничав у ворот, овчарка натянула поводок и коротко рыкнула, будто почувствовала нечистых на руку людей за дверью того склада. Старший полицейский постучался в дверь, и мы все стали напряжённо ждать.
Хозяин склада появился быстро, как будто ждал, что к нему всё–таки придут. Я сразу поняла, что начальник тюрьмы давно доложил ему о нашем расследовании, и, скорее всего, от улик остались рожки да ножки.
Это был аккуратный, гладко выбритый мужчина лет сорока, с тем самым выражением лица, которое я всегда ненавидела гораздо больше открытого хамства: вежливым, но театрально утомлённым и оскорблённым чужой подозрительностью.
