Ни от него.
И это хуже всего. Это молчание. Как будто сам воздух затаил дыхание, чтобы лучше слышать, как трещит лёд под ногами этого самодовольного ублюдка. Как затишье перед бурей. Как пауза в монологе палача, когда он уже замахивается, но ещё не наносит удар — просто наслаждается предвкушением твоего крика. Как вдох перед криком.
Я допиваю вино, наливаю ещё. Смотрю, как небо темнеет, как огни города становятся ярче, как дождь усиливается.
И жду.
Я не знаю чего. Но я жду.
В одиннадцать вечера раздаётся звонок в дверь.
Резкий. Настойчивый. Один длинный сигнал, потом ещё один.
Я вздрагиваю, расплёскивая вино. Сердце подскакивает к горлу. Смотрю на домофон — камера показывает силуэт мужчины в холле.
Высокий. Широкоплечий. В тёмном.
Нет.
Я подхожу к глазку. Смотрю.
Макар Вересов стоит на пороге моей квартиры.
Господи.
Он пришёл.
Я отступаю на шаг, прислоняюсь спиной к двери. Дышать становится тяжелее. Руки холодеют. В ушах шумит кровь.
Звонок снова. Длинный, требовательный.
— Открывай, Ростовцева, — голос глухой, опасный, доносится сквозь дверь. — Я знаю, что ты там.
Я сжимаю кулаки. Пытаюсь взять себя в руки. Считаю до трёх. Открываю дверь.
Мы стоим друг напротив друга.
Он в костюме, но галстук расслаблен, первая пуговица рубашки расстёгнута. Волосы слегка растрёпаны — он проводил по ним рукой. Много раз. В его тёмных глазах — холодная ярость. Контролируемая, но едва заметная.
Я смотрю на него и чувствую, как по спине пробегает дрожь. Не страха. Чего-то другого.
— Что тебе нужно? — мой голос звучит ровнее, чем я думала.
Он входит. Просто входит, даже не спрашивая разрешения. Я инстинктивно отступаю, пропуская его. Он проходит в гостиную, оглядывается — быстрый, оценивающий взгляд. Останавливается у окна, спиной ко мне.
Молчание тянется. Тяжёлое, давящее на виски.
— Ты довольна? — спрашивает он, наконец, не оборачиваясь.
— О чём ты?
Он разворачивается. Медленно. На его лице — ничего. Абсолютно ничего. Маска. Но глаза... Господи, его глаза.
— О том, что сорвала мою сделку. О том, что слила компромат. О том, что решила поиграть в войну.
— Я не играю, — отвечаю я. — Ты сам начал.
— Я? — усмехается он. — Это ты пришла ко мне за контрактом. Это ты решила, что достойна работать с моими клиентами.
— Я была достойна!
— Ты была наивна, — он делает шаг ко мне. — Ты думала, что можешь войти в мой мир и играть по своим правилам. Но здесь мои правила, Ростовцева.
— Твои правила — это разрушать чужие жизни?
— Мои правила — это выживать, — ещё шаг. — И убивать тех, кто встаёт у меня на пути.
— Тогда добро пожаловать в клуб, — я поднимаю подбородок. — Потому что теперь я тоже играю по этим правилам.
Он останавливается в метре от меня. Смотрит так, что хочется отвести взгляд. Но я не отвожу. Держу. Упрямо, зло, отчаянно.
— Ты не знаешь, во что ввязалась, — говорит он тихо.
— Знаю. Ты уничтожил соглашение с моим инвестором. Я уничтожила твою сделку. Мы квиты.
— Квиты? — смеётся он. — Господи, какая же ты наивная дура.
Я чувствую, как внутри меня что-то взрывается.
— Выметайся, — шиплю я. — Выметайся из моего дома, пока я не вызвала охрану.
— Вызывай, — пожимает он плечами. — Думаешь, мне есть, что терять после сегодняшнего дня?
— Это ты потерял контракт, не я.
— Ты думаешь, это всё? — он делает ещё шаг, и я инстинктивно отступаю к двери. — Ты думаешь, я просто приму удар и отступлю?
— Я думаю, ты, наконец, поймёшь, что я не размазня, которую можно раздавить.
— Да, я понял, — теперь он почти шепчет. — Я понял это в первый день, когда ты ворвалась в мой офис и швырнула в меня папку. Я понял, что ты — проблема.
— Рада, что мы пришли к взаимопониманию.
— Но есть разница, — его взгляд становится ещё темнее. — Между проблемой, которую можно решить... и проблемой, которую нужно уничтожить.
Холодок пробегает у меня по позвоночнику.
— Ты пришёл меня запугивать?
— Нет, — качает он головой. — Я пришёл предупредить.
— О чём?
Он подходит вплотную. Настолько близко, что я чувствую запах его одеколона — терпкий, дорогой, смешанный с яростью и ещё с чем-то опасным, электризующим.
— О том, что война только началась, — шепчет он. — И то, что ты мне сделала сегодня... Это семечки по сравнению с тем, что я сделаю тебе завтра.
Я пытаюсь сделать шаг назад, но упираюсь спиной в дверь. Он ставит руку на дверь рядом с моей головой. Мы замираем так на несколько секунд.
Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — шрам на брови, напряжённую линию челюсти, тёмные ресницы. Вижу, как пульсирует вена на его шее.
— Убери руку, — говорю я, и мой голос дрожит.
— Или что?
— Или я закричу.
— Кричи, — усмехается он. — Думаешь, кто-то прибежит?
— Думаю, ты не настолько идиот, чтобы делать то, о чём потом пожалеешь.
Что-то мелькает в его глазах. Что-то тёмное и опасное.
— Ты думаешь, я пожалею? — он наклоняется ещё ближе. — Я много о чём жалею, Ростовцева. Но о том, что касается тебя... Я пожалею только об одном.
— О чём? — шепчу я.
— О том, что не раздавил тебя в первый же день.
Тишина. Между нами — сантиметры. Достаточно близко, чтобы я могла вонзить свои ногти в его идеально выбритую физиономию и посмотреть, как быстро его безупречный костюм пропитается кровью.
Я чувствую его дыхание на своём лице — наверное, это единственное, что у него настоящее, а не купленное за деньги, как его совесть. Чувствую тепло его тела. Как же это нелепо — чувствовать пыл того, кто готов сжечь тебя заживо. Чувствую, как моё сердце колотится так громко, что он наверняка слышит. Надеюсь, этот звук заглушает его пульс — если он, конечно, у него есть.
— Почему ты пришёл? — спрашиваю я. — Почему пришёл сюда вместо того, чтобы просто ударить по мне через бизнес?
Он молчит. Смотрит на меня так, будто пытается прочитать что-то написанное мелким шрифтом. Что-то важное. Что-то, что он сам не понимает.
— Потому что ты должна знать, — говорит он, наконец. — Ты должна знать, с кем связалась. Ты должна видеть это в моих глазах.
— Что именно?
— То, что я уничтожу тебя, — его голос становится ещё тише. — Медленно. Методично. Так, что ты будешь молить о пощаде.
Я смотрю ему в глаза. В эти тёмные, почти чёрные омуты, где плавает ярость и что-то ещё. Что-то, чего я не могу назвать.
— Попробуй, — шепчу я. — Посмотрим, кто из нас первым сломается.
Его челюсть напрягается. Рука на двери сжимается в кулак. Я вижу, как он борется с собой. С чем-то внутри. С желанием... чего? Ударить меня? Задушить?
Или что-то совсем другое?
— Ты совершила ошибку, — говорит он, отстраняясь. — Когда пошла к Денису Крылову.
Моё сердце проваливается.
Он знает.
— Откуда...
— Я знаю всё, — обрывает он. — Ты думала, что встретилась с ним тайно? Что никто не заметит? Кира, я построил свою империю на том, что знаю о людях больше, чем они сами.
Я сглатываю. Рот пересох.
— И что теперь?
— Теперь ты в долгу передо мной.
— Я ничего тебе не должна!
— Должна, — он подходит снова, но на этот раз не так близко. Держит дистанцию. Опасную, напряжённую дистанцию. — Ты влезла в мою жизнь. Ты копалась в моём прошлом. Ты использовала против меня человека, которого я уничтожил. Теперь ты мне должна.
— Что ты хочешь?
Он смотрит на меня долго. Слишком долго. И в его взгляде что-то меняется. Что-то тёмное, хищное проскальзывает там.
— Пока не знаю, — говорит он медленно. — Но когда пойму... Ты узнаешь первой.
Он протягивает руку, чтобы открыть дверь. Я отхожу в сторону и прижимаюсь спиной к стене, не в силах пошевелиться.
У двери он останавливается. Поворачивается ко мне.
— И ещё, Ростовцева, — его голос становится совсем тихим. Смертельно тихим. — Денис Крылов завтра лишится работы. Той маленькой, жалкой работы, которая у него есть в Сибири. И он будет знать, что это из-за тебя. Из-за того, что ты втянула его в свою войну.
Меня прошибает холодом.
— Ты не посмеешь...
— Уже посмел, — усмехается он. — Звонок сделан. К утру его уволят. А знаешь что самое лучшее? Он будет винить не меня. Он будет винить тебя.
— Ты мразь, — шепчу я.
— Возможно, — пожимает он плечами. — Но это ты меня такого создала. Ты хотела войны? Получи. Только не плачь потом, когда твои союзники начнут падать один за другим.
Он выходит. Я хватаю дверь, пытаюсь захлопнуть. Но он быстрее — упирается рукой, не даёт.
Мы замираем так. Я толкаю дверь изо всех сил, он держит легко, почти небрежно. Между нами — узкая щель. Его взгляд обжигает через неё.
— Отпусти, — шиплю я.
— Ты начала войну, Ростовцева, — шепчет он. — Теперь не плачь, когда получишь ответ.
Он убирает руку.
Дверь с грохотом захлопывается.
Я стою, прислонившись к ней спиной, тяжело дыша. Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки, чтобы остановить дрожь.
Что я наделала?
Что я, чёрт возьми, наделала?
Я разрушила его сделку. Я думала, что это месть. Я думала, что это справедливость. Но он... он прав. Это только начало.
Я скольжу по двери вниз и сажусь на пол, обхватив колени руками. Сердце колотится так бешено, что больно. В висках пульсирует кровь. Во рту — металлический привкус страха.
Нет. Не страха.
Чего-то другого.
Я прокручиваю в голове эту сцену. Снова и снова, как заезженную плёнку. Его лицо было так близко — настолько близко, что я видела каждую его ресницу, каждую морщинку у его глаз, каждую тень на этом проклятом идеальном лице. Его голос — тихий, смертельный, как шёпот перед выстрелом. Его запах — терпкий с нотками кедра и что-то ещё, что-то мужское, первобытное и опасное, что въелось мне в ноздри и не собирается выветриваться.
Как он смотрел на меня. Боже, как он смотрел.
Этими тёмными, почти чёрными глазами, в которых плавала ярость, перемешанная с чем-то ещё. С чем-то, что я боюсь назвать вслух, потому что тогда придётся признать, что это не просто ненависть.
Как я чувствовала его близость — электризующую, обжигающую, будто между нами проскакивали электрические разряды. Каждый вдох был пропитан его присутствием. Каждый удар сердца отдавался эхом там, где не должен был отдаваться.
И почему, почему, вместо страха я блин чувствую этот странный... трепет?
Эту дрожь в животе, которая не имеет ничего общего с ужасом. Это не тот холод, который пробирает до костей, когда боишься. Это что-то другое. Что-то тёплое, пульсирующее, живое. Что-то абсолютно неуместное и неправильное в этой ситуации.
Это неправильно.
Это больно.
Это опасно, как ходить по краю пропасти с завязанными глазами.
Но оно есть. Оно уже живёт внутри меня, пульсирует в висках, разливается по венам горячей волной.
Я сижу на полу, прислонившись спиной к двери, и пытаюсь унять дрожь. Руки трясутся так сильно, что я сжимаю их в кулаки до боли, до белых костяшек, до следов ногтей на ладонях. Пытаюсь выровнять дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох, как учат в этих дурацких видео про медитацию. Пытаюсь понять, что только что произошло.
Пытаюсь осознать, что я только что смотрела в глаза своему врагу с расстояния в несколько сантиметров и чувствовала не страх, а это.
Но единственное, что я понимаю...
Война только началась.
И самое страшное — я не знаю, кто победит. Но как же смешно звучит слово "правда" в мире, где этот ублюдок диктует правила, а справедливость продаётся на аукционе за самую высокую ставку.
Я не знаю, на чьей стороне высшие силы — если они вообще существуют, а не сидят где-то в баре, попивая виски с Макаром и смеясь над моими тщетными попытками. Я не знаю, чья броня крепче — моя, скованная из осколков разбитых надежд, или его, купленная за деньги и связи.
Чьё сердце холоднее — моё, которое он заморозил своим презрением, или его, которое, судя по всему, никогда и не билось. Чья ненависть сильнее — моя, горячая и живая, или его ледяная, расчётливая злоба, которая, как и всё в нём, вероятно, застрахована и вложена в офшоры.
Но я знаю одно: отступать уже поздно.
Слишком поздно. Мосты сожжены. Все границы пересечены. Удары нанесены. Теперь остаётся только идти до конца — или до собственного уничтожения. Третьего не дано.
Я встаю. Медленно. Ноги ватные, колени подгибаются, и я опираюсь на стену, чтобы не упасть. Иду в гостиную, каждый шаг как через силу. Наливаю себе ещё вина — бокал полный до краёв, дрожащей рукой, часть проливается на столешницу. Залпом выпиваю, не чувствуя вкуса, только жжение в горле и тяжесть в желудке.
Иду к окну, смотрю на город.
Огни мерцают внизу, как падшие звёзды. Дождь стекает по стеклу — медленные дорожки, похожие на слёзы. Где-то там внизу он садится в свой чёртов мерседес. Чёрный, дорогой, безупречный — как и всё в его жизни. Где-то там он едет домой в свой пентхаус на двадцать пятом этаже. Смотрит на тот же город с высоты птичьего полёта. И думает о том, как меня уничтожить.
Методично. Медленно. Больно.
А я стою здесь, на двенадцатом этаже, в своей трёхкомнатной квартире с панорамными окнами. И думаю о том же самом.
О том, как разнести его жизнь в пыль. О том, как стереть эту самодовольную усмешку с его лица. О том, как заставить его почувствовать то, что чувствую я — эту ярость, это унижение, эту боль.
И почему-то не могу выкинуть из головы его глаза. Этот взгляд — тёмный, хищный, опасный, как у волка, загнавшего добычу в угол. Голодный. Но голод не к крови. К чему-то другому.
И его слова: «Ты должна знать, с кем связалась».
Я знаю, Вересов.
Я точно знаю.
Ты — мой враг. Мой главный, основной, единственный враг в этом мире.
Ты — мой кошмар. Тот, кто приходит в мысли среди бела дня и не даёт уснуть по ночам.
Ты — моя западня. Капкан, в который я попала, сама того не зная. И чем больше я дёргаюсь, тем сильнее он сжимается.
И я не могу выбраться.
Не хочу выбираться.
Господи, да что со мной не так?
Телефон вибрирует на диване — короткая злая трель. Сообщение от неизвестного номера светится на экране.
«Это только начало. Спи спокойно. Если сможешь».
Я смотрю на эти слова. Читаю раз. Второй. Третий. Как будто смогу высосать из них больше смысла, если буду пялиться достаточно долго.
Ублюдок.
Самодовольный, высокомерный, чёртов ублюдок.
Думает, что запугал меня? Думает, что я сейчас буду дрожать под одеялом и прятаться от каждого шороха?
Ну да. Конечно. Именно это я и буду делать. Браво, Вересов. Ты меня раскусил.
Я швыряю телефон обратно на диван. Он отскакивает, падает на пол с глухим стуком. Мне плевать. Пусть хоть разобьётся. Одним телефоном больше, одним меньше — какая разница?
Иду в ванную, включаю душ. Воду погорячее. Нет, ещё горячее. Настолько горячую, что кожа краснеет, когда я подставляю руку под струю. Стою под ней, закрыв глаза, и пытаюсь смыть с себя это ощущение.
Его близость, которая всё ещё давит на грудь, как чужие руки.
Его запах, который въелся в кожу, в волосы, в лёгкие.
Его проклятый взгляд, который выжег дыру в моей душе и теперь смотрит оттуда, насмехается и обвиняет.
Но оно не смывается.
Горячая вода льётся и льётся, пар заполняет ванную, зеркало запотевает, а это ощущение остаётся. Оно впечаталось. Прожгло кожу, как клеймо раскалённым железом. Неизгладимое. Постоянное. Моё.
Я стою под душем, пока вода не начинает доставать. Пока пальцы не сморщиваются, как у утопленника. Пока не понимаю, что могу простоять здесь до утра, и это ничего не изменит.
И это хуже всего. Это молчание. Как будто сам воздух затаил дыхание, чтобы лучше слышать, как трещит лёд под ногами этого самодовольного ублюдка. Как затишье перед бурей. Как пауза в монологе палача, когда он уже замахивается, но ещё не наносит удар — просто наслаждается предвкушением твоего крика. Как вдох перед криком.
Я допиваю вино, наливаю ещё. Смотрю, как небо темнеет, как огни города становятся ярче, как дождь усиливается.
И жду.
Я не знаю чего. Но я жду.
В одиннадцать вечера раздаётся звонок в дверь.
Резкий. Настойчивый. Один длинный сигнал, потом ещё один.
Я вздрагиваю, расплёскивая вино. Сердце подскакивает к горлу. Смотрю на домофон — камера показывает силуэт мужчины в холле.
Высокий. Широкоплечий. В тёмном.
Нет.
Я подхожу к глазку. Смотрю.
Макар Вересов стоит на пороге моей квартиры.
Господи.
Он пришёл.
Я отступаю на шаг, прислоняюсь спиной к двери. Дышать становится тяжелее. Руки холодеют. В ушах шумит кровь.
Звонок снова. Длинный, требовательный.
— Открывай, Ростовцева, — голос глухой, опасный, доносится сквозь дверь. — Я знаю, что ты там.
Я сжимаю кулаки. Пытаюсь взять себя в руки. Считаю до трёх. Открываю дверь.
Мы стоим друг напротив друга.
Он в костюме, но галстук расслаблен, первая пуговица рубашки расстёгнута. Волосы слегка растрёпаны — он проводил по ним рукой. Много раз. В его тёмных глазах — холодная ярость. Контролируемая, но едва заметная.
Я смотрю на него и чувствую, как по спине пробегает дрожь. Не страха. Чего-то другого.
— Что тебе нужно? — мой голос звучит ровнее, чем я думала.
Он входит. Просто входит, даже не спрашивая разрешения. Я инстинктивно отступаю, пропуская его. Он проходит в гостиную, оглядывается — быстрый, оценивающий взгляд. Останавливается у окна, спиной ко мне.
Молчание тянется. Тяжёлое, давящее на виски.
— Ты довольна? — спрашивает он, наконец, не оборачиваясь.
— О чём ты?
Он разворачивается. Медленно. На его лице — ничего. Абсолютно ничего. Маска. Но глаза... Господи, его глаза.
— О том, что сорвала мою сделку. О том, что слила компромат. О том, что решила поиграть в войну.
— Я не играю, — отвечаю я. — Ты сам начал.
— Я? — усмехается он. — Это ты пришла ко мне за контрактом. Это ты решила, что достойна работать с моими клиентами.
— Я была достойна!
— Ты была наивна, — он делает шаг ко мне. — Ты думала, что можешь войти в мой мир и играть по своим правилам. Но здесь мои правила, Ростовцева.
— Твои правила — это разрушать чужие жизни?
— Мои правила — это выживать, — ещё шаг. — И убивать тех, кто встаёт у меня на пути.
— Тогда добро пожаловать в клуб, — я поднимаю подбородок. — Потому что теперь я тоже играю по этим правилам.
Он останавливается в метре от меня. Смотрит так, что хочется отвести взгляд. Но я не отвожу. Держу. Упрямо, зло, отчаянно.
— Ты не знаешь, во что ввязалась, — говорит он тихо.
— Знаю. Ты уничтожил соглашение с моим инвестором. Я уничтожила твою сделку. Мы квиты.
— Квиты? — смеётся он. — Господи, какая же ты наивная дура.
Я чувствую, как внутри меня что-то взрывается.
— Выметайся, — шиплю я. — Выметайся из моего дома, пока я не вызвала охрану.
— Вызывай, — пожимает он плечами. — Думаешь, мне есть, что терять после сегодняшнего дня?
— Это ты потерял контракт, не я.
— Ты думаешь, это всё? — он делает ещё шаг, и я инстинктивно отступаю к двери. — Ты думаешь, я просто приму удар и отступлю?
— Я думаю, ты, наконец, поймёшь, что я не размазня, которую можно раздавить.
— Да, я понял, — теперь он почти шепчет. — Я понял это в первый день, когда ты ворвалась в мой офис и швырнула в меня папку. Я понял, что ты — проблема.
— Рада, что мы пришли к взаимопониманию.
— Но есть разница, — его взгляд становится ещё темнее. — Между проблемой, которую можно решить... и проблемой, которую нужно уничтожить.
Холодок пробегает у меня по позвоночнику.
— Ты пришёл меня запугивать?
— Нет, — качает он головой. — Я пришёл предупредить.
— О чём?
Он подходит вплотную. Настолько близко, что я чувствую запах его одеколона — терпкий, дорогой, смешанный с яростью и ещё с чем-то опасным, электризующим.
— О том, что война только началась, — шепчет он. — И то, что ты мне сделала сегодня... Это семечки по сравнению с тем, что я сделаю тебе завтра.
Я пытаюсь сделать шаг назад, но упираюсь спиной в дверь. Он ставит руку на дверь рядом с моей головой. Мы замираем так на несколько секунд.
Его лицо так близко, что я вижу каждую деталь — шрам на брови, напряжённую линию челюсти, тёмные ресницы. Вижу, как пульсирует вена на его шее.
— Убери руку, — говорю я, и мой голос дрожит.
— Или что?
— Или я закричу.
— Кричи, — усмехается он. — Думаешь, кто-то прибежит?
— Думаю, ты не настолько идиот, чтобы делать то, о чём потом пожалеешь.
Что-то мелькает в его глазах. Что-то тёмное и опасное.
— Ты думаешь, я пожалею? — он наклоняется ещё ближе. — Я много о чём жалею, Ростовцева. Но о том, что касается тебя... Я пожалею только об одном.
— О чём? — шепчу я.
— О том, что не раздавил тебя в первый же день.
Тишина. Между нами — сантиметры. Достаточно близко, чтобы я могла вонзить свои ногти в его идеально выбритую физиономию и посмотреть, как быстро его безупречный костюм пропитается кровью.
Я чувствую его дыхание на своём лице — наверное, это единственное, что у него настоящее, а не купленное за деньги, как его совесть. Чувствую тепло его тела. Как же это нелепо — чувствовать пыл того, кто готов сжечь тебя заживо. Чувствую, как моё сердце колотится так громко, что он наверняка слышит. Надеюсь, этот звук заглушает его пульс — если он, конечно, у него есть.
— Почему ты пришёл? — спрашиваю я. — Почему пришёл сюда вместо того, чтобы просто ударить по мне через бизнес?
Он молчит. Смотрит на меня так, будто пытается прочитать что-то написанное мелким шрифтом. Что-то важное. Что-то, что он сам не понимает.
— Потому что ты должна знать, — говорит он, наконец. — Ты должна знать, с кем связалась. Ты должна видеть это в моих глазах.
— Что именно?
— То, что я уничтожу тебя, — его голос становится ещё тише. — Медленно. Методично. Так, что ты будешь молить о пощаде.
Я смотрю ему в глаза. В эти тёмные, почти чёрные омуты, где плавает ярость и что-то ещё. Что-то, чего я не могу назвать.
— Попробуй, — шепчу я. — Посмотрим, кто из нас первым сломается.
Его челюсть напрягается. Рука на двери сжимается в кулак. Я вижу, как он борется с собой. С чем-то внутри. С желанием... чего? Ударить меня? Задушить?
Или что-то совсем другое?
— Ты совершила ошибку, — говорит он, отстраняясь. — Когда пошла к Денису Крылову.
Моё сердце проваливается.
Он знает.
— Откуда...
— Я знаю всё, — обрывает он. — Ты думала, что встретилась с ним тайно? Что никто не заметит? Кира, я построил свою империю на том, что знаю о людях больше, чем они сами.
Я сглатываю. Рот пересох.
— И что теперь?
— Теперь ты в долгу передо мной.
— Я ничего тебе не должна!
— Должна, — он подходит снова, но на этот раз не так близко. Держит дистанцию. Опасную, напряжённую дистанцию. — Ты влезла в мою жизнь. Ты копалась в моём прошлом. Ты использовала против меня человека, которого я уничтожил. Теперь ты мне должна.
— Что ты хочешь?
Он смотрит на меня долго. Слишком долго. И в его взгляде что-то меняется. Что-то тёмное, хищное проскальзывает там.
— Пока не знаю, — говорит он медленно. — Но когда пойму... Ты узнаешь первой.
Он протягивает руку, чтобы открыть дверь. Я отхожу в сторону и прижимаюсь спиной к стене, не в силах пошевелиться.
У двери он останавливается. Поворачивается ко мне.
— И ещё, Ростовцева, — его голос становится совсем тихим. Смертельно тихим. — Денис Крылов завтра лишится работы. Той маленькой, жалкой работы, которая у него есть в Сибири. И он будет знать, что это из-за тебя. Из-за того, что ты втянула его в свою войну.
Меня прошибает холодом.
— Ты не посмеешь...
— Уже посмел, — усмехается он. — Звонок сделан. К утру его уволят. А знаешь что самое лучшее? Он будет винить не меня. Он будет винить тебя.
— Ты мразь, — шепчу я.
— Возможно, — пожимает он плечами. — Но это ты меня такого создала. Ты хотела войны? Получи. Только не плачь потом, когда твои союзники начнут падать один за другим.
Он выходит. Я хватаю дверь, пытаюсь захлопнуть. Но он быстрее — упирается рукой, не даёт.
Мы замираем так. Я толкаю дверь изо всех сил, он держит легко, почти небрежно. Между нами — узкая щель. Его взгляд обжигает через неё.
— Отпусти, — шиплю я.
— Ты начала войну, Ростовцева, — шепчет он. — Теперь не плачь, когда получишь ответ.
Он убирает руку.
Дверь с грохотом захлопывается.
Я стою, прислонившись к ней спиной, тяжело дыша. Руки дрожат так сильно, что я сжимаю их в кулаки, чтобы остановить дрожь.
Что я наделала?
Что я, чёрт возьми, наделала?
Я разрушила его сделку. Я думала, что это месть. Я думала, что это справедливость. Но он... он прав. Это только начало.
Я скольжу по двери вниз и сажусь на пол, обхватив колени руками. Сердце колотится так бешено, что больно. В висках пульсирует кровь. Во рту — металлический привкус страха.
Нет. Не страха.
Чего-то другого.
Я прокручиваю в голове эту сцену. Снова и снова, как заезженную плёнку. Его лицо было так близко — настолько близко, что я видела каждую его ресницу, каждую морщинку у его глаз, каждую тень на этом проклятом идеальном лице. Его голос — тихий, смертельный, как шёпот перед выстрелом. Его запах — терпкий с нотками кедра и что-то ещё, что-то мужское, первобытное и опасное, что въелось мне в ноздри и не собирается выветриваться.
Как он смотрел на меня. Боже, как он смотрел.
Этими тёмными, почти чёрными глазами, в которых плавала ярость, перемешанная с чем-то ещё. С чем-то, что я боюсь назвать вслух, потому что тогда придётся признать, что это не просто ненависть.
Как я чувствовала его близость — электризующую, обжигающую, будто между нами проскакивали электрические разряды. Каждый вдох был пропитан его присутствием. Каждый удар сердца отдавался эхом там, где не должен был отдаваться.
И почему, почему, вместо страха я блин чувствую этот странный... трепет?
Эту дрожь в животе, которая не имеет ничего общего с ужасом. Это не тот холод, который пробирает до костей, когда боишься. Это что-то другое. Что-то тёплое, пульсирующее, живое. Что-то абсолютно неуместное и неправильное в этой ситуации.
Это неправильно.
Это больно.
Это опасно, как ходить по краю пропасти с завязанными глазами.
Но оно есть. Оно уже живёт внутри меня, пульсирует в висках, разливается по венам горячей волной.
Я сижу на полу, прислонившись спиной к двери, и пытаюсь унять дрожь. Руки трясутся так сильно, что я сжимаю их в кулаки до боли, до белых костяшек, до следов ногтей на ладонях. Пытаюсь выровнять дыхание — вдох, выдох, вдох, выдох, как учат в этих дурацких видео про медитацию. Пытаюсь понять, что только что произошло.
Пытаюсь осознать, что я только что смотрела в глаза своему врагу с расстояния в несколько сантиметров и чувствовала не страх, а это.
Но единственное, что я понимаю...
Война только началась.
И самое страшное — я не знаю, кто победит. Но как же смешно звучит слово "правда" в мире, где этот ублюдок диктует правила, а справедливость продаётся на аукционе за самую высокую ставку.
Я не знаю, на чьей стороне высшие силы — если они вообще существуют, а не сидят где-то в баре, попивая виски с Макаром и смеясь над моими тщетными попытками. Я не знаю, чья броня крепче — моя, скованная из осколков разбитых надежд, или его, купленная за деньги и связи.
Чьё сердце холоднее — моё, которое он заморозил своим презрением, или его, которое, судя по всему, никогда и не билось. Чья ненависть сильнее — моя, горячая и живая, или его ледяная, расчётливая злоба, которая, как и всё в нём, вероятно, застрахована и вложена в офшоры.
Но я знаю одно: отступать уже поздно.
Слишком поздно. Мосты сожжены. Все границы пересечены. Удары нанесены. Теперь остаётся только идти до конца — или до собственного уничтожения. Третьего не дано.
Я встаю. Медленно. Ноги ватные, колени подгибаются, и я опираюсь на стену, чтобы не упасть. Иду в гостиную, каждый шаг как через силу. Наливаю себе ещё вина — бокал полный до краёв, дрожащей рукой, часть проливается на столешницу. Залпом выпиваю, не чувствуя вкуса, только жжение в горле и тяжесть в желудке.
Иду к окну, смотрю на город.
Огни мерцают внизу, как падшие звёзды. Дождь стекает по стеклу — медленные дорожки, похожие на слёзы. Где-то там внизу он садится в свой чёртов мерседес. Чёрный, дорогой, безупречный — как и всё в его жизни. Где-то там он едет домой в свой пентхаус на двадцать пятом этаже. Смотрит на тот же город с высоты птичьего полёта. И думает о том, как меня уничтожить.
Методично. Медленно. Больно.
А я стою здесь, на двенадцатом этаже, в своей трёхкомнатной квартире с панорамными окнами. И думаю о том же самом.
О том, как разнести его жизнь в пыль. О том, как стереть эту самодовольную усмешку с его лица. О том, как заставить его почувствовать то, что чувствую я — эту ярость, это унижение, эту боль.
И почему-то не могу выкинуть из головы его глаза. Этот взгляд — тёмный, хищный, опасный, как у волка, загнавшего добычу в угол. Голодный. Но голод не к крови. К чему-то другому.
И его слова: «Ты должна знать, с кем связалась».
Я знаю, Вересов.
Я точно знаю.
Ты — мой враг. Мой главный, основной, единственный враг в этом мире.
Ты — мой кошмар. Тот, кто приходит в мысли среди бела дня и не даёт уснуть по ночам.
Ты — моя западня. Капкан, в который я попала, сама того не зная. И чем больше я дёргаюсь, тем сильнее он сжимается.
И я не могу выбраться.
Не хочу выбираться.
Господи, да что со мной не так?
Телефон вибрирует на диване — короткая злая трель. Сообщение от неизвестного номера светится на экране.
«Это только начало. Спи спокойно. Если сможешь».
Я смотрю на эти слова. Читаю раз. Второй. Третий. Как будто смогу высосать из них больше смысла, если буду пялиться достаточно долго.
Ублюдок.
Самодовольный, высокомерный, чёртов ублюдок.
Думает, что запугал меня? Думает, что я сейчас буду дрожать под одеялом и прятаться от каждого шороха?
Ну да. Конечно. Именно это я и буду делать. Браво, Вересов. Ты меня раскусил.
Я швыряю телефон обратно на диван. Он отскакивает, падает на пол с глухим стуком. Мне плевать. Пусть хоть разобьётся. Одним телефоном больше, одним меньше — какая разница?
Иду в ванную, включаю душ. Воду погорячее. Нет, ещё горячее. Настолько горячую, что кожа краснеет, когда я подставляю руку под струю. Стою под ней, закрыв глаза, и пытаюсь смыть с себя это ощущение.
Его близость, которая всё ещё давит на грудь, как чужие руки.
Его запах, который въелся в кожу, в волосы, в лёгкие.
Его проклятый взгляд, который выжег дыру в моей душе и теперь смотрит оттуда, насмехается и обвиняет.
Но оно не смывается.
Горячая вода льётся и льётся, пар заполняет ванную, зеркало запотевает, а это ощущение остаётся. Оно впечаталось. Прожгло кожу, как клеймо раскалённым железом. Неизгладимое. Постоянное. Моё.
Я стою под душем, пока вода не начинает доставать. Пока пальцы не сморщиваются, как у утопленника. Пока не понимаю, что могу простоять здесь до утра, и это ничего не изменит.
