Мои пальцы запутываются в его волосах — тех самых волосах, которые я мечтала вырвать с корнем в наши худшие дни — и притягивают его ближе, ещё ближе, так близко, что между нами не остаётся даже воздуха. — Всегда. С самого начала. С того самого дня, когда ты вошёл в мою жизнь и перевернул её вверх дном.
Он останавливается — замирает надо мной, как статуя, и единственное, что движется — это его грудь, которая вздымается и опускается в бешеном ритме. Поднимает голову. Смотрит на меня, и его глаза горят, как два уголька в темноте, и в них столько эмоций — столько боли, радости, недоверия, надежды, страха — что я едва могу выдержать этот взгляд. Мне хочется отвернуться, спрятаться, но я не могу. Не имею права. Не после того, что я только что ощутила.
— С самого начала? — спрашивает он, и в его голосе столько изумления, столько сомнения, как будто я только что сказала ему, что Земля плоская или что Дед Мороз существует. Он не верит своим ушам, и я его понимаю. Мы так долго лгали друг другу, что правда звучит как фантастика.
— Да, — киваю я, и слёзы снова наворачиваются на мои глаза — горячие, предательские слёзы, которые я так устала сдерживать. Они катятся по вискам, и мне плевать, что я выгляжу как полный хаос. — Я просто не могла признаться. Не могла признаться даже себе. Знаешь, легче тебя ненавидеть, чем любить. Ненависть — это просто. Ненависть — это безопасно. Ненависть не разбивала мне сердце каждый раз, когда я смотрела на тебя. А любовь... любовь — это как прыжок с обрыва, не зная, есть ли внизу вода или там только камни.
Он закрывает глаза на секунду, как будто пытается справиться с эмоциями, которые грозят смести его. Когда открывает их снова, они влажные.
— Я думал, что сойду с ума, — говорит он хрипло. — Каждый день просыпался и думал: "Может, сегодня будет легче". А потом видел что-то, что напоминало о тебе — чашку кофе, песню по радио, чей-то смех — и понимал, что нет. Легче не будет. Ни при каких условиях легче не будет.
Он целует меня снова, и на этот раз в этом поцелуе есть что-то отчаянное, дикое, что-то, что говорит громче любых слов: "Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Даже если мир рухнет. Даже если мы снова начнём воевать. Даже если ты сама попросишь меня уйти". Его руки обхватывают моё лицо — большие, тёплые, немного шершавые от мозолей — как будто он боится, что я растаю, испарюсь, окажусь очередным жестоким миражом, если он меня не удержит.
Мы сливаемся воедино, и это не просто физическая близость — хотя Боже, как же я хотела этого, этого ощущения его тела, его веса, его тепла. Это нечто большее. Это исцеление — медленное, болезненное, необходимое исцеление всех тех ран, которые мы нанесли друг другу. Это мир после долгой, изнурительной, бессмысленной войны, в которой не было победителей, только жертвы. Это любовь, которая наконец-то пробилась сквозь все слои ненависти, боли и гордости, как росток через асфальт — упрямая, настойчивая, неистребимая.
Его джинсы и мои штаны слетают на пол, присоединяясь к другой нашей одежде — как ненужные оболочки, которые больше не могут нас удерживать, не могут защищать, не могут прятать нас друг от друга. Наши тела наконец-то находят друг друга, и это ощущение такое знакомое и такое новое одновременно — как вернуться в дом после долгого путешествия и обнаружить, что всё изменилось, но в то же время осталось прежним.
Его кожа горячая под моими пальцами — живая, реальная, покрытая мелкими шрамами и следами жизни, которую он прожил без меня. Моя — дрожит под его прикосновениями, как струна, натянутая до предела. Мы оба задыхаемся, наше дыхание смешивается в пространстве между нашими губами, наши сердца бьются в одном ритме — быстром, неровном, отчаянном ритме людей, которые слишком долго были мертвы и наконец-то ожили.
Его губы скользят по моей коже, оставляя след из поцелуев и обещаний — обещаний, которые не нуждаются в словах. "Я никуда не уйду". "Я буду здесь". "Мы справимся". "Больше никакой войны". Мои руки изучают его тело, запоминают каждый изгиб, каждый шрам, каждую царапину, которую оставила эта война — не физические, нет, эти шрамы глубже, они на душе, но я чувствую их под своими пальцами, как будто они материальны. Мы оба знаем, что это не просто близость. Не просто физическая разрядка после месяцев войны. Это нечто большее, нечто почти священное.
Это примирение — с ним, с собой, со всеми теми решениями, которые привели нас сюда. Это капитуляция — полная, безоговорочная капитуляция перед тем, что между нами, перед этой силой, которая сильнее нас обоих. Это наконец-то разрешение быть вместе, без масок, без доспехов, без войны, без ненависти, без всего того дерьма, которое мы использовали, чтобы защититься от боли любви.
В какой-то момент — я не знаю когда, время потеряло значение — он шепчет мне на ухо:
— Если это сон, не буди меня.
И я смеюсь сквозь слёзы, потому что думаю то же самое.
После нашей страсти мы лежим, обнявшись, как два обломка после кораблекрушения, которые наконец-то прибило к одному берегу. Его рука на моей талии — тяжёлая, собственническая, как будто даже во сне он не хочет меня отпускать. Моя голова на его груди, и я слушаю, как бьётся его сердце — теперь медленнее, спокойнее, но всё ещё сильно, всё ещё живо.
Простыни скомканы вокруг нас, как белый флаг, который мы наконец-то подняли. Наши тела влажные от пота, наше дыхание постепенно выравнивается, синхронизируется. Тишина в комнате идеальная — не пустая, мёртвая тишина, которая была раньше. Нет, это наполненная, живая тишина, в которой нет места для войны, для ненависти, для всего того, что разрывало нас на части.
Только мы. Только наше дыхание. Только наши сердца, которые наконец-то бьются в одном ритме, как два барабана, играющие одну мелодию. Только его рука на моей талии и мои пальцы на его груди. Только его запах — смесь пота, секса и того самого одеколона, который я теперь так люблю. Только этот момент, который я хочу заморозить и жить в нём вечно.
— Больше никакой войны, — говорит он, нарушая тишину, и его голос звучит сонно, удовлетворённо. Он целует мою макушку так нежно, что у меня перехватывает дыхание, так нежно, как будто я — самая драгоценная вещь в его жизни. Его голос тихий, но твёрдый, как клятва, которую дают перед алтарём.
— Обещаешь? — шепчу я, и в моём голосе слышится страх, который я не могу скрыть. — Потому что я не переживу ещё одну войну с тобой. Я едва пережила эту.
Его рука сжимается на моей талии.
— Обещаю. Не говорю, что у нас не будет ссор. Мы оба слишком упрямые для этого. Но больше никакой войны. Больше никаких месяцев молчания. Если ты злишься на меня — кричи. Если я веду себя как идиот — скажи. Но мы не уходим. Мы остаёмся и разбираемся. Договорились?
Я улыбаюсь сквозь слёзы счастья, которые наконец-то могут свободно течь, не стыдясь, не прячась. Мои пальцы рисуют круги на его груди — медленные, задумчивые круги, как будто пытаются запомнить этот момент во всех деталях: этот запах, это чувство, этот покой, которого я не знала так долго.
— Договорились, — отвечаю я. — Только мир.
— Только мир, — повторяет он, как заклинание.
Я шепчу это слово снова, позволяя ему проникнуть в меня, заполнить все пустоты: "Мир". И моё сердце наконец-то находит покой — не полный, не идеальный, потому что мы всё ещё мы, всё ещё два упрямых идиота с гигантским эго и склонностью к драматизму. Но это покой возможности. Покой надежды. Покой того, что, может быть, на этот раз мы не облажаемся.
Я знаю, что это только начало. Что впереди будет ещё много трудностей, много страхов — что мы снова поссоримся, что я снова увижу ту холодность в его глазах, что он снова отвернётся от меня. Будет много моментов, когда мы снова захотим надеть свои доспехи и начать воевать, потому что это привычно, потому что мы умеем воевать, а любить — всё ещё учимся.
Но сейчас, в эту минуту, в этой комнате, в этой кровати, мы наконец-то нашли друг друга. Не версии друг друга, которые мы придумали в своих головах. Не идеализированные образы. Не врагов, которыми мы притворялись. А настоящих, живых, несовершенных нас. И это всё, что имеет значение.
Его рука сжимается на моей талии, как будто он пытается удержать этот момент, запечатлеть его в вечности, положить в сейф своей памяти, чтобы доставать в трудные дни. Я прижимаюсь к нему ближе, вдыхаю его запах, слушаю, как бьётся его сердце — бум-бум, бум-бум — этот самый надёжный звук в мире.
И знаю — со всей уверенностью, на которую я способна — что мы наконец-то нашли то, что искали так долго, так отчаянно, через столько боли и ошибок. Мы наконец-то нашли друг друга. Настоящих. Без масок.
И мы наконец-то готовы сражаться не друг с другом, а друг за друга. За наш мир. За нашу любовь. За наше право быть вместе, несмотря на весь мир, несмотря на все наши ошибки, несмотря на то, что мы оба — катастрофа, ожидающая своего часа.
Но знаете что? Пусть будет катастрофа. Главное, что в ней мы вместе.
И в первый раз за очень долгое время я закрываю глаза и не боюсь завтрашнего дня.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Суббота. Я просыпаюсь не от будильника, не от шума за окном, а от тишины. От того, что кто-то дышит рядом. Медленно, ровно, как будто боится разбудить меня. Я открываю глаза — и вижу его. Макар спит. Его лицо, обычно напряжённое, сейчас расслаблено, почти детское. Брови не сдвинуты, губы не сжаты в привычную линию. Он просто спит. И это так необычно, что я замираю, боясь, что он проснётся и всё исчезнет.
Я осторожно приподнимаюсь на локте, разглядываю его. Шрам на брови — след от той драки в молодости, о которой он никогда не рассказывал. Тёмные волосы, слегка взъерошенные. Рука, лежащая на моей талии — левша, я всегда это замечала, но сейчас эта деталь кажется мне такой важной, такой нашей. Его пальцы слегка сжаты, будто он боится, что я ускользну, если он ослабит хватку.
В голове крутится тысяча мыслей. Как мы до такого дошли? Вчера, неделю назад, месяц — мы были врагами. Мы разрушали друг друга. Мы ненавидели. А сейчас — он здесь, в моей постели, в моей жизни, и это не сон.
Я аккуратно выбираюсь из-под одеяла, накидываю халат. Ноги подкашиваются — не от слабости, а от того, что всё это слишком реально. Иду на кухню, включаю чайник. Руки дрожат, когда я беру чашки. Господи, что я делаю? Вчера мы признались друг другу в любви, сегодня утром всё кажется таким хрупким, как будто один неверный шаг — и всё рухнет.
Чайник свистит. Я завариваю чай, добавляю лимон.
— Ты встала? — Его голос доносится из коридора, хриплый ото сна.
Я оборачиваюсь. Он уже стоит в дверях, на нём только джинсы, грудь обнажена. Я сглатываю. Ну вот, начинается.
— Да, — говорю я, пытаясь, чтобы голос не дрожал. — Чай завариваю.
Он подходит, обнимает меня сзади, прижимается губами к моей шее. Я замираю. Его губы горячие, дыхание — тоже.
— Доброе утро, — шепчет он.
Мой живот сжимается. Доброе утро. Как будто это обычное утро, как будто мы не враги, как будто между нами не лежит груда битого стекла.
— Доброе, — отвечаю я, поворачиваясь к нему.
Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тени того высокомерия, которое я привыкла видеть. Только усталость. И что-то ещё — нежность? Нет, не может быть. Макар Вересов не умеет быть нежным.
— Ты думаешь о чём-то, — говорит он. Не вопрос, констатация факта.
— Да, — признаюсь я. — О том, как мы до этого дошли.
Он улыбается. Не насмешливо, не язвительно — просто улыбается.
— Я тоже, — говорит он. — Вчера, когда ты открыла дверь... Я думал, ты не серьёзно.
— Я тоже думала, — смеюсь я. — Но всё серьёзно.
— К счастью.
Он берёт чашку, пьёт чай. Мы стоим рядом, плечом к плечу, и это так странно — после всех ссор, криков, ненависти — просто стоять и пить чай.
— Кира, — говорит он внезапно.
— Да?
— Я не знаю, как это делать.
Я смотрю на него, не понимая.
— Что делать?
— Быть счастливым, — отвечает он. — Я не умею. Я умею воевать. Умею ненавидеть. Умею разрушать. Но быть счастливым... — Он пожимает плечами. — Не знаю, как.
Мне хочется обнять его. Но я боюсь. Боюсь, что он отстранится, что это всё игра, что он снова станет тем Макаром, который меня разрушал.
— Мы научимся, — говорю я. — Вместе.
Он кивает. Потом вдруг хмурится.
— Ты думаешь, это будет легко?
— Нет, — честно отвечаю я. — Мы оба слишком упрямые. Будут ссоры. Будут моменты, когда захочется всё разбить. Но мы справимся.
— Почему ты так уверена?
— Потому что мы уже прошли через худшее, — говорю я. — Мы ненавидели друг друга. Мы пытались уничтожить друг друга. И что? Мы здесь. Мы выбрали это. Значит, мы сильнее своей ненависти.
Он смотрит на меня долго. Потом вдруг улыбается — настоящей, широкой улыбкой, которая преображает его лицо.
— Ты удивительная, — говорит он.
— Нет, — качаю я головой. — Просто честная.
— Это и есть удивительное.
Мы пьём чай молча, и этот чёртов фарфоровый сервиз звенит так громко, что я боюсь, он услышит, как дрожат мои руки. Как же это всё абсурдно. Мы сидим на моей кухне, пьём чай, как будто мы — обычная пара, как будто за окном не город, который стал свидетелем всех наших битв, всех наших войн, всех наших попыток уничтожить друг друга. Как будто мы не ранили друг друга тысячу раз, не бросали друг другу слова, как ножи, не пытались вырвать друг у друга сердце и раздавить его под каблуком. Как будто мы не превращали любовь в поле боя, а жизнь — в окопы.
Он поднимает чашку ко рту, и я вижу, как еле заметно дрожит его рука. Ну конечно. Он тоже нервничает. Он тоже боится, что этот хрупкий мир между нами — всего лишь иллюзия, что достаточно одного неверного слова, и мы снова начнём воевать. Мы оба знаем, что это возможно. Мы оба знаем, что достаточно одного взгляда, одной фразы, одного воспоминания о прошлом, и всё рухнет. Всё, что мы так отчаянно пытаемся построить на пепелище нашей войны, превратится в пыль.
— Странно, правда? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком громко в этой тишине, слишком резко, как будто я разбиваю хрупкое стекло, которое мы так старательно пытаемся не трогать.
Он медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах — всё та же тень сомнения, всё тот же страх, что я вот-вот скажу что-то, что разрушит этот шаткий мир. Мы оба знаем, что я могу разрушать.
— Что странно? — спрашивает он осторожно, как будто боится, что мой ответ станет тем самым неверным словом, которое всё разрушит.
— Сидеть здесь. — Я делаю жест рукой, обводя кухню, этот стол, эти чашки, этот чёртов чайник, который свистит, как паровоз, когда закипает. — Пить чай. Притворяться, что мы — нормальные люди. Что у нас всё нормально.
Он улыбается. Не своей обычной, холодной, саркастической улыбкой.
Он останавливается — замирает надо мной, как статуя, и единственное, что движется — это его грудь, которая вздымается и опускается в бешеном ритме. Поднимает голову. Смотрит на меня, и его глаза горят, как два уголька в темноте, и в них столько эмоций — столько боли, радости, недоверия, надежды, страха — что я едва могу выдержать этот взгляд. Мне хочется отвернуться, спрятаться, но я не могу. Не имею права. Не после того, что я только что ощутила.
— С самого начала? — спрашивает он, и в его голосе столько изумления, столько сомнения, как будто я только что сказала ему, что Земля плоская или что Дед Мороз существует. Он не верит своим ушам, и я его понимаю. Мы так долго лгали друг другу, что правда звучит как фантастика.
— Да, — киваю я, и слёзы снова наворачиваются на мои глаза — горячие, предательские слёзы, которые я так устала сдерживать. Они катятся по вискам, и мне плевать, что я выгляжу как полный хаос. — Я просто не могла признаться. Не могла признаться даже себе. Знаешь, легче тебя ненавидеть, чем любить. Ненависть — это просто. Ненависть — это безопасно. Ненависть не разбивала мне сердце каждый раз, когда я смотрела на тебя. А любовь... любовь — это как прыжок с обрыва, не зная, есть ли внизу вода или там только камни.
Он закрывает глаза на секунду, как будто пытается справиться с эмоциями, которые грозят смести его. Когда открывает их снова, они влажные.
— Я думал, что сойду с ума, — говорит он хрипло. — Каждый день просыпался и думал: "Может, сегодня будет легче". А потом видел что-то, что напоминало о тебе — чашку кофе, песню по радио, чей-то смех — и понимал, что нет. Легче не будет. Ни при каких условиях легче не будет.
Он целует меня снова, и на этот раз в этом поцелуе есть что-то отчаянное, дикое, что-то, что говорит громче любых слов: "Я никогда не отпущу тебя. Никогда. Даже если мир рухнет. Даже если мы снова начнём воевать. Даже если ты сама попросишь меня уйти". Его руки обхватывают моё лицо — большие, тёплые, немного шершавые от мозолей — как будто он боится, что я растаю, испарюсь, окажусь очередным жестоким миражом, если он меня не удержит.
Мы сливаемся воедино, и это не просто физическая близость — хотя Боже, как же я хотела этого, этого ощущения его тела, его веса, его тепла. Это нечто большее. Это исцеление — медленное, болезненное, необходимое исцеление всех тех ран, которые мы нанесли друг другу. Это мир после долгой, изнурительной, бессмысленной войны, в которой не было победителей, только жертвы. Это любовь, которая наконец-то пробилась сквозь все слои ненависти, боли и гордости, как росток через асфальт — упрямая, настойчивая, неистребимая.
Его джинсы и мои штаны слетают на пол, присоединяясь к другой нашей одежде — как ненужные оболочки, которые больше не могут нас удерживать, не могут защищать, не могут прятать нас друг от друга. Наши тела наконец-то находят друг друга, и это ощущение такое знакомое и такое новое одновременно — как вернуться в дом после долгого путешествия и обнаружить, что всё изменилось, но в то же время осталось прежним.
Его кожа горячая под моими пальцами — живая, реальная, покрытая мелкими шрамами и следами жизни, которую он прожил без меня. Моя — дрожит под его прикосновениями, как струна, натянутая до предела. Мы оба задыхаемся, наше дыхание смешивается в пространстве между нашими губами, наши сердца бьются в одном ритме — быстром, неровном, отчаянном ритме людей, которые слишком долго были мертвы и наконец-то ожили.
Его губы скользят по моей коже, оставляя след из поцелуев и обещаний — обещаний, которые не нуждаются в словах. "Я никуда не уйду". "Я буду здесь". "Мы справимся". "Больше никакой войны". Мои руки изучают его тело, запоминают каждый изгиб, каждый шрам, каждую царапину, которую оставила эта война — не физические, нет, эти шрамы глубже, они на душе, но я чувствую их под своими пальцами, как будто они материальны. Мы оба знаем, что это не просто близость. Не просто физическая разрядка после месяцев войны. Это нечто большее, нечто почти священное.
Это примирение — с ним, с собой, со всеми теми решениями, которые привели нас сюда. Это капитуляция — полная, безоговорочная капитуляция перед тем, что между нами, перед этой силой, которая сильнее нас обоих. Это наконец-то разрешение быть вместе, без масок, без доспехов, без войны, без ненависти, без всего того дерьма, которое мы использовали, чтобы защититься от боли любви.
В какой-то момент — я не знаю когда, время потеряло значение — он шепчет мне на ухо:
— Если это сон, не буди меня.
И я смеюсь сквозь слёзы, потому что думаю то же самое.
После нашей страсти мы лежим, обнявшись, как два обломка после кораблекрушения, которые наконец-то прибило к одному берегу. Его рука на моей талии — тяжёлая, собственническая, как будто даже во сне он не хочет меня отпускать. Моя голова на его груди, и я слушаю, как бьётся его сердце — теперь медленнее, спокойнее, но всё ещё сильно, всё ещё живо.
Простыни скомканы вокруг нас, как белый флаг, который мы наконец-то подняли. Наши тела влажные от пота, наше дыхание постепенно выравнивается, синхронизируется. Тишина в комнате идеальная — не пустая, мёртвая тишина, которая была раньше. Нет, это наполненная, живая тишина, в которой нет места для войны, для ненависти, для всего того, что разрывало нас на части.
Только мы. Только наше дыхание. Только наши сердца, которые наконец-то бьются в одном ритме, как два барабана, играющие одну мелодию. Только его рука на моей талии и мои пальцы на его груди. Только его запах — смесь пота, секса и того самого одеколона, который я теперь так люблю. Только этот момент, который я хочу заморозить и жить в нём вечно.
— Больше никакой войны, — говорит он, нарушая тишину, и его голос звучит сонно, удовлетворённо. Он целует мою макушку так нежно, что у меня перехватывает дыхание, так нежно, как будто я — самая драгоценная вещь в его жизни. Его голос тихий, но твёрдый, как клятва, которую дают перед алтарём.
— Обещаешь? — шепчу я, и в моём голосе слышится страх, который я не могу скрыть. — Потому что я не переживу ещё одну войну с тобой. Я едва пережила эту.
Его рука сжимается на моей талии.
— Обещаю. Не говорю, что у нас не будет ссор. Мы оба слишком упрямые для этого. Но больше никакой войны. Больше никаких месяцев молчания. Если ты злишься на меня — кричи. Если я веду себя как идиот — скажи. Но мы не уходим. Мы остаёмся и разбираемся. Договорились?
Я улыбаюсь сквозь слёзы счастья, которые наконец-то могут свободно течь, не стыдясь, не прячась. Мои пальцы рисуют круги на его груди — медленные, задумчивые круги, как будто пытаются запомнить этот момент во всех деталях: этот запах, это чувство, этот покой, которого я не знала так долго.
— Договорились, — отвечаю я. — Только мир.
— Только мир, — повторяет он, как заклинание.
Я шепчу это слово снова, позволяя ему проникнуть в меня, заполнить все пустоты: "Мир". И моё сердце наконец-то находит покой — не полный, не идеальный, потому что мы всё ещё мы, всё ещё два упрямых идиота с гигантским эго и склонностью к драматизму. Но это покой возможности. Покой надежды. Покой того, что, может быть, на этот раз мы не облажаемся.
Я знаю, что это только начало. Что впереди будет ещё много трудностей, много страхов — что мы снова поссоримся, что я снова увижу ту холодность в его глазах, что он снова отвернётся от меня. Будет много моментов, когда мы снова захотим надеть свои доспехи и начать воевать, потому что это привычно, потому что мы умеем воевать, а любить — всё ещё учимся.
Но сейчас, в эту минуту, в этой комнате, в этой кровати, мы наконец-то нашли друг друга. Не версии друг друга, которые мы придумали в своих головах. Не идеализированные образы. Не врагов, которыми мы притворялись. А настоящих, живых, несовершенных нас. И это всё, что имеет значение.
Его рука сжимается на моей талии, как будто он пытается удержать этот момент, запечатлеть его в вечности, положить в сейф своей памяти, чтобы доставать в трудные дни. Я прижимаюсь к нему ближе, вдыхаю его запах, слушаю, как бьётся его сердце — бум-бум, бум-бум — этот самый надёжный звук в мире.
И знаю — со всей уверенностью, на которую я способна — что мы наконец-то нашли то, что искали так долго, так отчаянно, через столько боли и ошибок. Мы наконец-то нашли друг друга. Настоящих. Без масок.
И мы наконец-то готовы сражаться не друг с другом, а друг за друга. За наш мир. За нашу любовь. За наше право быть вместе, несмотря на весь мир, несмотря на все наши ошибки, несмотря на то, что мы оба — катастрофа, ожидающая своего часа.
Но знаете что? Пусть будет катастрофа. Главное, что в ней мы вместе.
И в первый раз за очень долгое время я закрываю глаза и не боюсь завтрашнего дня.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Суббота. Я просыпаюсь не от будильника, не от шума за окном, а от тишины. От того, что кто-то дышит рядом. Медленно, ровно, как будто боится разбудить меня. Я открываю глаза — и вижу его. Макар спит. Его лицо, обычно напряжённое, сейчас расслаблено, почти детское. Брови не сдвинуты, губы не сжаты в привычную линию. Он просто спит. И это так необычно, что я замираю, боясь, что он проснётся и всё исчезнет.
Я осторожно приподнимаюсь на локте, разглядываю его. Шрам на брови — след от той драки в молодости, о которой он никогда не рассказывал. Тёмные волосы, слегка взъерошенные. Рука, лежащая на моей талии — левша, я всегда это замечала, но сейчас эта деталь кажется мне такой важной, такой нашей. Его пальцы слегка сжаты, будто он боится, что я ускользну, если он ослабит хватку.
В голове крутится тысяча мыслей. Как мы до такого дошли? Вчера, неделю назад, месяц — мы были врагами. Мы разрушали друг друга. Мы ненавидели. А сейчас — он здесь, в моей постели, в моей жизни, и это не сон.
Я аккуратно выбираюсь из-под одеяла, накидываю халат. Ноги подкашиваются — не от слабости, а от того, что всё это слишком реально. Иду на кухню, включаю чайник. Руки дрожат, когда я беру чашки. Господи, что я делаю? Вчера мы признались друг другу в любви, сегодня утром всё кажется таким хрупким, как будто один неверный шаг — и всё рухнет.
Чайник свистит. Я завариваю чай, добавляю лимон.
— Ты встала? — Его голос доносится из коридора, хриплый ото сна.
Я оборачиваюсь. Он уже стоит в дверях, на нём только джинсы, грудь обнажена. Я сглатываю. Ну вот, начинается.
— Да, — говорю я, пытаясь, чтобы голос не дрожал. — Чай завариваю.
Он подходит, обнимает меня сзади, прижимается губами к моей шее. Я замираю. Его губы горячие, дыхание — тоже.
— Доброе утро, — шепчет он.
Мой живот сжимается. Доброе утро. Как будто это обычное утро, как будто мы не враги, как будто между нами не лежит груда битого стекла.
— Доброе, — отвечаю я, поворачиваясь к нему.
Он смотрит на меня, и в его глазах нет ни тени того высокомерия, которое я привыкла видеть. Только усталость. И что-то ещё — нежность? Нет, не может быть. Макар Вересов не умеет быть нежным.
— Ты думаешь о чём-то, — говорит он. Не вопрос, констатация факта.
— Да, — признаюсь я. — О том, как мы до этого дошли.
Он улыбается. Не насмешливо, не язвительно — просто улыбается.
— Я тоже, — говорит он. — Вчера, когда ты открыла дверь... Я думал, ты не серьёзно.
— Я тоже думала, — смеюсь я. — Но всё серьёзно.
— К счастью.
Он берёт чашку, пьёт чай. Мы стоим рядом, плечом к плечу, и это так странно — после всех ссор, криков, ненависти — просто стоять и пить чай.
— Кира, — говорит он внезапно.
— Да?
— Я не знаю, как это делать.
Я смотрю на него, не понимая.
— Что делать?
— Быть счастливым, — отвечает он. — Я не умею. Я умею воевать. Умею ненавидеть. Умею разрушать. Но быть счастливым... — Он пожимает плечами. — Не знаю, как.
Мне хочется обнять его. Но я боюсь. Боюсь, что он отстранится, что это всё игра, что он снова станет тем Макаром, который меня разрушал.
— Мы научимся, — говорю я. — Вместе.
Он кивает. Потом вдруг хмурится.
— Ты думаешь, это будет легко?
— Нет, — честно отвечаю я. — Мы оба слишком упрямые. Будут ссоры. Будут моменты, когда захочется всё разбить. Но мы справимся.
— Почему ты так уверена?
— Потому что мы уже прошли через худшее, — говорю я. — Мы ненавидели друг друга. Мы пытались уничтожить друг друга. И что? Мы здесь. Мы выбрали это. Значит, мы сильнее своей ненависти.
Он смотрит на меня долго. Потом вдруг улыбается — настоящей, широкой улыбкой, которая преображает его лицо.
— Ты удивительная, — говорит он.
— Нет, — качаю я головой. — Просто честная.
— Это и есть удивительное.
Мы пьём чай молча, и этот чёртов фарфоровый сервиз звенит так громко, что я боюсь, он услышит, как дрожат мои руки. Как же это всё абсурдно. Мы сидим на моей кухне, пьём чай, как будто мы — обычная пара, как будто за окном не город, который стал свидетелем всех наших битв, всех наших войн, всех наших попыток уничтожить друг друга. Как будто мы не ранили друг друга тысячу раз, не бросали друг другу слова, как ножи, не пытались вырвать друг у друга сердце и раздавить его под каблуком. Как будто мы не превращали любовь в поле боя, а жизнь — в окопы.
Он поднимает чашку ко рту, и я вижу, как еле заметно дрожит его рука. Ну конечно. Он тоже нервничает. Он тоже боится, что этот хрупкий мир между нами — всего лишь иллюзия, что достаточно одного неверного слова, и мы снова начнём воевать. Мы оба знаем, что это возможно. Мы оба знаем, что достаточно одного взгляда, одной фразы, одного воспоминания о прошлом, и всё рухнет. Всё, что мы так отчаянно пытаемся построить на пепелище нашей войны, превратится в пыль.
— Странно, правда? — спрашиваю я, и мой голос звучит слишком громко в этой тишине, слишком резко, как будто я разбиваю хрупкое стекло, которое мы так старательно пытаемся не трогать.
Он медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах — всё та же тень сомнения, всё тот же страх, что я вот-вот скажу что-то, что разрушит этот шаткий мир. Мы оба знаем, что я могу разрушать.
— Что странно? — спрашивает он осторожно, как будто боится, что мой ответ станет тем самым неверным словом, которое всё разрушит.
— Сидеть здесь. — Я делаю жест рукой, обводя кухню, этот стол, эти чашки, этот чёртов чайник, который свистит, как паровоз, когда закипает. — Пить чай. Притворяться, что мы — нормальные люди. Что у нас всё нормально.
Он улыбается. Не своей обычной, холодной, саркастической улыбкой.
