Наконец-то ты разомкнула склеенные губы.
- Верю. Я виделась с Милой и знаю, что ты ее бросил.
Черт, ты виделась с Милой? Когда? Зачем? Последний вопрос сам собой вырвался наружу и повис в воздухе.
- Она позвонила и предложила встретиться. Я согласилась.
На кой черт тебе это было нужно? Захотелось насладиться триумфом над поверженной соперницей? Как там у классика: «и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь». Но Миле-то зачем понадобилось встречаться? Откровенный бабский мазохизм, которого мне никогда не понять.
- Я думала, у тебя лучший вкус, - презрительно процедила ты. - Она такая вульгарная, твоя Мила, и… доступная. Тебе такие нравятся?
- Я же сказал, что это была ошибка. Но сейчас все кончено. Ты можешь простить меня?
- Простить? Просто простить. Упростить, - ты роняла слова, будто пустые конфетные фантики, лишенные наполняющего их смысла. - Упростить тебе жизнь.
- Не только мне – всем нам. И себе, и детям.
Именно так «детям» - надо упирать на интересы детей: ведь они для тебе превыше всего, так, солнышко? Но ты как будто не услышала.
- От меня все только и ждут, чтобы я простила, - обиженно пожаловалась ты. - Смотрят на меня, как на идиотку, которая сама все усложняет.
- Кто это все? – не понял я.
- Ну, все: ты, мама, отец, Зоя Павловна, Инка. Даже твоя Мила и та… Они говорят, что я должна простить. Но я же тоже живой человек! Я не могу щелкнуть тумблером и выключить воспоминания. Или делать вид, что забыла. Не могу симулировать прощение. Я больше не доверяю тебе.
- Что значит «не доверяю»?
- Все время, пока мы были женаты, я была уверена, что я у тебя – единственная. Когда тебя не было дома, я знала, что ты занят важным делом. Что ты работаешь для нас, для нашего общего блага. И поэтому я не должна ни обижаться, ни жаловаться. А оказалось, что все это время ты трахал любовницу. Для собственного удовольствия. А я, как полная идиотка, верила тебе.
- И ты теперь считаешь, что я вообще не работал, а только с девочками развлекался? – озлился я. И тут же одернул себя: спокойней, сохраняй контроль.
- Нет, я понимаю, что у тебя серьезная ответственная работа, - все-таки признала очевидное ты. И тут же снова захныкала. - Умом понимаю, а доверять не могу. Я теперь всегда буду тебя подозревать. Каждые пять минут опоздания буду представлять тебя в постели с любовницей.
- Но ты же сама слышала от Милы, что у нас с ней все кончено.
- С Милой – да, кончено. Но разве Мила единственная? Таких доступных сучек вокруг миллион. – Ты ожесточенно вгрызалась в заусенец на большом пальце. – Скажи, у тебя были другие женщины? Кроме Милы?
Черт, как же ты любишь жилы тянуть! Сомнение длилось лишь долю секунды; любой мужик знает, что признаваться в таких ситуациях нельзя, ни к чему хорошему это не приведет: тебе – лишняя боль, мне – новые упреки и оскорбления. Придется лгать во благо - я сделал честное лицо и уверенно выдохнул:
- Нет, у меня больше никого не было.
- Ты можешь поклясться?
«Поклянись, что впредь будешь достойным сыном»… мужем. Как-то это все попахивает маразмом, солнышко. Неужели тебе будет легче поверить, если я вскрою вены и кровью напишу обязательство никогда не изменять?
- Чем тебе поклясться? Собственной жизнью, детьми, здоровьем матери? Нет, у меня не было других женщин, - уверенно повторил я утешительную ложь.
Твое лицо сморщилось, как у ребенка, который осмысливает непосильную его уму проблему: на лбу собрались морщинки, бархатные бровки встали домиком. Ты даже заговорила высоким детским голоском:
- Если не было любовниц, это же не значит, что их не может быть в будущем. Я прощу тебя на этот раз, а ты решишь, что и на следующий может сойти. И потом много раз.
«Эх раз, еще раз, еще много-много раз» - пронесся в мозгу залихватский припев. Черт, какой тупой разговор – крутится на одном месте, как свернувшийся винт, а результата никакого, одни душевные полоскания.
- А если я пообещаю не изменять, ты мне поверишь?
- Нет. Я же сказала, что не доверяю тебе. Я хочу гарантий, что это никогда не повторится.
Детский сад, честное слово! Какие могут быть гарантии? В бизнесе гарантии - это деньги, покрытие понесенных убытков. Деньги я тебе могу обеспечить, пока я жив, естественно, а гарантию чувств тебе ни Бог, ни черт не даст, солнышко.
- И что, по-твоему, является гарантией? - язвительно осведомился я. - Например, насильников-педофилов принудительно подвергают химической кастрации. Тебя бы это устроило?
- Нет, конечно, - испуганно отступилась ты.
- Тогда есть другой вариант – неснимаемый тюремный браслет на ногу для отслеживания местоположения в онлайн режиме. Это, по-твоему, достаточная гарантия?
- Хватит передергивать, Андрей! – раздраженно выпалила ты. - Я не злобная мегера, которой ты меня хочешь выставить. Но без гарантий я не смогу верить тебе.
Блестящий образчик долбанной женской логики: «без гарантий не смогу верить». Вера на то и вера, что не требует никаких доказательств. Но ты, естественно, не заметила противоречия.
- Это инфантилизм, солнышко: «хочу того, не знаю чего, но жить без этого не могу». Ты уж как-то определись.
- Не смей называть меня солнышком! – яростно взвизгнула ты.
- Окей, пусть не солнышко, - я поднял руки в умиротворяющем жесте. Как какой-нибудь долбанный Святой Николай. - Но тебе, Тань, придется решить, чего ты хочешь - без этого мы никогда не сдвинемся с мертвой точки. Хочешь разводиться – окей, давай разведемся. Лично я считаю развод чудовищной глупостью, но, если ты больше не можешь жить со мной, пусть будет так, я смирюсь. Разменяем квартиру, разъедемся, я буду платить алименты на детей - живи одна. Но если ты хочешь сохранить семью – хотя бы ради благополучия детей – тогда перестань истязать меня бесконечными обвинениями и подозрениями. Сколько же можно мучить? Или ты кайф ловишь, заставляя меня плясать перед тобой на задних лапках? Реши наконец: мы сходимся или расходимся?
Я сказал и нервно замер в ожидании твоего ответа: а вдруг я просчитался, и ты, дуреха, вопреки здравому смыслу, ляпнешь: «расходимся» - только из упрямого желания сделать наоборот, даже вопреки собственной пользе. Есть в тебе эта истерическая «достоевщинка».
Ты снова яростно впилась зубами в большой палец, словно хотела если не высосать, то выгрызть из него правильное решение. Минута, другая… Я напряженно ждал приговора. Наконец ты вскинула глаза:
- Хорошо, возвращайся. Только не жди, что все будет, как раньше.
Сижу и пью. Вместо того чтобы идти домой, где сейчас - ты. Сижу в баре, пью пиво, ем креветки. Или креветок? Кого - что? – винительный падеж. Одушевленные – кого, неодушевленные – что… Есть ли у креветок душа? Не знаю. Зато вопрос с микробами уже решен. Как там в рекламе: «убивает все известные микробы». А не микробов. Как сурово обошлись с микробами… Просто – бах! – и решили, что у них нет души. А мне их жалко. Они такие маленькие, беззащитные…
Все столики вокруг заняты. Сидят, в основном мужики. И я в одиночестве, как пивная алкоголичка. Или снимающая клиента шлюха. Не первой свежести. Кстати, один полупьяненький уже пытался подсесть. Так что, дорогой, я еще пользуюсь спросом. Хотя и у специфического контингента.
Притупившимся от алкоголя слухом ловлю плотное гудение голосов. Прислушиваюсь. Из какофонии звуков выхватываются отдельные фразы. «…Заявила, что ее биологические часы уже не тикают, а звонят, как взбесившийся…». Тоже проблемы. Я подслушиваю чужую жизнь. Потому что моя собственная зависла в неопределенности. Я не знаю, что делать. Как мы будем жить дальше? Сижу и думаю. О тебе, о себе, о нас, о детях... И ничего не могу придумать.
Вчера, в первый момент, когда я тебя увидела, словно груз с души свалился. Ну вот, слава Богу, все закончилось - ты вернулся ко мне. Но уже через секунду я задохнулась от возмущения: явился! Натрахался в свое удовольствие с молодой любовницей. И теперь как ни в чем не бывало возвратился к старой жене. Ждешь, что я брошусь тебе на шею? Обольюсь слезами благодарности? Не дождешься!
Да еще и детей на свою сторону переманил. Думаешь, я не видела, как вы с Данилой перемигивались? Не говоря уж о Куське, которая только и ждала, когда ее «папочка» вернется.
Конечно, я не могла выставить тебя из дома на глазах у детей. И ты, манипулятор, воспользовался положением, стал давить: что нужно, чтобы я простила тебя? Приписал мне всякие мерзости. Будто я хочу тебя кастрировать. А потом еще начал намекать, что непрочь заняться сексом. Да ты насквозь провонял своей Милой! Мне теперь все время будет казаться, что она лежит между нами, третьей.
Я бросила твою подушку и чистую простыню на диван в гостиной. Ты ответил укоризненным взглядом, но промолчал. И часов до четырех не спал, ворочался и вздыхал – я слышала. А утром принялся разыгрывать из себя образцового мужа. «Спасибо за завтрак, солнышко! Очень вкусно». Я приготовила манную кашу. Специально. Ты ее терпеть не можешь. А благодарил, как за гуся с яблоками.
Ты даже не стряхнул с себя Куську, когда она залезла к тебе на колени. Не сказал, как обычно, «мне некогда, инфанта». Катя светилась от счастья. Да и Данька тоже был доволен. Все время обращался к тебе: пап, да пап. Как маленький. Он только выглядит независимым. Но ему тоже нужно твое одобрение. И любовь. А не только твои деньги.
Перед уходом ты надел на лицо улыбку под названием «ненаглядная моя». Когда-то я млела от таких. И на все была готова, лишь бы ты так смотрел на меня.
- Я сегодня постараюсь прийти домой пораньше. Хочешь, закажем еду в ресторане - итальянскую, как ты любишь. Или тайскую. А потом можем все вместе посмотреть какую-нибудь семейную комедию.
Ты пораньше придешь с работы! Какая жертва ради семьи! Сейчас расплачусь от умиления! С языка сами собой сорвались жесткие слова:
- Не могу. У меня подготовка к выставке.
Конечно, никакой выставки и в помине не было. Просто я не хотела участвовать в жалкой имитации счастливой семейной жизни. И еще добавила:
- Я приду поздно. Ты сможешь забрать Куську из детского сада? Или мне маму попросить?
Обольстительная улыбка мгновенно увяла. Ты был разочарован. Но обиды не показал.
- Хорошо, заберу. Мы с ней поужинаем и поиграем. Да, инфанта? – залп обаяния в адрес дочери. И в ответ – обожающий взгляд. Глупышка, она пока еще не понимает, как ты манипулируешь ею. И мной.
- Во сколько тебя ждать? – это уже мне.
Я сама не знала, чем займусь, чтобы прийти поздно. Но мне необходима была демонстрация «равных прав и возможностей». Я тоже имею право задерживаться! Назвала время, на которое хватило совести – девять. Ты согласно кивнул головой. Каким же ты стал послушным, дорогой! Надолго ли?
В галерее я сразу же вывалила Инке свою главную новость: «Андрей вернулся».
- А я что говорила, подруга? – самодовольно ухмыльнулась Инка. – Так и знала, что твоему Звягину быстро надоест эта дешевка. Пошли, пригубим по глоточку, чтобы отметить событие.
Мы устроились в углу за низким журнальным столиком, рядом с огромной инсталляцией «Моя лучшая половина». Половина тела золотой, но безголовой женщины. Или она потому и золотая, что безголовая? Короче, еще один наглядный образец мужского шовинизма.
- Итак, тебя можно поздравить? – подняла бокал Инка. - У вас новый медовый месяц? Завидую! Хочешь недельку отгулов?
- Издеваешься? – вскинулась я. - Я вчера постелила Андрею в гостиной. Не могу заставить себя лечь с ним в одну постель. После этой его…
Инка выразительно повертела пальцем у виска и даже присвистнула.
- Балда ты, Волкова. Учила я тебя, учила. А ты снова разыгрываешь из себя институтку. Хочешь, чтобы Звягин опять сбежал? Только в следующий раз он может уже не вернуться. Если его подберет баба поумнее.
- Значит, по-твоему, я должна…
Дз-з-зынь. У двери звякнул колокольчик. Как не вовремя! Кого принесло? Клиентов? Скучающих любителей искусства? Но это был Эдвард Кырвер – один из наших художников.
- Лети, пропекал мимо, не мок не засфитетельстфофать фам сфою пламенную люпофь, – Кырвер говорил со смешным акцентом, в котором все звонкие согласные заменялись на глухие. Но я подозревала, что он только имитирует «горячего эстонского парня». Поскольку иногда его акцент бесследно исчезал.
Эдвард сразу же приметил бутылку.
– О, фишу я фофремя. Не откашусь, если прикласите.
- Эдд! – Инка выдавила кислую улыбку. – Хороший нос за версту выпивку чует. Присоединяйся.
Кырвер не заставил себя упрашивать и тотчас подсел к столу. Он был известен в нашем кругу как «эстонец Эдвард – экзальтированный энтузиаст этанола, эстетствующий эротоман, экстравагантный этнограф Эдема». Так однажды аттестовал его желчный Бабенко. Но Кырвер не обиделся. И даже принял эту характеристику как комплимент. Действительно, больше всего Эдд любил выпивку и женщин.
- Чарофницы, фы как фсекта опфорошительны! Инночка, ручку. Танечка…
Эдвард церемонно лобызнул руку сначала Инне, потом мне. Дикий волос его мужицкой бороды пощекотал кожу. Затем Эдд налил себе вина и поднял бокал в тосте:
- Фаше сторофье, лети.
Кырвер выпил и сразу же разлил оставшееся в бутылке на троих.
Я знаю Эдварда года четыре - с тех пор, как он начал сотрудничать с галереей. Ему уже за пятьдесят, но он старательно молодится. И ревностно поддерживает имидж европейца. Думаю, для того и «носит» свой прибалтийский акцент, чтобы его, не дай Бог, не приняли за русского. Хотя на соотечественника Эдд и так не похож. В его чертах сквозит финно-угорская топорность, облагороженная социумом. Живет в Москве. Здесь же и выставляется.
Его работы мне никогда не нравились. Грязные зелено-коричневые тона, искаженные пропорции, деформированные фигуры и лица. Мир без гармонии. Засасывающая болотная жижа, в которой задыхаешься и тонешь. Безнадега… Интересно, это отражение его мира? Или маркетинговый ход? Как и эстонский акцент. Но я бы никогда не повесила его картин в своем доме.
Он заскочил узнать, как идут продажи. А шли они неважно. Две его работы пылились на стенке уже четвертый месяц.
- Инночка, фея, неушели никто не интересофался? У меня на фернисаше тфа этюта расом ушло. От-тин таше иностранцы купили. А у фас стесь састой.
Инка пожала плечами и посмотрела на меня с выражением: скажи ему что-нибудь, чтобы отвязался.
- На прошлой неделе один клиент заинтересовался «Кризисом идентичности», - отчиталась я. – Но так и не купил. Может, цену снизим?
Эдвард снова схватил мою руку и погладил ладонь круговым движением большого пальца.
- И так таром от-таю. А ты секотня роскошно фыглятишь, очарофательница. Класки плестят. Неушели наконец-то сафела сепе люпофника?
Я только открыла рот, чтобы ответить, как Инка опередила меня:
- Пока нет, но начат прием заявлений от соискателей.
- О? – приосанился Кырвер. – Натеюсь, старые трусья фне очерети? Я претентую.
Эдвард посидел с нами еще минут десять и ушел, когда вина больше не осталось. А на прощание снова осыпал комплиментами и расцеловал в обе щеки.
Инка грустно повертела в руках опустевшую бутылку.
- Да уж, как в анекдоте: «Есть в этом доме хоть один мужчина? – А что, найдется что-нибудь выпить?». Хоть бы раз с собой принес! Ну да черт с ним. О чем мы трепались до его прихода?
- Верю. Я виделась с Милой и знаю, что ты ее бросил.
Черт, ты виделась с Милой? Когда? Зачем? Последний вопрос сам собой вырвался наружу и повис в воздухе.
- Она позвонила и предложила встретиться. Я согласилась.
На кой черт тебе это было нужно? Захотелось насладиться триумфом над поверженной соперницей? Как там у классика: «и в тебе, душенька, не молчит разбойничья кровь». Но Миле-то зачем понадобилось встречаться? Откровенный бабский мазохизм, которого мне никогда не понять.
- Я думала, у тебя лучший вкус, - презрительно процедила ты. - Она такая вульгарная, твоя Мила, и… доступная. Тебе такие нравятся?
- Я же сказал, что это была ошибка. Но сейчас все кончено. Ты можешь простить меня?
- Простить? Просто простить. Упростить, - ты роняла слова, будто пустые конфетные фантики, лишенные наполняющего их смысла. - Упростить тебе жизнь.
- Не только мне – всем нам. И себе, и детям.
Именно так «детям» - надо упирать на интересы детей: ведь они для тебе превыше всего, так, солнышко? Но ты как будто не услышала.
- От меня все только и ждут, чтобы я простила, - обиженно пожаловалась ты. - Смотрят на меня, как на идиотку, которая сама все усложняет.
- Кто это все? – не понял я.
- Ну, все: ты, мама, отец, Зоя Павловна, Инка. Даже твоя Мила и та… Они говорят, что я должна простить. Но я же тоже живой человек! Я не могу щелкнуть тумблером и выключить воспоминания. Или делать вид, что забыла. Не могу симулировать прощение. Я больше не доверяю тебе.
- Что значит «не доверяю»?
- Все время, пока мы были женаты, я была уверена, что я у тебя – единственная. Когда тебя не было дома, я знала, что ты занят важным делом. Что ты работаешь для нас, для нашего общего блага. И поэтому я не должна ни обижаться, ни жаловаться. А оказалось, что все это время ты трахал любовницу. Для собственного удовольствия. А я, как полная идиотка, верила тебе.
- И ты теперь считаешь, что я вообще не работал, а только с девочками развлекался? – озлился я. И тут же одернул себя: спокойней, сохраняй контроль.
- Нет, я понимаю, что у тебя серьезная ответственная работа, - все-таки признала очевидное ты. И тут же снова захныкала. - Умом понимаю, а доверять не могу. Я теперь всегда буду тебя подозревать. Каждые пять минут опоздания буду представлять тебя в постели с любовницей.
- Но ты же сама слышала от Милы, что у нас с ней все кончено.
- С Милой – да, кончено. Но разве Мила единственная? Таких доступных сучек вокруг миллион. – Ты ожесточенно вгрызалась в заусенец на большом пальце. – Скажи, у тебя были другие женщины? Кроме Милы?
Черт, как же ты любишь жилы тянуть! Сомнение длилось лишь долю секунды; любой мужик знает, что признаваться в таких ситуациях нельзя, ни к чему хорошему это не приведет: тебе – лишняя боль, мне – новые упреки и оскорбления. Придется лгать во благо - я сделал честное лицо и уверенно выдохнул:
- Нет, у меня больше никого не было.
- Ты можешь поклясться?
«Поклянись, что впредь будешь достойным сыном»… мужем. Как-то это все попахивает маразмом, солнышко. Неужели тебе будет легче поверить, если я вскрою вены и кровью напишу обязательство никогда не изменять?
- Чем тебе поклясться? Собственной жизнью, детьми, здоровьем матери? Нет, у меня не было других женщин, - уверенно повторил я утешительную ложь.
Твое лицо сморщилось, как у ребенка, который осмысливает непосильную его уму проблему: на лбу собрались морщинки, бархатные бровки встали домиком. Ты даже заговорила высоким детским голоском:
- Если не было любовниц, это же не значит, что их не может быть в будущем. Я прощу тебя на этот раз, а ты решишь, что и на следующий может сойти. И потом много раз.
«Эх раз, еще раз, еще много-много раз» - пронесся в мозгу залихватский припев. Черт, какой тупой разговор – крутится на одном месте, как свернувшийся винт, а результата никакого, одни душевные полоскания.
- А если я пообещаю не изменять, ты мне поверишь?
- Нет. Я же сказала, что не доверяю тебе. Я хочу гарантий, что это никогда не повторится.
Детский сад, честное слово! Какие могут быть гарантии? В бизнесе гарантии - это деньги, покрытие понесенных убытков. Деньги я тебе могу обеспечить, пока я жив, естественно, а гарантию чувств тебе ни Бог, ни черт не даст, солнышко.
- И что, по-твоему, является гарантией? - язвительно осведомился я. - Например, насильников-педофилов принудительно подвергают химической кастрации. Тебя бы это устроило?
- Нет, конечно, - испуганно отступилась ты.
- Тогда есть другой вариант – неснимаемый тюремный браслет на ногу для отслеживания местоположения в онлайн режиме. Это, по-твоему, достаточная гарантия?
- Хватит передергивать, Андрей! – раздраженно выпалила ты. - Я не злобная мегера, которой ты меня хочешь выставить. Но без гарантий я не смогу верить тебе.
Блестящий образчик долбанной женской логики: «без гарантий не смогу верить». Вера на то и вера, что не требует никаких доказательств. Но ты, естественно, не заметила противоречия.
- Это инфантилизм, солнышко: «хочу того, не знаю чего, но жить без этого не могу». Ты уж как-то определись.
- Не смей называть меня солнышком! – яростно взвизгнула ты.
- Окей, пусть не солнышко, - я поднял руки в умиротворяющем жесте. Как какой-нибудь долбанный Святой Николай. - Но тебе, Тань, придется решить, чего ты хочешь - без этого мы никогда не сдвинемся с мертвой точки. Хочешь разводиться – окей, давай разведемся. Лично я считаю развод чудовищной глупостью, но, если ты больше не можешь жить со мной, пусть будет так, я смирюсь. Разменяем квартиру, разъедемся, я буду платить алименты на детей - живи одна. Но если ты хочешь сохранить семью – хотя бы ради благополучия детей – тогда перестань истязать меня бесконечными обвинениями и подозрениями. Сколько же можно мучить? Или ты кайф ловишь, заставляя меня плясать перед тобой на задних лапках? Реши наконец: мы сходимся или расходимся?
Я сказал и нервно замер в ожидании твоего ответа: а вдруг я просчитался, и ты, дуреха, вопреки здравому смыслу, ляпнешь: «расходимся» - только из упрямого желания сделать наоборот, даже вопреки собственной пользе. Есть в тебе эта истерическая «достоевщинка».
Ты снова яростно впилась зубами в большой палец, словно хотела если не высосать, то выгрызть из него правильное решение. Минута, другая… Я напряженно ждал приговора. Наконец ты вскинула глаза:
- Хорошо, возвращайся. Только не жди, что все будет, как раньше.
Глава 13
Сижу и пью. Вместо того чтобы идти домой, где сейчас - ты. Сижу в баре, пью пиво, ем креветки. Или креветок? Кого - что? – винительный падеж. Одушевленные – кого, неодушевленные – что… Есть ли у креветок душа? Не знаю. Зато вопрос с микробами уже решен. Как там в рекламе: «убивает все известные микробы». А не микробов. Как сурово обошлись с микробами… Просто – бах! – и решили, что у них нет души. А мне их жалко. Они такие маленькие, беззащитные…
Все столики вокруг заняты. Сидят, в основном мужики. И я в одиночестве, как пивная алкоголичка. Или снимающая клиента шлюха. Не первой свежести. Кстати, один полупьяненький уже пытался подсесть. Так что, дорогой, я еще пользуюсь спросом. Хотя и у специфического контингента.
Притупившимся от алкоголя слухом ловлю плотное гудение голосов. Прислушиваюсь. Из какофонии звуков выхватываются отдельные фразы. «…Заявила, что ее биологические часы уже не тикают, а звонят, как взбесившийся…». Тоже проблемы. Я подслушиваю чужую жизнь. Потому что моя собственная зависла в неопределенности. Я не знаю, что делать. Как мы будем жить дальше? Сижу и думаю. О тебе, о себе, о нас, о детях... И ничего не могу придумать.
Вчера, в первый момент, когда я тебя увидела, словно груз с души свалился. Ну вот, слава Богу, все закончилось - ты вернулся ко мне. Но уже через секунду я задохнулась от возмущения: явился! Натрахался в свое удовольствие с молодой любовницей. И теперь как ни в чем не бывало возвратился к старой жене. Ждешь, что я брошусь тебе на шею? Обольюсь слезами благодарности? Не дождешься!
Да еще и детей на свою сторону переманил. Думаешь, я не видела, как вы с Данилой перемигивались? Не говоря уж о Куське, которая только и ждала, когда ее «папочка» вернется.
Конечно, я не могла выставить тебя из дома на глазах у детей. И ты, манипулятор, воспользовался положением, стал давить: что нужно, чтобы я простила тебя? Приписал мне всякие мерзости. Будто я хочу тебя кастрировать. А потом еще начал намекать, что непрочь заняться сексом. Да ты насквозь провонял своей Милой! Мне теперь все время будет казаться, что она лежит между нами, третьей.
Я бросила твою подушку и чистую простыню на диван в гостиной. Ты ответил укоризненным взглядом, но промолчал. И часов до четырех не спал, ворочался и вздыхал – я слышала. А утром принялся разыгрывать из себя образцового мужа. «Спасибо за завтрак, солнышко! Очень вкусно». Я приготовила манную кашу. Специально. Ты ее терпеть не можешь. А благодарил, как за гуся с яблоками.
Ты даже не стряхнул с себя Куську, когда она залезла к тебе на колени. Не сказал, как обычно, «мне некогда, инфанта». Катя светилась от счастья. Да и Данька тоже был доволен. Все время обращался к тебе: пап, да пап. Как маленький. Он только выглядит независимым. Но ему тоже нужно твое одобрение. И любовь. А не только твои деньги.
Перед уходом ты надел на лицо улыбку под названием «ненаглядная моя». Когда-то я млела от таких. И на все была готова, лишь бы ты так смотрел на меня.
- Я сегодня постараюсь прийти домой пораньше. Хочешь, закажем еду в ресторане - итальянскую, как ты любишь. Или тайскую. А потом можем все вместе посмотреть какую-нибудь семейную комедию.
Ты пораньше придешь с работы! Какая жертва ради семьи! Сейчас расплачусь от умиления! С языка сами собой сорвались жесткие слова:
- Не могу. У меня подготовка к выставке.
Конечно, никакой выставки и в помине не было. Просто я не хотела участвовать в жалкой имитации счастливой семейной жизни. И еще добавила:
- Я приду поздно. Ты сможешь забрать Куську из детского сада? Или мне маму попросить?
Обольстительная улыбка мгновенно увяла. Ты был разочарован. Но обиды не показал.
- Хорошо, заберу. Мы с ней поужинаем и поиграем. Да, инфанта? – залп обаяния в адрес дочери. И в ответ – обожающий взгляд. Глупышка, она пока еще не понимает, как ты манипулируешь ею. И мной.
- Во сколько тебя ждать? – это уже мне.
Я сама не знала, чем займусь, чтобы прийти поздно. Но мне необходима была демонстрация «равных прав и возможностей». Я тоже имею право задерживаться! Назвала время, на которое хватило совести – девять. Ты согласно кивнул головой. Каким же ты стал послушным, дорогой! Надолго ли?
В галерее я сразу же вывалила Инке свою главную новость: «Андрей вернулся».
- А я что говорила, подруга? – самодовольно ухмыльнулась Инка. – Так и знала, что твоему Звягину быстро надоест эта дешевка. Пошли, пригубим по глоточку, чтобы отметить событие.
Мы устроились в углу за низким журнальным столиком, рядом с огромной инсталляцией «Моя лучшая половина». Половина тела золотой, но безголовой женщины. Или она потому и золотая, что безголовая? Короче, еще один наглядный образец мужского шовинизма.
- Итак, тебя можно поздравить? – подняла бокал Инка. - У вас новый медовый месяц? Завидую! Хочешь недельку отгулов?
- Издеваешься? – вскинулась я. - Я вчера постелила Андрею в гостиной. Не могу заставить себя лечь с ним в одну постель. После этой его…
Инка выразительно повертела пальцем у виска и даже присвистнула.
- Балда ты, Волкова. Учила я тебя, учила. А ты снова разыгрываешь из себя институтку. Хочешь, чтобы Звягин опять сбежал? Только в следующий раз он может уже не вернуться. Если его подберет баба поумнее.
- Значит, по-твоему, я должна…
Дз-з-зынь. У двери звякнул колокольчик. Как не вовремя! Кого принесло? Клиентов? Скучающих любителей искусства? Но это был Эдвард Кырвер – один из наших художников.
- Лети, пропекал мимо, не мок не засфитетельстфофать фам сфою пламенную люпофь, – Кырвер говорил со смешным акцентом, в котором все звонкие согласные заменялись на глухие. Но я подозревала, что он только имитирует «горячего эстонского парня». Поскольку иногда его акцент бесследно исчезал.
Эдвард сразу же приметил бутылку.
– О, фишу я фофремя. Не откашусь, если прикласите.
- Эдд! – Инка выдавила кислую улыбку. – Хороший нос за версту выпивку чует. Присоединяйся.
Кырвер не заставил себя упрашивать и тотчас подсел к столу. Он был известен в нашем кругу как «эстонец Эдвард – экзальтированный энтузиаст этанола, эстетствующий эротоман, экстравагантный этнограф Эдема». Так однажды аттестовал его желчный Бабенко. Но Кырвер не обиделся. И даже принял эту характеристику как комплимент. Действительно, больше всего Эдд любил выпивку и женщин.
- Чарофницы, фы как фсекта опфорошительны! Инночка, ручку. Танечка…
Эдвард церемонно лобызнул руку сначала Инне, потом мне. Дикий волос его мужицкой бороды пощекотал кожу. Затем Эдд налил себе вина и поднял бокал в тосте:
- Фаше сторофье, лети.
Кырвер выпил и сразу же разлил оставшееся в бутылке на троих.
Я знаю Эдварда года четыре - с тех пор, как он начал сотрудничать с галереей. Ему уже за пятьдесят, но он старательно молодится. И ревностно поддерживает имидж европейца. Думаю, для того и «носит» свой прибалтийский акцент, чтобы его, не дай Бог, не приняли за русского. Хотя на соотечественника Эдд и так не похож. В его чертах сквозит финно-угорская топорность, облагороженная социумом. Живет в Москве. Здесь же и выставляется.
Его работы мне никогда не нравились. Грязные зелено-коричневые тона, искаженные пропорции, деформированные фигуры и лица. Мир без гармонии. Засасывающая болотная жижа, в которой задыхаешься и тонешь. Безнадега… Интересно, это отражение его мира? Или маркетинговый ход? Как и эстонский акцент. Но я бы никогда не повесила его картин в своем доме.
Он заскочил узнать, как идут продажи. А шли они неважно. Две его работы пылились на стенке уже четвертый месяц.
- Инночка, фея, неушели никто не интересофался? У меня на фернисаше тфа этюта расом ушло. От-тин таше иностранцы купили. А у фас стесь састой.
Инка пожала плечами и посмотрела на меня с выражением: скажи ему что-нибудь, чтобы отвязался.
- На прошлой неделе один клиент заинтересовался «Кризисом идентичности», - отчиталась я. – Но так и не купил. Может, цену снизим?
Эдвард снова схватил мою руку и погладил ладонь круговым движением большого пальца.
- И так таром от-таю. А ты секотня роскошно фыглятишь, очарофательница. Класки плестят. Неушели наконец-то сафела сепе люпофника?
Я только открыла рот, чтобы ответить, как Инка опередила меня:
- Пока нет, но начат прием заявлений от соискателей.
- О? – приосанился Кырвер. – Натеюсь, старые трусья фне очерети? Я претентую.
Эдвард посидел с нами еще минут десять и ушел, когда вина больше не осталось. А на прощание снова осыпал комплиментами и расцеловал в обе щеки.
Инка грустно повертела в руках опустевшую бутылку.
- Да уж, как в анекдоте: «Есть в этом доме хоть один мужчина? – А что, найдется что-нибудь выпить?». Хоть бы раз с собой принес! Ну да черт с ним. О чем мы трепались до его прихода?
