— Ха! — Рональд хлопнул напарника по плечу. — Окунь — это то, что мне нужно. Ни зубов как у дракона, ни ядовитой чешуи, ни желания сожрать рыбака. Хотя, если честно, я бы даже карасика не отказался поймать. К карасику есть уважение.
— Карасик — святой зверь, — серьёзно согласился Меолан. — Он не думает о зле. Он просто существует.
— Как и мы, — добавил Рональд.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Смех был тихий, уставший, но живой — такой, который редко встречается на войне.
— Ладно, — сказал Меолан, — давай договоримся. Побеждаем — идём на рыбалку. Проигрываем — ну… тогда рыбалка отменяется по естественным причинам.
— Сэр, я вас умоляю, — Рональд поднял меч, — с такой мотивацией мы победим кого угодно. Ради окуня я способен выйти в одиночку против армии скелетов.
— Только не гоблинов. Они опять утащат твоё копьё.
— Да чтоб им пусто было, — проворчал Рональд.
Они уселись ближе к огню. В небе зажглись первые звёзды. Всё вокруг было тихим, почти мирным — и только два рыцаря мечтали не о победах, не о наградах, а о простой человеческой рыбалке — где никто не пытается тебя заколдовать, укусить или утопить.
Отсутсвие морали.
Да нет уже, честно говоря, никакой морали в том, что происходит. С этой мыслью я просыпался каждый день. С мыслью дописать сборник, попить чаю или заняться ещё какой-нибудь хуйнёй. Всё это бессмысленно — я просто убиваю время.
Так в чём же мораль?
А моя мораль в том, что никакой объективной морали не существует. И моя же мораль — не поднимать конфликты, связанные с вашей субъективной моральной точкой зрения.
Мне иногда кажется, что нам всем нужно просто расслабиться. Пойти домой, полежать на кровати, может быть, поспать. Это же намного легче, чем заёбывать других людей. Правда?
Я думаю, правда.
Тогда ответьте мне на вопрос: какого хуя для вас это так сложно — просто перестать заёбывать?
Возможно, дело в энергетическом вампиризме. Или в деградации. Хотя мне больше кажется, что в первом.
Так о чём это я… Ах да, мораль.
Моя субъективная мораль в том, что объективной морали не существует. А тот, кому не нравится моя субъективная мораль, может взять себя в руки и со свободной душой идти нахуй спать.
Ни о чем.
История ни о чём началась в тот момент, когда никто не собирался ничего начинать. Обычное утро, которое не отличалось от вчерашнего, да и от завтрашнего вряд ли бы чем-то отличилось — если бы вообще существовало. На столе лежала ложка, которая ничего не отражала, потому что ей было совершенно нечего отражать. Воздух стоял неподвижно, но и двигаться ему было некуда: вокруг не происходило ровным счётом ничего.
Где-то вдалеке — хотя это «вдалеке» ничем не отличалось от «вблизи» — висела мысль. Она была настолько пустой, что сама удивлялась собственному существованию. Мысль пыталась вспомнить, откуда появилась, но быстро поняла, что ей нечего вспоминать, и перестала стараться. От этого ей не стало хуже. Да и лучше тоже не стало — просто никак.
В это время стул, который никто никогда не двигал, решил не принимать никаких решений и остался стоять в полном бездействии. На его ножках не было пыли — потому что пыли тоже не было. Всё вокруг было настолько лишено смысла, что даже отсутствие смысла не имело значения.
И вот в этой абсолютной пустоте внезапно произошло… ничего. Оно произошло так громко, что никто этого не услышал. Ничто развернулось, потянулось, попробовало принять форму, но тут же устало и снова стало ничем. Впрочем, оно и не стремилось стать чем-то.
Время, которому было нечего измерять, всё же тикало — чисто по привычке. Каждое его «тик» и «так» не меняло совсем ничего, но придавало этому ничему странный ритм. Тик — и не произошло ничего. Так — и снова всё осталось прежним. Часы продолжали идти, потому что остановиться было бы хоть каким-то действием, а действовать они категорически отказывались.
Где-то между этим «тик» и «так», там, где не происходило ничего, появился герой. Он не знал своего имени, не помнил прошлого и не представлял будущего. Он просто был. Но и быть он не старался — просто существовал на фоне отсутствия событий. Герой оглянулся вокруг и увидел… ну, естественно, ничего. Оно простиралось повсюду: одинаковое, бесформенное, безразличное.
Быт дракона.
Никто не задумывается, чем живёт дракон, когда не грабит караваны и не сжигает королевства. А ведь у него, как и у любого существа, есть быт — тихий, вязкий, ленивый, как дым над вулканом.
Этот дракон звался Кхаррин. Ему было тысяча лет с хвостиком — возраст, когда амбиции угасают, а главное желание дня состоит в том, чтобы шкура не чесалась, золото не тускнело и соседние грифоны не устраивали утренних криков под «окном».
Утро Кхаррина начиналось не с рыка и грохота крыльев, а с долгого ворочания. Пещера была просторная, потолок украшен сталактитами, которые дракон ласково называл «люстрой». В рыжем рассвете они поблёскивали, будто свечи на праздничном пироге.
Прежде чем подняться, Кхаррин методично чесал чешую о выступ скалы — иначе зуд портил настроение на весь день. Потом шёл к озеру, где собственное отражение иногда пугало даже его самого.
«Опять глаза воспалённые, как у совы после пьянки», — ворчал он, зачерпывая воду и брызгая на морду.
Завтрак состоял из двух-трёх овец, но в последние века с овцами стало туго: крестьяне ставили высокие заборы, да и климат менялся. Поэтому Кхаррин подсел на копчёных мамонтов — сытно, удобно, хватает надолго. Правда, хранить туши непросто: нужно поддерживать огонь в дальнем углу пещеры, иначе всё протухает, и соседние гарпии начинают жаловаться на запах.
После еды дракон обычно разбирал завалы в сокровищнице. Отличать настоящий артефакт от блестящего хлама он так и не научился, зато нашёл себе хобби — полировать монеты до зеркального блеска.
«Вот умрёт король, придёт его сын, будет меня резать за золото — а я красиво ему отдам. Пусть ахнет», — рассуждал он.
Иногда зимой Кхаррин вязал. Лапы были велики, но терпеливы. Он связал себе шарф длиной с хвост — тёплый, зелёный, с узором из огненных завитков. В нём он выглядел уже не грозой мира, а старым библиотекарем, которому холодно в читальном зале.
Раз в месяц прилетал почтальон-гарпунчик — маленький, но наглый. Он приносил письма от магов, просьбы от князей и иногда угрозы. Дракон складывал всё это в отдельный сундук и никому не отвечал.
«Если им действительно нужно — сами придут», — думал он с философской ленцой.
Но были у Кхаррина и вечера — самые тихие, тягучие, наполненные теплом. Он растягивался у костра, слушал, как ветер поёт в трещинах скалы, и думал о прошлом: о тех временах, когда был молод, рвал небо когтями и считал войну единственным развлечением.
Теперь же он берег солёный запах пещеры, мерцание золота в полумраке и уют потрескивающего огня. И если кто-то спросит, счастлив ли дракон, он, возможно, даже усмехнётся.
Потому что счастье — это тишина на вершине горы. Это когда дни похожи друг на друга, но каждый — необходим. Когда крылья отдыхают, зубы не ноют, а холодный мир снаружи кажется далёкой сказкой.
И тогда становится ясно: быт дракона — это не скука.
Это — вечность, прожитая мягко.
Конец.
Ну что, вот и всё. Конец. Настало время прощаться, хотя, может быть, и не хотелось бы. Этот сборник скоро утонет в недрах интернета, потеряется между его слоями, застрянет где-то — и, надеюсь, останется там навсегда.
Надеюсь, что хотя бы один из моих рассказов останется в вашей голове, что вы будете вспоминать его, когда смотрите на море или облака. А больше мне, честно говоря, и не нужно. В таком случае моя цель — или моё предназначение — будет выполнена.
Я посвящаю этот сборник никому и ничему. Пустоте. Той самой пустоте, которая и есть нашей истинной действительностью. Той действительности, из которой мы пришли и в которую необратимо вернёмся.
Пусть это останется в вашей памяти как сборник ни о чём. Просто сборник рассказов — не связанных между собой историй. Как и сама жизнь.
До встречи.
— Карасик — святой зверь, — серьёзно согласился Меолан. — Он не думает о зле. Он просто существует.
— Как и мы, — добавил Рональд.
Они посмотрели друг на друга и засмеялись. Смех был тихий, уставший, но живой — такой, который редко встречается на войне.
— Ладно, — сказал Меолан, — давай договоримся. Побеждаем — идём на рыбалку. Проигрываем — ну… тогда рыбалка отменяется по естественным причинам.
— Сэр, я вас умоляю, — Рональд поднял меч, — с такой мотивацией мы победим кого угодно. Ради окуня я способен выйти в одиночку против армии скелетов.
— Только не гоблинов. Они опять утащат твоё копьё.
— Да чтоб им пусто было, — проворчал Рональд.
Они уселись ближе к огню. В небе зажглись первые звёзды. Всё вокруг было тихим, почти мирным — и только два рыцаря мечтали не о победах, не о наградах, а о простой человеческой рыбалке — где никто не пытается тебя заколдовать, укусить или утопить.
Отсутсвие морали.
Да нет уже, честно говоря, никакой морали в том, что происходит. С этой мыслью я просыпался каждый день. С мыслью дописать сборник, попить чаю или заняться ещё какой-нибудь хуйнёй. Всё это бессмысленно — я просто убиваю время.
Так в чём же мораль?
А моя мораль в том, что никакой объективной морали не существует. И моя же мораль — не поднимать конфликты, связанные с вашей субъективной моральной точкой зрения.
Мне иногда кажется, что нам всем нужно просто расслабиться. Пойти домой, полежать на кровати, может быть, поспать. Это же намного легче, чем заёбывать других людей. Правда?
Я думаю, правда.
Тогда ответьте мне на вопрос: какого хуя для вас это так сложно — просто перестать заёбывать?
Возможно, дело в энергетическом вампиризме. Или в деградации. Хотя мне больше кажется, что в первом.
Так о чём это я… Ах да, мораль.
Моя субъективная мораль в том, что объективной морали не существует. А тот, кому не нравится моя субъективная мораль, может взять себя в руки и со свободной душой идти нахуй спать.
Ни о чем.
История ни о чём началась в тот момент, когда никто не собирался ничего начинать. Обычное утро, которое не отличалось от вчерашнего, да и от завтрашнего вряд ли бы чем-то отличилось — если бы вообще существовало. На столе лежала ложка, которая ничего не отражала, потому что ей было совершенно нечего отражать. Воздух стоял неподвижно, но и двигаться ему было некуда: вокруг не происходило ровным счётом ничего.
Где-то вдалеке — хотя это «вдалеке» ничем не отличалось от «вблизи» — висела мысль. Она была настолько пустой, что сама удивлялась собственному существованию. Мысль пыталась вспомнить, откуда появилась, но быстро поняла, что ей нечего вспоминать, и перестала стараться. От этого ей не стало хуже. Да и лучше тоже не стало — просто никак.
В это время стул, который никто никогда не двигал, решил не принимать никаких решений и остался стоять в полном бездействии. На его ножках не было пыли — потому что пыли тоже не было. Всё вокруг было настолько лишено смысла, что даже отсутствие смысла не имело значения.
И вот в этой абсолютной пустоте внезапно произошло… ничего. Оно произошло так громко, что никто этого не услышал. Ничто развернулось, потянулось, попробовало принять форму, но тут же устало и снова стало ничем. Впрочем, оно и не стремилось стать чем-то.
Время, которому было нечего измерять, всё же тикало — чисто по привычке. Каждое его «тик» и «так» не меняло совсем ничего, но придавало этому ничему странный ритм. Тик — и не произошло ничего. Так — и снова всё осталось прежним. Часы продолжали идти, потому что остановиться было бы хоть каким-то действием, а действовать они категорически отказывались.
Где-то между этим «тик» и «так», там, где не происходило ничего, появился герой. Он не знал своего имени, не помнил прошлого и не представлял будущего. Он просто был. Но и быть он не старался — просто существовал на фоне отсутствия событий. Герой оглянулся вокруг и увидел… ну, естественно, ничего. Оно простиралось повсюду: одинаковое, бесформенное, безразличное.
Быт дракона.
Никто не задумывается, чем живёт дракон, когда не грабит караваны и не сжигает королевства. А ведь у него, как и у любого существа, есть быт — тихий, вязкий, ленивый, как дым над вулканом.
Этот дракон звался Кхаррин. Ему было тысяча лет с хвостиком — возраст, когда амбиции угасают, а главное желание дня состоит в том, чтобы шкура не чесалась, золото не тускнело и соседние грифоны не устраивали утренних криков под «окном».
Утро Кхаррина начиналось не с рыка и грохота крыльев, а с долгого ворочания. Пещера была просторная, потолок украшен сталактитами, которые дракон ласково называл «люстрой». В рыжем рассвете они поблёскивали, будто свечи на праздничном пироге.
Прежде чем подняться, Кхаррин методично чесал чешую о выступ скалы — иначе зуд портил настроение на весь день. Потом шёл к озеру, где собственное отражение иногда пугало даже его самого.
«Опять глаза воспалённые, как у совы после пьянки», — ворчал он, зачерпывая воду и брызгая на морду.
Завтрак состоял из двух-трёх овец, но в последние века с овцами стало туго: крестьяне ставили высокие заборы, да и климат менялся. Поэтому Кхаррин подсел на копчёных мамонтов — сытно, удобно, хватает надолго. Правда, хранить туши непросто: нужно поддерживать огонь в дальнем углу пещеры, иначе всё протухает, и соседние гарпии начинают жаловаться на запах.
После еды дракон обычно разбирал завалы в сокровищнице. Отличать настоящий артефакт от блестящего хлама он так и не научился, зато нашёл себе хобби — полировать монеты до зеркального блеска.
«Вот умрёт король, придёт его сын, будет меня резать за золото — а я красиво ему отдам. Пусть ахнет», — рассуждал он.
Иногда зимой Кхаррин вязал. Лапы были велики, но терпеливы. Он связал себе шарф длиной с хвост — тёплый, зелёный, с узором из огненных завитков. В нём он выглядел уже не грозой мира, а старым библиотекарем, которому холодно в читальном зале.
Раз в месяц прилетал почтальон-гарпунчик — маленький, но наглый. Он приносил письма от магов, просьбы от князей и иногда угрозы. Дракон складывал всё это в отдельный сундук и никому не отвечал.
«Если им действительно нужно — сами придут», — думал он с философской ленцой.
Но были у Кхаррина и вечера — самые тихие, тягучие, наполненные теплом. Он растягивался у костра, слушал, как ветер поёт в трещинах скалы, и думал о прошлом: о тех временах, когда был молод, рвал небо когтями и считал войну единственным развлечением.
Теперь же он берег солёный запах пещеры, мерцание золота в полумраке и уют потрескивающего огня. И если кто-то спросит, счастлив ли дракон, он, возможно, даже усмехнётся.
Потому что счастье — это тишина на вершине горы. Это когда дни похожи друг на друга, но каждый — необходим. Когда крылья отдыхают, зубы не ноют, а холодный мир снаружи кажется далёкой сказкой.
И тогда становится ясно: быт дракона — это не скука.
Это — вечность, прожитая мягко.
Конец.
Ну что, вот и всё. Конец. Настало время прощаться, хотя, может быть, и не хотелось бы. Этот сборник скоро утонет в недрах интернета, потеряется между его слоями, застрянет где-то — и, надеюсь, останется там навсегда.
Надеюсь, что хотя бы один из моих рассказов останется в вашей голове, что вы будете вспоминать его, когда смотрите на море или облака. А больше мне, честно говоря, и не нужно. В таком случае моя цель — или моё предназначение — будет выполнена.
Я посвящаю этот сборник никому и ничему. Пустоте. Той самой пустоте, которая и есть нашей истинной действительностью. Той действительности, из которой мы пришли и в которую необратимо вернёмся.
Пусть это останется в вашей памяти как сборник ни о чём. Просто сборник рассказов — не связанных между собой историй. Как и сама жизнь.
До встречи.
