Начало.
Вот и я начал новый сборник, и, прежде чем он попадёт к вам, хотелось бы обозначить его границы. А именно — рассказать, о чём он, что я имел в виду, или, пожалуй, корректнее сказать, что я хотел бы иметь в виду.
Этот сборник будет ни о чём — как и сама жизнь. Псевдоинтеллектуальным, кислым и даже злым, не несущим никакой нагрузки, если, конечно, вы сами не захотите взять этот крест на себя. Такая ведь жизнь? Или я ошибаюсь.
Наверное, ошибаюсь. Но жизнь — это всего лишь сборник историй, которые не связаны между собой ни конфликтом, ни любовью, ни смысловой нагрузкой. Она есть. Просто есть. Как и этот сборник.
Так что если уж нам суждено провести это время вместе, я не буду лукавить и хитрить. Скажу честно: несмотря на все трудности, я рад, что мы друг друга нашли и это время проведём вместе.
Я посвящаю это никому и ничему. Пустоте. Именно той самой пустоте, которая и является нашей истинной и единственной действительностью. Той самой действительности, из которой мы пришли и в которую скоро вернёмся.
Но раз мы уже здесь, и раз уж всё так сложилось, и у нас есть время — присаживайтесь поудобнее. Я расскажу вам пару историй из нижнего интернета.
Начнём…
Комната.
Я проснулся от звука, похожего на чавканье.
Вот же сука…
Я не сразу понял, где нахожусь. Комната будто была сделана из мяса: влажные, блестящие стены подрагивали, когда я дышал. Опять.
Я встал — и под ногами что-то хрустнуло. Нога увязла в чём-то мягком, как в тёплом хлебе. Из пола тянулась рука, но без пальцев — просто мясистая лопасть с ногтями по краю, как по ободку чаши.
Вот же сука…
Я сделал шаг — и рука дёрнулась, пытаясь ухватить меня. Я отпрянул, но она лишь провела ногтями по ноге, оставив на коже мокрый след, будто кто-то лизнул.
В комнате не было углов. Все линии плавно перетекали одна в другую, как расплавленный воск. Казалось, если долго смотреть на стены, они начнут дышать в такт. Из потолка свисали лампочки на нитях, но вместо света из них сочился какой-то густой звук — словно кости тёрлись друг о друга.
Я подошёл к одной лампочке и увидел, что внутри не нить, а глаз. Он медленно моргнул, а потом посмотрел прямо на меня.
Я посмотрел на него в ответ. Хотелось кричать, но изо рта вылетела не звук, а крошечная птица. Она ударилась о стену и разлетелась на осколки, как стекло.
В тот момент я понял, что забыл, как дышать. Но тело само втянуло воздух — через кожу, не через рот. Стало жарко.
Ебать как жарко.
Я почувствовал, как в меня просачивается запах — железный, тёплый, как кровь на батарее.
Где-то рядом что-то засмеялось. Тихо, сипло, будто горло было забито ватой. Я обернулся — и увидел себя.
Но не полностью.
Лицо было словно сплющено: глаза слиплись в одну серую щель, рот тянулся от уха до уха и дальше — по шее.
— Ты спишь, — сказал он.
— Нет, — ответил я.
— Тогда почему мы оба дышим?
Он подошёл ближе. Его кожа пузырями сходила с костей, падала на пол, оставляя следы, похожие на следы улиток. Я помню этих ебучих улиток со времён, когда ещё был живым.
Я побежал, но комната растянулась. Каждый шаг превращался в падение, каждое падение — во вдох. Я бежал, пока не понял, что не двигаюсь вовсе.
Под ногами появилась дверь. Я открыл её.
За ней была такая же комната. И я стоял в ней. И за дверью стояла ещё одна дверь.
На секунду я подумал, что если войду снова, то выйду наружу. Но тут я услышал, как кто-то шепчет:
— Не открывай дальше. Там — рот. Он ест тех, кто хочет выбраться.
Я не послушал.
Открыл. Нехуй мне указывать.
И действительно — это был рот. Огромный, растянутый по всей стене. Зубы были не из кости, а из обломков дверей, ручек, глазных яблок, часов. Он жевал медленно, с удовольствием.
Когда он улыбнулся, я понял — у него мои зубы.
Я хотел закрыть глаза, но у меня их больше не было.
Комната шептала внутри меня:
ты сам себя выдумал.
И я поверил.
Потому что я — своя выдумка.
Теория.
— Нет, ну если серьёзно обсудить, без слёз и другой нечисти, то для начала, чтобы понимать суть, нужно выяснить первопричину конфликта.
Славик и Алиса сидели на заброшенном складе — будто два червя, спрятавшиеся рудиментом на осколках разрушенной империи. Алиса сказала:
— Славик, что ты думаешь о теории мёртвого ребёнка?
— Что, блять? Что за хуйню ты несёшь?
— Никакую не хуйню, уёбок. Выслушай для начала.
Славик подкурился.
— Ну давай, хули.
— Ты же знаешь теорию мёртвого интернета?
— О том, что интернет сам создаёт контент с помощью нейросетей, а потом сам же его и комментирует ботами, создавая иллюзию активности?
Алиса кивнула.
— Да. Там уже давно нет людей. Интернет осознал себя и сам производит активность, потому что не хочет умирать.
— Ну и к чему ты это?
— А к тому, ебаный Славик, что мёртв не интернет…
— А кто?
— Мы мертвы, Славик. Мы. И прикол в том, что ещё с детства. Мы такая же искусственно созданная человеком программа, которая имитирует жизнь, чтобы не умереть. А по-настоящему живыми мы были только в детстве. Понимаешь, о чём я?
— Как мы можем быть мертвы, если я слышу и вижу тебя?
— Это имитация, Славик. Просто имитация. Чтобы продолжать существовать, нам нужно продолжать имитировать жизнь. Иначе мы умрём. Как интернет. Как всё остальное.
Как глупо, да?
Туман.
Иногда он просыпался не в теле, а в тумане. Как и мы все.
Туман пах перегоревшим сахаром и лопнувшими снами. Он пытался вспомнить, кто он, но память шуршала, как старые кассеты, записанные этажом выше.
Каждое утро он открывал глаза и видел другой мир. Иногда это была комната, целиком сделанная из его лиц, которые шептали ему с потолка. Иногда — улица, где ходили люди с прозрачными черепами, и внутри черепов светились воспоминания, как лампы. Сука… как те жёлтые лампы из обоссанного подъезда.
Сегодня было что-то среднее. Пол — из воды, но твёрдой, как стекло. В отражении — он сам, но без глаз. Вместо них — две вращающиеся дыры, в которые утекало всё, что он когда-то любил.
Он пошёл по коридору, и стены начали шевелиться, будто дышали. Как дышат кабинеты в больнице. Из них вылезали руки — вытянутые, тонкие, как проволока, — и каждая тянулась к нему, прося хоть немного тепла. Он чувствовал, как внутри что-то ломается: не сердце, а сама способность различать живое и мёртвое.
На одном из поворотов он увидел дверь. На ней было написано:
«Ты уже зашёл сюда».
Он постучал — и услышал голос, свой собственный, только с эхом, будто говорящий изнутри сна:
— Не заходи. Я ещё там.
Он всё равно вошёл.
Блять, зачем?
Внутри была детская. На полу — маленький мальчик, играющий кубиками. Кубики складывались в слова: «помни меня». Мальчик поднял голову — и у него были глаза взрослого. Его глаза. Те, что были у него до того, как исчезли.
— Я ведь говорил, — произнёс мальчик. — Мы не можем выйти. Мы — всего лишь эхо, отложившееся на чужих стенах. Мы живём буквально внутри собственного сознания.
И тогда он понял: мальчик — это тот кусок его души, который остался в ком-то другом в тот момент, когда он любил в последний раз.
Мир начал растворяться, как акварель под дождём. Предметы растекались, превращаясь в звуки. И вдруг он услышал музыку — ту самую, под которую когда-то плакал в метро, глядя в окно и думая, что мир не может быть таким одиноким. Теперь каждый аккорд разрезал воздух, оставляя за собой следы света, как после вспышки.
Он пошёл на звук.
Вокруг были зеркала. В каждом — другой он: смеющийся, умирающий, кричащий, целующий кого-то в темноте. Целующий, как в последний раз. И каждое зеркало дрожало, будто стекло не выдержит и рассыплется под тяжестью всех этих «я».
Он подошёл к последнему.
В отражении — он и она. Та, кого он когда-то любил до боли, до отвращения к самому себе. Она смотрела прямо в глаза и тихо сказала:
— Я не умерла. Я просто ушла вглубь тебя. Наш мир — внутри твоей головы.
Зеркало треснуло. Из трещины вытекла густая чёрная жидкость — воспоминание: запах её волос, холодный утренний свет, тёплый чай, который они пили, когда ещё верили, что реальность существует.
Он попытался закрыть трещину ладонями, но жидкость продолжала течь, пока не затопила всё вокруг.
Он тонул в собственных чувствах, в липкой массе прошлого. Голоса — его, мальчика, женщины — сплелись в один хор, повторявший одну фразу:
«Проснись, пока не стал частью того, что снится тебе».
Он заорал — не от страха, а от любви, которая не умирает, а медленно гниёт, превращаясь в безумие. И в этот момент понял: всё, что он видел, — не кошмар и не галлюцинация. Это он сам, разложенный на фрагменты, пережёвывающий себя, чтобы хоть как-то почувствовать вкус жизни.
И где-то вдалеке, уже за пределами того, что можно назвать «он», туман начал шевелиться. Из него тянулась рука — чужая, но знакомая.
Она шептала:
— Я тебя всё ещё помню.
И он заплакал.
А мир — наконец-то — стал тихим.
Ты и есть тишина.
Помни об этом, когда ложишься спать.
Нижний интернет.
Нижний интернет. Какая же это глупость — и каким нужно быть маргиналом, чтобы пытаться туда попасть. Возможно, люди ищут там себе подобных, потому что страдание тех особей, которые там обитают, очень трудно назвать развлечением.
Я думаю, это можно назвать первопричиной создания самой сети: попыткой найти тех, с кем можно поделиться болью. Или рассказать. Попробовать объяснить им, что в жизни всё по-другому. В жизни всё не так, как в фильмах или книгах, и люди, воспитанные на них, становятся овощами. Розовые очки бьются стёклами внутрь.
Вот только где найти тех, кто смотрит на этот мир кровавыми глазами? Ведь они сами уже, по сути, ослепли — то ли от стёкол в глазах, то ли от цинизма. Возможно, это одно и то же. Но я убеждён в одном.
Наша цивилизация уничтожит саму себя. Потому что мы строим её на фундаментально хрупкой вещи. Наша цивилизация полностью построена на лжи. И как только хоть один человек узнаёт правду — всё идёт по пизде.
А теперь можете представить, что произойдёт, если правду узнают все? Нет?
А я могу представить. Всё полетит в пизду.
Вот и я о том же.
Вот и ответ на вопрос, почему от вас прячут нижний интернет. Почему от вас прячут наши книги. И почему вам лучше сюда не заглядывать.
Правда никого не освободит. Правда всё уничтожит. Потому что всё, что у нас сейчас есть, всё, чем мы владеем, — построено на лжи.
Снег.
Он проснулся от холода. В окне — ни света, ни теней, только белое, будто мир снаружи выцвел, как выцветает рана на солнце. Комната пахла пылью и временем. На столе — чашка с засохшим чаем и фотография. На ней — женщина с ребёнком.
Он взял снимок в руки и долго смотрел, будто пытался вспомнить, кто они. Женщина улыбалась, у ребёнка выбивалась прядь из-под шапки.
— Аня… — тихо сказал он. — И Сашка.
Слова рассыпались в воздухе, не найдя отклика.
Сука… как же больно, когда раны цветут.
Он вышел во двор. Снег падал, не оставляя следов. Ни птиц, ни шагов, ни машин. Тишина была такой, что даже сердце билось неуверенно, будто в первый раз. Когда-то здесь стояли дома, звучал смех, пахло супом и углём. Теперь — только обломки стен и вывеска, на которой едва читалось: «Почта».
Пиздец.
Он шёл туда, потому что каждое утро шёл. Зачем — не знал. В ящике всегда было пусто, но привычка — последнее, что осталось.
На обратном пути он заметил следы. Маленькие. Детские. Они вели к старому мосту, где когда-то текла река. Теперь там были только лёд и туман.
Он пошёл за ними. Шаги отдавались гулом внутри головы.
На середине моста следы оборвались. Остался лишь один отпечаток — на самом краю.
Он опустился на колени, коснулся пальцем следа — холодного, будто вырезанного из трухлого камня.
— Сашка, — сказал он. — Я же говорил — не беги туда…
Из глаз скатилась слеза. Первая за много лет. И в этот момент что-то внутри хрустнуло, словно лёд под ногами.
Он вспомнил всё.
Как тогда не успел. Как сорвался крик — и как тишина после него стала вечной.
Как Аня сидела у окна, глядя в тот же белый снег, и не сказала ни слова. Блять, сказала бы мне хоть что-то.
Как однажды утром он проснулся — а её дыхания уже не было.
Он остался. Потому что уходить было некуда. Потому что кто-то должен помнить.
Он вернулся домой. Включил старый магнитофон. Из динамиков хрипло потянулась детская песенка — об осени, о листьях, что кружатся.
Он сел у окна.
Снег всё падал и падал, стирая даже тени.
Он подумал, что, может быть, завтра не проснётся.
А может, и проснётся — но уже не вспомнит ни имени, ни голоса, ни смеха.
И это будет, наверное, легче.
Точно легче.
Чай остыл. Руки дрожали. Он достал из ящика старую игрушку — маленькую машинку без колёс.
— Смотри, Сашка, — прошептал он. — Починил… почти.
Он улыбнулся — впервые за много лет.
И в этот момент за окном будто мелькнуло движение: лёгкая тень, пробежавшая по снегу. Маленькая фигурка — в шапке, с той самой выбившейся прядью.
Он поднялся, шагнул к двери, но не открыл. Только прислонился лбом к дереву.
— Подожди меня ещё немного, сынок, — сказал он. — Я скоро.
Рынок старых вещей.
Я и моя сестра Аня долго шли на рынок старых вещей — или, говоря проще, на барахолку. Она вдруг сказала:
— Интересно, там продаются человеческие души?
Я поперхнулся пивом.
— Ань, там есть всё что угодно. Вопрос только — нахуя они тебе?
— Не знаю. Хотелось бы, наверное, купить. Знаешь… хотелось бы иметь что-то живое у себя в наличии. По-настоящему живое.
— Купи себе хомяка.
— Нет, это уже не то.
Мы подходили к рынку, где демоны смешивались с людьми.
— И на какую сумму ты рассчитываешь? — спросил я.
— Чем дешевле, тем лучше.
Я улыбнулся.
— Интересная хуйня получается.
Она переспросила:
— Почему?
— Как думаешь, от чего зависит цена души?
— Думаю, от света внутри неё. Чем душа светлее, тем она дороже.
— С чего такие выводы?
— Ну ты сам подумай: чем душа светлее, тем она красивее. А значит, дороже стоит. На действительно светлую душу у меня денег не хватит, а вот на что-то посредственное — вполне.
Мы подошли к лотку, на котором стояли банки с человеческими душами. За прилавком возвышался огромный, трёхметровый демон.
Сестра сказала:
— Здравствуйте. Покажите нам самые дешёвые души.
Лиза.
Когда-то это был город. Как твой или мой.
Теперь — просто звуки ветра между домами, в которых больше никто не живёт.
Сука… как же грустно.
На улицах лежит снег, но под ним не тела — под ним прошлое. Пальцы времени не успели стереть следы: детские рисунки на стенах, кружку на подоконнике, лампочку, которая больше не горит. Она больше никогда не загорится.
Николай возвращается сюда каждую зиму. Не потому, что хочет, — просто не знает, куда ещё идти. Когда-то он уехал отсюда «навсегда», но «навсегда» оказалось слишком коротким словом. В рюкзаке — несколько консервов, старый термос и фотография: женщина с ужасно усталыми глазами и ребёнок, который улыбается.
Он всегда ставит фото на подоконник того самого дома, где когда-то был свет, где пахло хлебом и кошкой. Там остался диван, на котором умерла его жена. Тогда он не смог даже заплакать — просто сел рядом и сидел.
Иногда он говорит с ней. Тихо, чтобы не разбудить мёртвое.
А мертвы мы все.
— Знаешь, я больше не вижу снов, — шепчет он. — Совсем. Будто они все кончились. Как и ты.
Вот и я начал новый сборник, и, прежде чем он попадёт к вам, хотелось бы обозначить его границы. А именно — рассказать, о чём он, что я имел в виду, или, пожалуй, корректнее сказать, что я хотел бы иметь в виду.
Этот сборник будет ни о чём — как и сама жизнь. Псевдоинтеллектуальным, кислым и даже злым, не несущим никакой нагрузки, если, конечно, вы сами не захотите взять этот крест на себя. Такая ведь жизнь? Или я ошибаюсь.
Наверное, ошибаюсь. Но жизнь — это всего лишь сборник историй, которые не связаны между собой ни конфликтом, ни любовью, ни смысловой нагрузкой. Она есть. Просто есть. Как и этот сборник.
Так что если уж нам суждено провести это время вместе, я не буду лукавить и хитрить. Скажу честно: несмотря на все трудности, я рад, что мы друг друга нашли и это время проведём вместе.
Я посвящаю это никому и ничему. Пустоте. Именно той самой пустоте, которая и является нашей истинной и единственной действительностью. Той самой действительности, из которой мы пришли и в которую скоро вернёмся.
Но раз мы уже здесь, и раз уж всё так сложилось, и у нас есть время — присаживайтесь поудобнее. Я расскажу вам пару историй из нижнего интернета.
Начнём…
Комната.
Я проснулся от звука, похожего на чавканье.
Вот же сука…
Я не сразу понял, где нахожусь. Комната будто была сделана из мяса: влажные, блестящие стены подрагивали, когда я дышал. Опять.
Я встал — и под ногами что-то хрустнуло. Нога увязла в чём-то мягком, как в тёплом хлебе. Из пола тянулась рука, но без пальцев — просто мясистая лопасть с ногтями по краю, как по ободку чаши.
Вот же сука…
Я сделал шаг — и рука дёрнулась, пытаясь ухватить меня. Я отпрянул, но она лишь провела ногтями по ноге, оставив на коже мокрый след, будто кто-то лизнул.
В комнате не было углов. Все линии плавно перетекали одна в другую, как расплавленный воск. Казалось, если долго смотреть на стены, они начнут дышать в такт. Из потолка свисали лампочки на нитях, но вместо света из них сочился какой-то густой звук — словно кости тёрлись друг о друга.
Я подошёл к одной лампочке и увидел, что внутри не нить, а глаз. Он медленно моргнул, а потом посмотрел прямо на меня.
Я посмотрел на него в ответ. Хотелось кричать, но изо рта вылетела не звук, а крошечная птица. Она ударилась о стену и разлетелась на осколки, как стекло.
В тот момент я понял, что забыл, как дышать. Но тело само втянуло воздух — через кожу, не через рот. Стало жарко.
Ебать как жарко.
Я почувствовал, как в меня просачивается запах — железный, тёплый, как кровь на батарее.
Где-то рядом что-то засмеялось. Тихо, сипло, будто горло было забито ватой. Я обернулся — и увидел себя.
Но не полностью.
Лицо было словно сплющено: глаза слиплись в одну серую щель, рот тянулся от уха до уха и дальше — по шее.
— Ты спишь, — сказал он.
— Нет, — ответил я.
— Тогда почему мы оба дышим?
Он подошёл ближе. Его кожа пузырями сходила с костей, падала на пол, оставляя следы, похожие на следы улиток. Я помню этих ебучих улиток со времён, когда ещё был живым.
Я побежал, но комната растянулась. Каждый шаг превращался в падение, каждое падение — во вдох. Я бежал, пока не понял, что не двигаюсь вовсе.
Под ногами появилась дверь. Я открыл её.
За ней была такая же комната. И я стоял в ней. И за дверью стояла ещё одна дверь.
На секунду я подумал, что если войду снова, то выйду наружу. Но тут я услышал, как кто-то шепчет:
— Не открывай дальше. Там — рот. Он ест тех, кто хочет выбраться.
Я не послушал.
Открыл. Нехуй мне указывать.
И действительно — это был рот. Огромный, растянутый по всей стене. Зубы были не из кости, а из обломков дверей, ручек, глазных яблок, часов. Он жевал медленно, с удовольствием.
Когда он улыбнулся, я понял — у него мои зубы.
Я хотел закрыть глаза, но у меня их больше не было.
Комната шептала внутри меня:
ты сам себя выдумал.
И я поверил.
Потому что я — своя выдумка.
Теория.
— Нет, ну если серьёзно обсудить, без слёз и другой нечисти, то для начала, чтобы понимать суть, нужно выяснить первопричину конфликта.
Славик и Алиса сидели на заброшенном складе — будто два червя, спрятавшиеся рудиментом на осколках разрушенной империи. Алиса сказала:
— Славик, что ты думаешь о теории мёртвого ребёнка?
— Что, блять? Что за хуйню ты несёшь?
— Никакую не хуйню, уёбок. Выслушай для начала.
Славик подкурился.
— Ну давай, хули.
— Ты же знаешь теорию мёртвого интернета?
— О том, что интернет сам создаёт контент с помощью нейросетей, а потом сам же его и комментирует ботами, создавая иллюзию активности?
Алиса кивнула.
— Да. Там уже давно нет людей. Интернет осознал себя и сам производит активность, потому что не хочет умирать.
— Ну и к чему ты это?
— А к тому, ебаный Славик, что мёртв не интернет…
— А кто?
— Мы мертвы, Славик. Мы. И прикол в том, что ещё с детства. Мы такая же искусственно созданная человеком программа, которая имитирует жизнь, чтобы не умереть. А по-настоящему живыми мы были только в детстве. Понимаешь, о чём я?
— Как мы можем быть мертвы, если я слышу и вижу тебя?
— Это имитация, Славик. Просто имитация. Чтобы продолжать существовать, нам нужно продолжать имитировать жизнь. Иначе мы умрём. Как интернет. Как всё остальное.
Как глупо, да?
Туман.
Иногда он просыпался не в теле, а в тумане. Как и мы все.
Туман пах перегоревшим сахаром и лопнувшими снами. Он пытался вспомнить, кто он, но память шуршала, как старые кассеты, записанные этажом выше.
Каждое утро он открывал глаза и видел другой мир. Иногда это была комната, целиком сделанная из его лиц, которые шептали ему с потолка. Иногда — улица, где ходили люди с прозрачными черепами, и внутри черепов светились воспоминания, как лампы. Сука… как те жёлтые лампы из обоссанного подъезда.
Сегодня было что-то среднее. Пол — из воды, но твёрдой, как стекло. В отражении — он сам, но без глаз. Вместо них — две вращающиеся дыры, в которые утекало всё, что он когда-то любил.
Он пошёл по коридору, и стены начали шевелиться, будто дышали. Как дышат кабинеты в больнице. Из них вылезали руки — вытянутые, тонкие, как проволока, — и каждая тянулась к нему, прося хоть немного тепла. Он чувствовал, как внутри что-то ломается: не сердце, а сама способность различать живое и мёртвое.
На одном из поворотов он увидел дверь. На ней было написано:
«Ты уже зашёл сюда».
Он постучал — и услышал голос, свой собственный, только с эхом, будто говорящий изнутри сна:
— Не заходи. Я ещё там.
Он всё равно вошёл.
Блять, зачем?
Внутри была детская. На полу — маленький мальчик, играющий кубиками. Кубики складывались в слова: «помни меня». Мальчик поднял голову — и у него были глаза взрослого. Его глаза. Те, что были у него до того, как исчезли.
— Я ведь говорил, — произнёс мальчик. — Мы не можем выйти. Мы — всего лишь эхо, отложившееся на чужих стенах. Мы живём буквально внутри собственного сознания.
И тогда он понял: мальчик — это тот кусок его души, который остался в ком-то другом в тот момент, когда он любил в последний раз.
Мир начал растворяться, как акварель под дождём. Предметы растекались, превращаясь в звуки. И вдруг он услышал музыку — ту самую, под которую когда-то плакал в метро, глядя в окно и думая, что мир не может быть таким одиноким. Теперь каждый аккорд разрезал воздух, оставляя за собой следы света, как после вспышки.
Он пошёл на звук.
Вокруг были зеркала. В каждом — другой он: смеющийся, умирающий, кричащий, целующий кого-то в темноте. Целующий, как в последний раз. И каждое зеркало дрожало, будто стекло не выдержит и рассыплется под тяжестью всех этих «я».
Он подошёл к последнему.
В отражении — он и она. Та, кого он когда-то любил до боли, до отвращения к самому себе. Она смотрела прямо в глаза и тихо сказала:
— Я не умерла. Я просто ушла вглубь тебя. Наш мир — внутри твоей головы.
Зеркало треснуло. Из трещины вытекла густая чёрная жидкость — воспоминание: запах её волос, холодный утренний свет, тёплый чай, который они пили, когда ещё верили, что реальность существует.
Он попытался закрыть трещину ладонями, но жидкость продолжала течь, пока не затопила всё вокруг.
Он тонул в собственных чувствах, в липкой массе прошлого. Голоса — его, мальчика, женщины — сплелись в один хор, повторявший одну фразу:
«Проснись, пока не стал частью того, что снится тебе».
Он заорал — не от страха, а от любви, которая не умирает, а медленно гниёт, превращаясь в безумие. И в этот момент понял: всё, что он видел, — не кошмар и не галлюцинация. Это он сам, разложенный на фрагменты, пережёвывающий себя, чтобы хоть как-то почувствовать вкус жизни.
И где-то вдалеке, уже за пределами того, что можно назвать «он», туман начал шевелиться. Из него тянулась рука — чужая, но знакомая.
Она шептала:
— Я тебя всё ещё помню.
И он заплакал.
А мир — наконец-то — стал тихим.
Ты и есть тишина.
Помни об этом, когда ложишься спать.
Нижний интернет.
Нижний интернет. Какая же это глупость — и каким нужно быть маргиналом, чтобы пытаться туда попасть. Возможно, люди ищут там себе подобных, потому что страдание тех особей, которые там обитают, очень трудно назвать развлечением.
Я думаю, это можно назвать первопричиной создания самой сети: попыткой найти тех, с кем можно поделиться болью. Или рассказать. Попробовать объяснить им, что в жизни всё по-другому. В жизни всё не так, как в фильмах или книгах, и люди, воспитанные на них, становятся овощами. Розовые очки бьются стёклами внутрь.
Вот только где найти тех, кто смотрит на этот мир кровавыми глазами? Ведь они сами уже, по сути, ослепли — то ли от стёкол в глазах, то ли от цинизма. Возможно, это одно и то же. Но я убеждён в одном.
Наша цивилизация уничтожит саму себя. Потому что мы строим её на фундаментально хрупкой вещи. Наша цивилизация полностью построена на лжи. И как только хоть один человек узнаёт правду — всё идёт по пизде.
А теперь можете представить, что произойдёт, если правду узнают все? Нет?
А я могу представить. Всё полетит в пизду.
Вот и я о том же.
Вот и ответ на вопрос, почему от вас прячут нижний интернет. Почему от вас прячут наши книги. И почему вам лучше сюда не заглядывать.
Правда никого не освободит. Правда всё уничтожит. Потому что всё, что у нас сейчас есть, всё, чем мы владеем, — построено на лжи.
Снег.
Он проснулся от холода. В окне — ни света, ни теней, только белое, будто мир снаружи выцвел, как выцветает рана на солнце. Комната пахла пылью и временем. На столе — чашка с засохшим чаем и фотография. На ней — женщина с ребёнком.
Он взял снимок в руки и долго смотрел, будто пытался вспомнить, кто они. Женщина улыбалась, у ребёнка выбивалась прядь из-под шапки.
— Аня… — тихо сказал он. — И Сашка.
Слова рассыпались в воздухе, не найдя отклика.
Сука… как же больно, когда раны цветут.
Он вышел во двор. Снег падал, не оставляя следов. Ни птиц, ни шагов, ни машин. Тишина была такой, что даже сердце билось неуверенно, будто в первый раз. Когда-то здесь стояли дома, звучал смех, пахло супом и углём. Теперь — только обломки стен и вывеска, на которой едва читалось: «Почта».
Пиздец.
Он шёл туда, потому что каждое утро шёл. Зачем — не знал. В ящике всегда было пусто, но привычка — последнее, что осталось.
На обратном пути он заметил следы. Маленькие. Детские. Они вели к старому мосту, где когда-то текла река. Теперь там были только лёд и туман.
Он пошёл за ними. Шаги отдавались гулом внутри головы.
На середине моста следы оборвались. Остался лишь один отпечаток — на самом краю.
Он опустился на колени, коснулся пальцем следа — холодного, будто вырезанного из трухлого камня.
— Сашка, — сказал он. — Я же говорил — не беги туда…
Из глаз скатилась слеза. Первая за много лет. И в этот момент что-то внутри хрустнуло, словно лёд под ногами.
Он вспомнил всё.
Как тогда не успел. Как сорвался крик — и как тишина после него стала вечной.
Как Аня сидела у окна, глядя в тот же белый снег, и не сказала ни слова. Блять, сказала бы мне хоть что-то.
Как однажды утром он проснулся — а её дыхания уже не было.
Он остался. Потому что уходить было некуда. Потому что кто-то должен помнить.
Он вернулся домой. Включил старый магнитофон. Из динамиков хрипло потянулась детская песенка — об осени, о листьях, что кружатся.
Он сел у окна.
Снег всё падал и падал, стирая даже тени.
Он подумал, что, может быть, завтра не проснётся.
А может, и проснётся — но уже не вспомнит ни имени, ни голоса, ни смеха.
И это будет, наверное, легче.
Точно легче.
Чай остыл. Руки дрожали. Он достал из ящика старую игрушку — маленькую машинку без колёс.
— Смотри, Сашка, — прошептал он. — Починил… почти.
Он улыбнулся — впервые за много лет.
И в этот момент за окном будто мелькнуло движение: лёгкая тень, пробежавшая по снегу. Маленькая фигурка — в шапке, с той самой выбившейся прядью.
Он поднялся, шагнул к двери, но не открыл. Только прислонился лбом к дереву.
— Подожди меня ещё немного, сынок, — сказал он. — Я скоро.
Рынок старых вещей.
Я и моя сестра Аня долго шли на рынок старых вещей — или, говоря проще, на барахолку. Она вдруг сказала:
— Интересно, там продаются человеческие души?
Я поперхнулся пивом.
— Ань, там есть всё что угодно. Вопрос только — нахуя они тебе?
— Не знаю. Хотелось бы, наверное, купить. Знаешь… хотелось бы иметь что-то живое у себя в наличии. По-настоящему живое.
— Купи себе хомяка.
— Нет, это уже не то.
Мы подходили к рынку, где демоны смешивались с людьми.
— И на какую сумму ты рассчитываешь? — спросил я.
— Чем дешевле, тем лучше.
Я улыбнулся.
— Интересная хуйня получается.
Она переспросила:
— Почему?
— Как думаешь, от чего зависит цена души?
— Думаю, от света внутри неё. Чем душа светлее, тем она дороже.
— С чего такие выводы?
— Ну ты сам подумай: чем душа светлее, тем она красивее. А значит, дороже стоит. На действительно светлую душу у меня денег не хватит, а вот на что-то посредственное — вполне.
Мы подошли к лотку, на котором стояли банки с человеческими душами. За прилавком возвышался огромный, трёхметровый демон.
Сестра сказала:
— Здравствуйте. Покажите нам самые дешёвые души.
Лиза.
Когда-то это был город. Как твой или мой.
Теперь — просто звуки ветра между домами, в которых больше никто не живёт.
Сука… как же грустно.
На улицах лежит снег, но под ним не тела — под ним прошлое. Пальцы времени не успели стереть следы: детские рисунки на стенах, кружку на подоконнике, лампочку, которая больше не горит. Она больше никогда не загорится.
Николай возвращается сюда каждую зиму. Не потому, что хочет, — просто не знает, куда ещё идти. Когда-то он уехал отсюда «навсегда», но «навсегда» оказалось слишком коротким словом. В рюкзаке — несколько консервов, старый термос и фотография: женщина с ужасно усталыми глазами и ребёнок, который улыбается.
Он всегда ставит фото на подоконник того самого дома, где когда-то был свет, где пахло хлебом и кошкой. Там остался диван, на котором умерла его жена. Тогда он не смог даже заплакать — просто сел рядом и сидел.
Иногда он говорит с ней. Тихо, чтобы не разбудить мёртвое.
А мертвы мы все.
— Знаешь, я больше не вижу снов, — шепчет он. — Совсем. Будто они все кончились. Как и ты.
