- Скажи, а Андрей хороший любовник?
Мила подняла на меня удивленные глаза.
- Ты о чем? Он же твой муж, ты-та же с ним двадцать лет спишь.
- Мне не с кем сравнить. Андрей – мой единственный мужчина.
- Ох, и ничего себе! – потрясенно выдохнула Мила. - Ты же москвичка!
Я чуть не прыснула от смеха. Интересное представление в Прокопьевске о москвичах! Словно мы – какая-то особая человеческая порода. А если б я соврала, что у меня, скажем, два пупка, Мила бы поверила?
- И что?
- Ну, у вас здесь столько возможностей. Я думала, в природе-та такого уже не существует.
- А у тебя много мужчин было?
Некоторое время Мила считала, беззвучно шевеля губами.
- В Прокопьевске – четверо. И здесь, в Москве, еще трое. Но, кроме твоего, – все говнюки вонючие. Как мой бывший. А твой-та… Он страстный, горячий. Пока хочет. А потом леденеет так, что не подступись…
- Андрей от тебя ушел, а ко мне не вернулся, - пожаловалась я.
- Вернется. Я видела, как он твои фотки-та на компьютере рассматривал. Скучает.
- Какие фотки? – не поняла я.
- «ВКонтакте». Ты ко мне не ревнуй. Он ко мне-та уже не вернется, как бы я ни зазывала. Не любит.
И я решилась высказать своей херовой сестре, обманутой тобою, свой самый страшный страх.
- Знаешь, к тебе я уже не ревную, - Мила даже не поморщилась в ответ на оскорбительное признание. - Я боюсь того, что будет дальше. Ведь преступив один раз, Андрей уже не остановится – будет изменять еще и еще. А я не уверена, что смогу мириться с его изменами.
- Думаешь, будет и дальше гулять? Да, с мужиками-та всегда есть такой риск. А ты терпи. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Ты же сама будешь жалеть, если не вернешь его. Если б он меня любил, я бы его ни за что не отпустила. Принца-та прекрасного.
Странная это штука – жизнь. Твоя брошенная любовница уговаривает меня, жену, терпеть и прощать твои будущие измены. Комедия абсурда! Я достала из сумки полупустую фляжку:
- Шампанского у меня нет, зато…
- Это что? – Мила подозрительно прищурилась.
- Не бойся, не отрава. Коньяк французский. Давай по глоточку за женское счастье, моя херовая сестра.
- Кто? – не поняла Мила.
- Сестра по херу. Считай, мы с тобой сводные.
Она криво ухмыльнулась и подняла фляжку в тосте:
- За женское счастье!
И мы разошлись, чтобы больше уже никогда не встретиться.
Помню, двадцать лет тому назад ты пригласила меня в дом, чтобы познакомить с родителями; к тому времени мы встречались уже около года, и оба чертовски устали искать подходящие места для встреч. Накануне состоялась вошедшая в наши семейные анналы (анальная!) сцена, когда мать застукала тебя в моей постели и устроила скандал, и я сделал историческое заявление, что мы собираемся пожениться. Далее закономерно следовало представление жениха будущим тестю и теще.
Я надел свой единственный тогда костюм, купил цветочный веник для твоей матери, бутылку красного вина для подполковника и отправился на смотрины. Помню, храбрился изо всех сил, наигрывал уверенного в себе мачо, но поджилки-то у меня тряслись: каким родителям понравится оболтус, который уже год трахает их дочь и впервые появляется в доме? Не то, чтобы я сильно нуждался в благословении семейства Волковых, но для тебя их согласие много значило, особенно после оскорбительного демарша моей матери. И я ввязался в этот долбанный жениховский маскарад ради тебя.
И вот теперь, двадцать лет спустя, я чувствовал себя почти так же анекдотично: костюм, букет и постыдная неуверенность в исходе. Я по-хозяйски открыл дверь своим ключом, хотя ощущал себя домушником, беззаконно приникшим в чужую квартиру - ведь ты ничего не знала о моем появлении. Вошел в прихожую и задохнулся: в ноздри хлынул до муки знакомый дух родного дома; раньше я его не замечал – просто жил в нем и воспринимал как нечто само собой разумеющееся. А теперь внезапно понял, как же он упоителен, этот запах семейного уюта и благополучия. Я тянул его, вдыхал, смаковал и не мог насытится, даже различал в нем отдельные ноты: твою, женскую, и сладкую детскую. Но мною здесь не пахло.
Щелкнул выключателем и оглядел залитую ярким светом прихожую с большим зеркалом на стене. Квартира будто бы изменилась в размерах и пропорциях: я узнавал и не узнавал ее - так бывает, когда возвращаешься после долгого отсутствия. Естественно, все осталось прежним, это я изменился – приобрел новый, горький, опыт. Как вынужденный эмигрант в разлуке с родиной, я научился ценить дом – выстроенный собственными руками, собранный по кусочкам, как мозаика, где каждый предмет хранил воспоминания о нашей прежней счастливой жизни. Черт, каким же я стал сентиментальным!
Я снял куртку и сунул ноги в любимые домашние тапочки – растоптанные по ноге, теплые, мягкие, ласкающие ступню. Вот это кайф, это то, чего мне не хватало!
Из своей комнаты вышел Данила и по-товарищески протянул мне руку.
- Привет, отец. О, да ты сегодня как жених: при параде и с букетом.
- Здравствуй, сын. Ну как? Ты матери звонил? Когда она придет?
- Скоро будет, - успокоил Данька. - Ты не дрейфь, в этом деле я - за тебя, - и мы, два долбанных заговорщика, обменялись понимающими взглядами.
Заговор возник два дня назад, когда Данила наконец-то нашел время позвонить своему Преступному Отцу.
- Привет! Тебе что-то нужно? – Данькин голос звучал откровенно задиристо, как блеянье готового бодаться молодого козлика.
- А тебе, сын, от меня ничего не нужно? Даже денег?
Мой хорошо рассчитанный удар достиг цели:
- Ну, деньги всем нужны… - опомнился Данька.
- Тогда хотя бы ради этой высшей ценности ты можешь снизойти до разговора с отцом? Например, спросить, как у меня дела?
- Могу. Пап, как тебе живется с молодой телкой? Не слишком устаешь ее пёхать?
Наш сын так и рвался в бой, чтобы защитить честь своей Прекрасной Мамы. Черт, его ответный хук оказался весьма чувствительным - молодость жестока и не привыкла деликатничать. Я не выдержал и возмутился:
- А ты, щенок, мог бы проявить к отцу больше уважения.
- Уважения? – не сдавался Данила. - За то, что ты бросил маму?
- Я ее не бросал, мама сама попросила меня уйти, - прояснил я ситуацию.
Черт, ну почему все упорно считают, что я тебя бросил, хотя это ты меня выгнала из собственного дома. И еще не известно, кто из нас больше пострадал.
- А ты ждал, что она будет в восторге от твоих потрахушек?
Не хватало мне только нравоучений от этого оболтуса: уж он-то сам, конечно, образец верности. Я напряг память, чтобы ответить симметрично.
- Напомни, сынок, как зовут твою девушку?
- Алиса. А что? – забеспокоился Данила.
- Алиса. Прекрасно. А разве не Марина? Нет, помнится, ее звали Дашей… Ты у меня еще денег на подарок ей просил. Или я что-то путаю?
У Данилы хватило совести смутиться, но он быстро нашел себе оправдание.
- Но я же на них не женился. И не рожал с ними детей!
- Но, как только женишься, до конца жизни забудешь про всех остальных женщин, так? Как считаешь, получится? А я, признаться, надеялся, что ты меня поймешь…
- Пап, ты действительно хочешь совсем уйти от нас? К этой своей…
Смена интонации застала меня врасплох: сын старательно изображал из себя взрослого мужчину, защитника, но в душе оставался испуганным мальчиком, страдающим от разрушения гармонии привычного мира. Бедный мой малыш-переросток! И я сказал Даньке то, что он мечтал услышать: что я порвал с любовницей и больше всего на свете хочу вернуться в семью. И только тогда в его молчании я услышал понимание.
- Как у мамы настроение?
- По-разному: то плачет, то злится. Бросается на всех. Я стараюсь пореже попадаться ей под руку. А недавно пришла веселая. И от нее пахло.
- Чем пахло? – не понял я.
- Алкоголем. Пап, а ты не боишься, что она... – Данила оборвал фразу, словно боялся договорить ее до конца и тем накликать несчастье. Наш мальчик беспокоился за тебя.
- Что она?
- Не знаю… Сопьется. Или тоже заведет себе любовника. А что будет с нами… с мелкой?
И тогда я решился попросить сына о помощи.
И вот теперь мы с сыном стояли друг напротив друга, глаза в глаза, похожие, словно были воплощением двух возрастов одного человека: я видел в Даниле свою прошедшую молодость, а он во мне – будущую зрелость. Настенное зеркало удваивало изображение, мне даже почудилось, как в его льдистой глубине мелькнул смутный силуэт прародителя Леонтия. Я положил сыну руку на плечо чтобы телесно ощутить нашу общность, звягинскую единокровность, и Данила одобрительно улыбнулся.
- Ты проходи, - подбодрил он меня, - не стой в прихожей. Не против, если я пойду кое-что доделаю? Боюсь хорошую идею потерять. Ты ведь не соскучишься один, правда, пап?
- Иди-иди, не соскучусь.
Данька снова нырнул в свою комнату, а я пошел прогуляться по квартире – поздороваться с вещами, проверить, не изменилось ли что, пока меня не было. Наша гостиная напоминает художественную галерею, все гости это отмечают. Ты собрала хорошую коллекцию картин и просто красивых вещей: что-то подарили знакомые художники, что-то мы привезли из путешествий. Здесь с каждым предметом связана какая-то история. Вот этот могучий среднерусский пейзаж однажды всей своей тяжестью рухнул на голову тестя, когда тот после пары рюмок разглагольствовал о национальной идее - по счастью, оба ценных экспоната остались неповрежденными, но суеты было как при воздушной тревоге. А за маску лукавого Будды ты торговалась на ночном рынке в Айютайе с упорством нищенки: несколько раз уходила и возвращалась, но получила-таки цену, которую хотела. Я так и не понял, какой смысл был в этом беспощадном торге, но заметил, с каким восхищением смотрел на тебя обобранный продавец. Восток – дело тонкое. А вот этой вазы с дыркой посередине месяц назад не было, это что-то новенькое; жизнь не стоит на месте.
В спальне ты, как обычно, не застелила кровать; на подушке справа виднелась вмятина от твоей головы, а левая была не смята - значит, ты продолжаешь спать на своей половине, предполагая, что другая сторона - моя. Это внушает надежду: в мыслях ты еще не изгнала меня из супружеской постели, и я здесь – временно отсутствующий, но законный, обитатель.
В детской у Катёнка царил привычный бардак: наша дочь не отличается особым пристрастием к порядку. Я едва не наступил на какую-то белокурую красотку с неестественно вывернутыми ногами и обкусанной пяткой. Пришлось поднять ее и определить на жительство в доверху заполненную игрушками коробку. А количество флаконов, баночек и пузырьков у розового трюмо выросло в геометрической прогрессии. Зачем ты потакаешь Катиной ненормальной страсти к косметике? Хочешь вырастить из нее вторую Наталью Водянову?
Я бродил по квартире, заново открывая для себя все ее уютные уголки. Вышел на лоджию, плюхнулся в любимое кресло-качалку и с наслаждением потянулся до суставного хруста. Как же хорошо! Черт побери, я хочу, я должен вернуться сюда! Ведь другого дома у меня нет и не будет.
Когда в прихожей хлопнула дверь и послышались голоса, я испугался и даже невольно перекрестил живот мелким суетливым крестиком – так, на всякий случай, вдруг поможет. А сам притаился за углом, человек-невидимка, и сквозь гулкий стук сердца слушал, как ты обращаешься к дочери: «Катя, не вертись. Снимай пальто и давай, я его повешу». А потом решился и вышел. Ты не сразу заметила меня - как раз наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапоге, а когда выпрямилась и увидела, то подобралась, застыла, словно почуявшая опасность кошка.
- Здравствуй? – мое приветствие со знаком вопроса ожидало твоей реакции. На этот раз ты согласишься выслушать меня или снова набросишься с оскорблениями?
- Папа, папочка приехал! – радостно завопила Катёнок и бросилась ко мне. Я подхватил ее на руки, подкинул к потолку, а затем обнял и прижал к себе хрупкое детское тельце: мяконькое, податливое. Моя инфанта! Меня опалило жаром любви. Какое счастье, что шесть лет назад ты настояла на сохранении ребенка! Я был против, мне тогда казалось, что на пороге сороковки, когда жизнь уже вошла в привычное комфортное русло, абсурдно возвращаться к сраным памперсам и хроническим бессонницам. Но тебе страстно хотелось материнства, и после нескольких бурных сцен со слезами и упреками я уступил, а через девять месяцев у нас появилась Катя. Спасибо тебе за нее!
Дочь схватила меня за щеки горячими потными ладошками и повернула лицо к себе - она всегда так делает, когда хочет нераздельного внимания:
- Папочка, ты насовсем вернулся?
Что я мог ей ответить, когда и сам не знал? Я вопросительно взглянул на тебя – твое лицо отражало сомнения и внутреннюю борьбу, ты зависла, как компьютер на задаче с циклической ссылкой.
И тут вступил в игру мой подельник-сын:
- Ма-а-ам, я нам пиццу заказал. Пошли есть, пока она еще не совсем остыла.
Ты вымученно улыбнулась и кивнула головой, а я тайком показал сыну букву «V» из двух вытянутых вверх пальцев.
Мы всей семьей уселись за стол и принялись жевать резиновую подошву из теста с редкими вкраплениями обескровленной ветчины и мелкими стружками белесого сыра. Ты напряженно молчала, я мысленно готовился к предстоящему объяснению и тоже молчал. Зато Данька, гордый миссией миротворца, без остановки нес какую-то чушь про скандалы о сексуальных домогательствах в Штатах, и только когда Катёнок заинтересовалась, что такое «домогательства», ты строго попросила сына сменить тему.
Наконец-то пицца была доедена, и я выразительно посмотрел на Данилу – мне снова требовалось его содействие. Он тут же все понял, вскочил из-за стола и позвал сестру:
- Мелкая, пошли со мной, я скачал новую игрушку. Тебе точно понравится!
- Не пойду, я хочу с папой, - закапризничала инфанта.
- А там девочки такие же, как в твоем любимом «Сказочном патруле», - соблазнял Данила. - И ты можешь играть за любую, за какую захочешь. Знаешь, как круто! А папа… он же никуда не денется, да?
И вопрос, и умоляющий взгляд были адресованы не мне - тебе, но ты никак не отреагировала – сидела отрешенная, погруженная в себя. А на Катиной мордашке соблазн боролся с сомнением.
- Правда-правда, пап? Ты не уйдешь?
- Беги, Катёнок, - успокоил я дочку. - Я без тебя никуда не уйду. Обещаю.
Дочка с облегчением вздохнула и вприпрыжку поскакала за старшим братом, а Данила за твоей спиной вскинул руку со сжатым кулаком в молчаливом жесте поддержки.
Мы остались вдвоем и несколько секунд сидели молча, отчужденно, как два незнакомца, случайно оказавшиеся за одним столиком вокзального буфета. Наконец ты подняла глаза, в которых читался вопрос: «с чем пришел?», а плотно сжатые губы намекали, что именно я, не ты, должен каяться и умолять.
- Тань, я пришел попросить прощения, - неуверенно начал я. - Моя измена - это ужасная ошибка. Я… я сожалею, - а память ехидно подсказала детское продолжение «…и больше никогда так не буду».
Но ты ничего не ответила и, казалось, ждала от меня еще каких-то слов – более убедительных? Более покаянных? Как ты называла меня - предателем и подонком? Мысленно я посыпал голову пеплом, разорвал на себе рубище рубашки и выдавил из себя унизительное признание:
- Я поступил как подонок. Но я раскаиваюсь. Я понял, что не могу жить без вас: без тебя и детей, вы - самое ценное, что есть в моей жизни. Я порвал с Милой. Ты мне веришь?
Мила подняла на меня удивленные глаза.
- Ты о чем? Он же твой муж, ты-та же с ним двадцать лет спишь.
- Мне не с кем сравнить. Андрей – мой единственный мужчина.
- Ох, и ничего себе! – потрясенно выдохнула Мила. - Ты же москвичка!
Я чуть не прыснула от смеха. Интересное представление в Прокопьевске о москвичах! Словно мы – какая-то особая человеческая порода. А если б я соврала, что у меня, скажем, два пупка, Мила бы поверила?
- И что?
- Ну, у вас здесь столько возможностей. Я думала, в природе-та такого уже не существует.
- А у тебя много мужчин было?
Некоторое время Мила считала, беззвучно шевеля губами.
- В Прокопьевске – четверо. И здесь, в Москве, еще трое. Но, кроме твоего, – все говнюки вонючие. Как мой бывший. А твой-та… Он страстный, горячий. Пока хочет. А потом леденеет так, что не подступись…
- Андрей от тебя ушел, а ко мне не вернулся, - пожаловалась я.
- Вернется. Я видела, как он твои фотки-та на компьютере рассматривал. Скучает.
- Какие фотки? – не поняла я.
- «ВКонтакте». Ты ко мне не ревнуй. Он ко мне-та уже не вернется, как бы я ни зазывала. Не любит.
И я решилась высказать своей херовой сестре, обманутой тобою, свой самый страшный страх.
- Знаешь, к тебе я уже не ревную, - Мила даже не поморщилась в ответ на оскорбительное признание. - Я боюсь того, что будет дальше. Ведь преступив один раз, Андрей уже не остановится – будет изменять еще и еще. А я не уверена, что смогу мириться с его изменами.
- Думаешь, будет и дальше гулять? Да, с мужиками-та всегда есть такой риск. А ты терпи. Кто не рискует, тот не пьет шампанского. Ты же сама будешь жалеть, если не вернешь его. Если б он меня любил, я бы его ни за что не отпустила. Принца-та прекрасного.
Странная это штука – жизнь. Твоя брошенная любовница уговаривает меня, жену, терпеть и прощать твои будущие измены. Комедия абсурда! Я достала из сумки полупустую фляжку:
- Шампанского у меня нет, зато…
- Это что? – Мила подозрительно прищурилась.
- Не бойся, не отрава. Коньяк французский. Давай по глоточку за женское счастье, моя херовая сестра.
- Кто? – не поняла Мила.
- Сестра по херу. Считай, мы с тобой сводные.
Она криво ухмыльнулась и подняла фляжку в тосте:
- За женское счастье!
И мы разошлись, чтобы больше уже никогда не встретиться.
Глава 12
Помню, двадцать лет тому назад ты пригласила меня в дом, чтобы познакомить с родителями; к тому времени мы встречались уже около года, и оба чертовски устали искать подходящие места для встреч. Накануне состоялась вошедшая в наши семейные анналы (анальная!) сцена, когда мать застукала тебя в моей постели и устроила скандал, и я сделал историческое заявление, что мы собираемся пожениться. Далее закономерно следовало представление жениха будущим тестю и теще.
Я надел свой единственный тогда костюм, купил цветочный веник для твоей матери, бутылку красного вина для подполковника и отправился на смотрины. Помню, храбрился изо всех сил, наигрывал уверенного в себе мачо, но поджилки-то у меня тряслись: каким родителям понравится оболтус, который уже год трахает их дочь и впервые появляется в доме? Не то, чтобы я сильно нуждался в благословении семейства Волковых, но для тебя их согласие много значило, особенно после оскорбительного демарша моей матери. И я ввязался в этот долбанный жениховский маскарад ради тебя.
И вот теперь, двадцать лет спустя, я чувствовал себя почти так же анекдотично: костюм, букет и постыдная неуверенность в исходе. Я по-хозяйски открыл дверь своим ключом, хотя ощущал себя домушником, беззаконно приникшим в чужую квартиру - ведь ты ничего не знала о моем появлении. Вошел в прихожую и задохнулся: в ноздри хлынул до муки знакомый дух родного дома; раньше я его не замечал – просто жил в нем и воспринимал как нечто само собой разумеющееся. А теперь внезапно понял, как же он упоителен, этот запах семейного уюта и благополучия. Я тянул его, вдыхал, смаковал и не мог насытится, даже различал в нем отдельные ноты: твою, женскую, и сладкую детскую. Но мною здесь не пахло.
Щелкнул выключателем и оглядел залитую ярким светом прихожую с большим зеркалом на стене. Квартира будто бы изменилась в размерах и пропорциях: я узнавал и не узнавал ее - так бывает, когда возвращаешься после долгого отсутствия. Естественно, все осталось прежним, это я изменился – приобрел новый, горький, опыт. Как вынужденный эмигрант в разлуке с родиной, я научился ценить дом – выстроенный собственными руками, собранный по кусочкам, как мозаика, где каждый предмет хранил воспоминания о нашей прежней счастливой жизни. Черт, каким же я стал сентиментальным!
Я снял куртку и сунул ноги в любимые домашние тапочки – растоптанные по ноге, теплые, мягкие, ласкающие ступню. Вот это кайф, это то, чего мне не хватало!
Из своей комнаты вышел Данила и по-товарищески протянул мне руку.
- Привет, отец. О, да ты сегодня как жених: при параде и с букетом.
- Здравствуй, сын. Ну как? Ты матери звонил? Когда она придет?
- Скоро будет, - успокоил Данька. - Ты не дрейфь, в этом деле я - за тебя, - и мы, два долбанных заговорщика, обменялись понимающими взглядами.
Заговор возник два дня назад, когда Данила наконец-то нашел время позвонить своему Преступному Отцу.
- Привет! Тебе что-то нужно? – Данькин голос звучал откровенно задиристо, как блеянье готового бодаться молодого козлика.
- А тебе, сын, от меня ничего не нужно? Даже денег?
Мой хорошо рассчитанный удар достиг цели:
- Ну, деньги всем нужны… - опомнился Данька.
- Тогда хотя бы ради этой высшей ценности ты можешь снизойти до разговора с отцом? Например, спросить, как у меня дела?
- Могу. Пап, как тебе живется с молодой телкой? Не слишком устаешь ее пёхать?
Наш сын так и рвался в бой, чтобы защитить честь своей Прекрасной Мамы. Черт, его ответный хук оказался весьма чувствительным - молодость жестока и не привыкла деликатничать. Я не выдержал и возмутился:
- А ты, щенок, мог бы проявить к отцу больше уважения.
- Уважения? – не сдавался Данила. - За то, что ты бросил маму?
- Я ее не бросал, мама сама попросила меня уйти, - прояснил я ситуацию.
Черт, ну почему все упорно считают, что я тебя бросил, хотя это ты меня выгнала из собственного дома. И еще не известно, кто из нас больше пострадал.
- А ты ждал, что она будет в восторге от твоих потрахушек?
Не хватало мне только нравоучений от этого оболтуса: уж он-то сам, конечно, образец верности. Я напряг память, чтобы ответить симметрично.
- Напомни, сынок, как зовут твою девушку?
- Алиса. А что? – забеспокоился Данила.
- Алиса. Прекрасно. А разве не Марина? Нет, помнится, ее звали Дашей… Ты у меня еще денег на подарок ей просил. Или я что-то путаю?
У Данилы хватило совести смутиться, но он быстро нашел себе оправдание.
- Но я же на них не женился. И не рожал с ними детей!
- Но, как только женишься, до конца жизни забудешь про всех остальных женщин, так? Как считаешь, получится? А я, признаться, надеялся, что ты меня поймешь…
- Пап, ты действительно хочешь совсем уйти от нас? К этой своей…
Смена интонации застала меня врасплох: сын старательно изображал из себя взрослого мужчину, защитника, но в душе оставался испуганным мальчиком, страдающим от разрушения гармонии привычного мира. Бедный мой малыш-переросток! И я сказал Даньке то, что он мечтал услышать: что я порвал с любовницей и больше всего на свете хочу вернуться в семью. И только тогда в его молчании я услышал понимание.
- Как у мамы настроение?
- По-разному: то плачет, то злится. Бросается на всех. Я стараюсь пореже попадаться ей под руку. А недавно пришла веселая. И от нее пахло.
- Чем пахло? – не понял я.
- Алкоголем. Пап, а ты не боишься, что она... – Данила оборвал фразу, словно боялся договорить ее до конца и тем накликать несчастье. Наш мальчик беспокоился за тебя.
- Что она?
- Не знаю… Сопьется. Или тоже заведет себе любовника. А что будет с нами… с мелкой?
И тогда я решился попросить сына о помощи.
И вот теперь мы с сыном стояли друг напротив друга, глаза в глаза, похожие, словно были воплощением двух возрастов одного человека: я видел в Даниле свою прошедшую молодость, а он во мне – будущую зрелость. Настенное зеркало удваивало изображение, мне даже почудилось, как в его льдистой глубине мелькнул смутный силуэт прародителя Леонтия. Я положил сыну руку на плечо чтобы телесно ощутить нашу общность, звягинскую единокровность, и Данила одобрительно улыбнулся.
- Ты проходи, - подбодрил он меня, - не стой в прихожей. Не против, если я пойду кое-что доделаю? Боюсь хорошую идею потерять. Ты ведь не соскучишься один, правда, пап?
- Иди-иди, не соскучусь.
Данька снова нырнул в свою комнату, а я пошел прогуляться по квартире – поздороваться с вещами, проверить, не изменилось ли что, пока меня не было. Наша гостиная напоминает художественную галерею, все гости это отмечают. Ты собрала хорошую коллекцию картин и просто красивых вещей: что-то подарили знакомые художники, что-то мы привезли из путешествий. Здесь с каждым предметом связана какая-то история. Вот этот могучий среднерусский пейзаж однажды всей своей тяжестью рухнул на голову тестя, когда тот после пары рюмок разглагольствовал о национальной идее - по счастью, оба ценных экспоната остались неповрежденными, но суеты было как при воздушной тревоге. А за маску лукавого Будды ты торговалась на ночном рынке в Айютайе с упорством нищенки: несколько раз уходила и возвращалась, но получила-таки цену, которую хотела. Я так и не понял, какой смысл был в этом беспощадном торге, но заметил, с каким восхищением смотрел на тебя обобранный продавец. Восток – дело тонкое. А вот этой вазы с дыркой посередине месяц назад не было, это что-то новенькое; жизнь не стоит на месте.
В спальне ты, как обычно, не застелила кровать; на подушке справа виднелась вмятина от твоей головы, а левая была не смята - значит, ты продолжаешь спать на своей половине, предполагая, что другая сторона - моя. Это внушает надежду: в мыслях ты еще не изгнала меня из супружеской постели, и я здесь – временно отсутствующий, но законный, обитатель.
В детской у Катёнка царил привычный бардак: наша дочь не отличается особым пристрастием к порядку. Я едва не наступил на какую-то белокурую красотку с неестественно вывернутыми ногами и обкусанной пяткой. Пришлось поднять ее и определить на жительство в доверху заполненную игрушками коробку. А количество флаконов, баночек и пузырьков у розового трюмо выросло в геометрической прогрессии. Зачем ты потакаешь Катиной ненормальной страсти к косметике? Хочешь вырастить из нее вторую Наталью Водянову?
Я бродил по квартире, заново открывая для себя все ее уютные уголки. Вышел на лоджию, плюхнулся в любимое кресло-качалку и с наслаждением потянулся до суставного хруста. Как же хорошо! Черт побери, я хочу, я должен вернуться сюда! Ведь другого дома у меня нет и не будет.
Когда в прихожей хлопнула дверь и послышались голоса, я испугался и даже невольно перекрестил живот мелким суетливым крестиком – так, на всякий случай, вдруг поможет. А сам притаился за углом, человек-невидимка, и сквозь гулкий стук сердца слушал, как ты обращаешься к дочери: «Катя, не вертись. Снимай пальто и давай, я его повешу». А потом решился и вышел. Ты не сразу заметила меня - как раз наклонилась, чтобы расстегнуть молнию на сапоге, а когда выпрямилась и увидела, то подобралась, застыла, словно почуявшая опасность кошка.
- Здравствуй? – мое приветствие со знаком вопроса ожидало твоей реакции. На этот раз ты согласишься выслушать меня или снова набросишься с оскорблениями?
- Папа, папочка приехал! – радостно завопила Катёнок и бросилась ко мне. Я подхватил ее на руки, подкинул к потолку, а затем обнял и прижал к себе хрупкое детское тельце: мяконькое, податливое. Моя инфанта! Меня опалило жаром любви. Какое счастье, что шесть лет назад ты настояла на сохранении ребенка! Я был против, мне тогда казалось, что на пороге сороковки, когда жизнь уже вошла в привычное комфортное русло, абсурдно возвращаться к сраным памперсам и хроническим бессонницам. Но тебе страстно хотелось материнства, и после нескольких бурных сцен со слезами и упреками я уступил, а через девять месяцев у нас появилась Катя. Спасибо тебе за нее!
Дочь схватила меня за щеки горячими потными ладошками и повернула лицо к себе - она всегда так делает, когда хочет нераздельного внимания:
- Папочка, ты насовсем вернулся?
Что я мог ей ответить, когда и сам не знал? Я вопросительно взглянул на тебя – твое лицо отражало сомнения и внутреннюю борьбу, ты зависла, как компьютер на задаче с циклической ссылкой.
И тут вступил в игру мой подельник-сын:
- Ма-а-ам, я нам пиццу заказал. Пошли есть, пока она еще не совсем остыла.
Ты вымученно улыбнулась и кивнула головой, а я тайком показал сыну букву «V» из двух вытянутых вверх пальцев.
Мы всей семьей уселись за стол и принялись жевать резиновую подошву из теста с редкими вкраплениями обескровленной ветчины и мелкими стружками белесого сыра. Ты напряженно молчала, я мысленно готовился к предстоящему объяснению и тоже молчал. Зато Данька, гордый миссией миротворца, без остановки нес какую-то чушь про скандалы о сексуальных домогательствах в Штатах, и только когда Катёнок заинтересовалась, что такое «домогательства», ты строго попросила сына сменить тему.
Наконец-то пицца была доедена, и я выразительно посмотрел на Данилу – мне снова требовалось его содействие. Он тут же все понял, вскочил из-за стола и позвал сестру:
- Мелкая, пошли со мной, я скачал новую игрушку. Тебе точно понравится!
- Не пойду, я хочу с папой, - закапризничала инфанта.
- А там девочки такие же, как в твоем любимом «Сказочном патруле», - соблазнял Данила. - И ты можешь играть за любую, за какую захочешь. Знаешь, как круто! А папа… он же никуда не денется, да?
И вопрос, и умоляющий взгляд были адресованы не мне - тебе, но ты никак не отреагировала – сидела отрешенная, погруженная в себя. А на Катиной мордашке соблазн боролся с сомнением.
- Правда-правда, пап? Ты не уйдешь?
- Беги, Катёнок, - успокоил я дочку. - Я без тебя никуда не уйду. Обещаю.
Дочка с облегчением вздохнула и вприпрыжку поскакала за старшим братом, а Данила за твоей спиной вскинул руку со сжатым кулаком в молчаливом жесте поддержки.
Мы остались вдвоем и несколько секунд сидели молча, отчужденно, как два незнакомца, случайно оказавшиеся за одним столиком вокзального буфета. Наконец ты подняла глаза, в которых читался вопрос: «с чем пришел?», а плотно сжатые губы намекали, что именно я, не ты, должен каяться и умолять.
- Тань, я пришел попросить прощения, - неуверенно начал я. - Моя измена - это ужасная ошибка. Я… я сожалею, - а память ехидно подсказала детское продолжение «…и больше никогда так не буду».
Но ты ничего не ответила и, казалось, ждала от меня еще каких-то слов – более убедительных? Более покаянных? Как ты называла меня - предателем и подонком? Мысленно я посыпал голову пеплом, разорвал на себе рубище рубашки и выдавил из себя унизительное признание:
- Я поступил как подонок. Но я раскаиваюсь. Я понял, что не могу жить без вас: без тебя и детей, вы - самое ценное, что есть в моей жизни. Я порвал с Милой. Ты мне веришь?
