Он кладёт палец мне на губы — мягко, нежно, останавливая слова.
— Не говори, — говорит он тихо. — Не сейчас. Я вижу, что ты не в духе. Что ты измотана. Мы поговорим завтра, хорошо? Когда ты отдохнёшь. Когда будешь готова.
Я киваю, потому что не могу говорить. Потому что если я начну, то не смогу остановиться, и всё рухнет прямо здесь, в этой машине.
Он целует меня в щеку, и я закрываю глаза, чувствую, как его губы касаются моей кожи — тепло, мягко, правильно. Но я не чувствую ничего. Только пустоту. Огромную, зияющую пустоту там, где должны быть бабочки, искры, да что угодно.
Я поднимаюсь в квартиру на дрожащих ногах, словно поднимаюсь на эшафот. Бросаю сумку на диван, скидываю туфли — они летят в разные стороны. Тишина. Оглушающая, давящая пустота. Я включаю свет, он режет глаза. Прохожу на кухню, наливаю себе стакан воды дрожащими руками. Вода проливается, стекает по моим пальцам, капает на пол.
Я ставлю стакан на стол с громким стуком, прижимаюсь спиной к холодному шкафу, медленно скользя по нему вниз, пока не сажусь на пол. Колени подтягиваю к груди, обхватываю их руками, пытаясь хоть как-то собрать себя воедино.
— Что же мне делать? — шепчу я в пустоту квартиры, и мой голос звучит так жалко, так потеряно. — Господи, что мне делать?
Я знаю, что должна сказать Глебу правду. Знаю, что должна прекратить это жалкое существование во лжи. Но страх парализует меня, сковывает движения, мысли. Страх остаться совершенно одной. Страх, что Макар не простит меня, что я опоздала. Страх, что я разрушу всё — абсолютно всё — и останусь ни с чем. Только с этой пустой квартирой и ещё более пустым сердцем.
Я достаю телефон, открываю сообщения дрожащими пальцами. Нахожу диалог с Макаром. Перечитываю его последнее сообщение, хотя знаю его наизусть. «Ты всё равно с ним».
Я начинаю набирать ответ. Пальцы трясутся над экраном.
«Я не хочу быть с ним».
Смотрю на эти слова. Удаляю.
«Мне нужно тебя увидеть. Прямо сейчас».
Удаляю.
«Я люблю тебя. Всегда любила».
Смотрю. Удаляю.
Я бросаю телефон на пол, и он скользит по плитке. Закрываю лицо руками. Слезы жгут глаза, но я не плачу. Я просто сижу здесь, на холодном полу кухни, и всё внутри меня горит от боли, от несправедливости всего этого, от того, что я знаю: я должна выбрать.
И любой выбор будет означать потерю.
Разрушение.
Конец чего-то важного.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
16 февраля. Четверг. День, который войдёт в историю моих личных катастроф как «тот самый вечер, когда всё окончательно полетело к чертям». Глеб приглашает меня на ужин. Дома, у него. Готовит сам — пасту карбонара, салат с рукколой и пармезаном, вино. Какое-то итальянское, дорогое, с выдержкой. Потому что Глеб всегда делает всё правильно. Всегда идеально. Всегда так, как надо.
Я сижу за столом, накрытым безупречно белой скатертью, и не могу есть. Вообще. Даже попытаться. Комок в горле размером с кулак, как будто я проглотила камень. Нет, не камень — целую скалу. Гранитную. С острыми краями. В воздухе висит запах чеснока и розмарина, кухня наполнена этими уютными, домашними ароматами, которые должны были бы расслаблять, но я чувствую только металлический привкус на языке. Привкус крови. Вины. Лжи, которой я кормлю этого человека уже который месяц.
Глеб наливает вино в бокалы — дорогой хрусталь, естественно, — его движения плавные, уверенные, отточенные. Он всегда был таким — спокойным, как река в тихий летний день. Надёжным, как швейцарские часы. Предсказуемым, как восход солнца. Но сейчас эта река, кажется, вот-вот выйдет из берегов. Я вижу это по тому, как напряжены его плечи под идеально отглаженной рубашкой. По тому, как он слишком долго смотрит на свой бокал, прежде чем сделать глоток.
— Ты что-то не в себе, — замечает он, наконец, не отрывая взгляда от моего лица. Изучает меня, как биолог изучает какого-нибудь микроба под микроскопом. — Кира, что случилось?
Какая ирония. Он спрашивает, что случилось. А что, собственно, случилось? Я помолвлена с одним мужчиной, а думаю о другом. Я сижу за столом с человеком, который любит меня всем сердцем, и чувствую себя предательницей. Я ношу его кольцо на пальце и знаю, что оно мне не принадлежит. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Оно чужое. Как чужое пальто, которое ты надела по ошибке.
Я пью вино, хотя прекрасно знаю, что оно не поможет. Алкоголь не смоет эту тяжесть, которая сидит в груди. Не заставит забыть. Не поможет перестать думать о нём. О Макаре. О его насмешливой улыбке, о том, как он смотрел на меня в последний раз — с такой яростью, с такой болью, что я чуть не сломалась пополам прямо там, на улице.
— Ничего, — вру я, пытаясь изобразить подобие улыбки. Получается криво, натянуто, как у плохой актрисы в школьном спектакле. — Просто устала.
Устала. Какое жалкое, избитое слово. Устала от того, что разрываюсь на части. Устала от того, что не могу выбрать. Устала от того, что я — самый трусливый человек на планете.
Глеб кладёт вилку на тарелку. Медленно. Осознанно. Звук металла о фарфор разрезает тишину, как нож. Его глаза — голубые, как лёд на реке зимой, как небо в морозный день — смотрят на меня с такой интенсивностью, что я чуть не отворачиваюсь. Но не могу. Потому что это было бы ещё одной ложью. Ещё одним проявлением моей бесконечной трусости. Он видит меня насквозь. Всегда видел. С самого начала.
— Кира, — говорит он, и его голос мягкий, но твёрдый одновременно. Как бархат, натянутый на сталь. — Ты любишь его, не меня.
Мир останавливается.
Просто. Берёт. И останавливается.
Время растягивается, как жвачка, которую тянут в разные стороны, пока она не становится тонкой, полупрозрачной нитью, готовой порваться в любую секунду. Я слышу, как бьётся моё сердце — громко, настойчиво, панически, как будто оно хочет вырваться из груди и убежать. Подальше. Отсюда. От этого разговора. От этой чёртовой, беспощадной, кристально ясной правды, которая висит в воздухе между нами, как гильотина.
Я медленно поднимаю глаза. Заставляю себя посмотреть на него. Глеб смотрит на меня печально, но без упрека. Без злости. Без той ярости, которую я видела в глазах Макара, когда он понял, что я согласилась на помолвку с Глебом. Когда я выбрала безопасность вместо страсти. Стабильность вместо хаоса. Нет, Глеб просто... знает. Он уже давно знает. Возможно, знал ещё до того, как я сама это поняла. И это хуже всего. Это невыносимо.
— Глеб... — мой голос дрожит, как осиновый лист на ветру в преддверии бури. Я пытаюсь собраться, найти слова, которые объяснят, оправдают, сгладят, но слова разлетаются, как птицы из испуганной стаи. Они не хотят формироваться в предложения. Они предают меня, как я предала его.
— Не отрицай, — просит он, и его голос становится таким тихим, что я едва слышу. Почти шёпот. — Пожалуйста. Не отрицай. Я вижу. Вижу, как ты смотришь на телефон каждые пять минут, ждёшь его сообщений. Как замираешь, когда кто-то произносит его имя. Как отсутствуешь, даже когда сидишь рядом со мной. Ты здесь, но тебя нет. Твоё тело со мной, но душа — с ним.
Слёзы подступают к горлу, жгут изнутри, как кислота. Как расплавленный металл. Я сглатываю, пытаюсь оттолкнуть их, но они всё равно наворачиваются на глаза, затуманивая всё вокруг, превращая свет люстры в размытые пятна. Глеб не отводит взгляда. Он не злится. Он не кричит. Он не обвиняет. Он просто... принимает. Принимает эту реальность, как принимают неизлечимый диагноз. С достоинством. С болью. Но без истерики. И это, чёрт возьми, разрывает меня изнутри сильнее, чем любые упрёки.
— Прости, — шепчу я, и голос ломается на полуслове. Трескается, как лёд под тяжестью. — Я не хотела. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло. Я пыталась. Я, правда, пыталась любить тебя. Так, как ты заслуживаешь. Так, как нужно.
Он кивает. Медленно. Понимающе. Как будто давно знал, что так будет. Как будто уже смирился с этой мыслью где-то глубоко внутри, но просто ждал, когда я, наконец, признаюсь. Когда перестану играть в эту жалкую игру.
— Знаю, — говорит он просто. Без пафоса. Без драмы. — Ты пыталась. Я видел, как ты пыталась. Но любовь не работает так, Кира. Нельзя заставить сердце. Нельзя убедить его полюбить. Нельзя вдолбить в него правильные чувства к правильному человеку. Это так не работает.
Я смотрю на кольцо на своём пальце. Бриллиант блестит, отражая свет люстры тысячей маленьких огоньков. Он идеален. Два карата, огранка «принцесса», чистота VS1. Я знаю все характеристики, потому что Глеб, конечно же, рассказал мне всё о нём, когда уже сделал предложение. Оно красивое. Дорогое. Совершенное. Как и всё, что связано с Глебом. Его квартира. Его машина. Его чувства. Его жизнь. Но оно не моё. Не моя история. Не моя любовь. Это чужая сказка, в которую я вломилась, как пьяная на свадьбе, и теперь не знаю, как из неё выбраться.
— Нельзя заставить сердце, — повторяю я, как заклинание. Как мантру. Как последнюю жалкую попытку убедить себя, что я не монстр. Что я не разрушаю жизнь хорошего человека. Снова. Опять. В который раз.
Глеб берёт мою руку. Его пальцы тёплые, крепкие, надёжные. Безопасные. Он всегда был моей гаванью. Моим тихим уголком в этом сумасшедшем, безумном, непредсказуемом мире. Моим причалом в шторм. Но теперь этот уголок стал клеткой. Золотой, удобной, с бархатными подушками, но всё равно клеткой.
— Я люблю тебя, Кира, — говорит он, и его голос звучит так искренне, так честно, так чисто, что я чуть не ломаюсь прямо здесь. — Всегда любил. С того самого дня, как увидел тебя впервые. Но я не хочу быть запасным вариантом. Не хочу быть тем, кого ты выбрала, потому что устала от драмы. Не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга. Из благодарности. Из того, что я — «правильный выбор».
Слезы меня, наконец, побеждают. Они катятся по щекам, горячие и солёные, как море во время шторма. Я не вытираю их. Какой смысл? Пусть текут. Пусть он видит, как мне больно. Пусть видит, что я не бесчувственная стерва, которая хладнокровно играет чужими чувствами ради забавы. Я просто... потерялась. Где-то между тем, кем должна быть, и тем, кто я есть на самом деле.
— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа больше, чем чего-либо в жизни.
Глеб отпускает мою руку и откидывается на спинку стула. Его взгляд становится серьёзным, почти суровым. Не таким, каким я привыкла его видеть. Не мягким. Не прощающим.
— Я даю тебе время подумать, — говорит он чётко, ясно, как судья, оглашающий приговор. — Неделю. Месяц. Сколько нужно. Пока ты не решишь окончательно.
Моё сердце сжимается так сильно, что на мгновение я думаю, что оно просто остановится. Это не ультиматум. Это не шантаж. Это не манипуляция. Это выбор. Честный. Открытый. Жестокий в своей кристальной справедливости. Он даёт мне свободу решать. Но эта свобода — самая тяжёлая ноша, которую я когда-либо несла.
— Подумай, — повторяет он, и в его голосе слышится сталь. — Хорошо подумай. Решай. Но знай: если ты останешься со мной, я должен быть первым в твоём сердце. Не вторым. Не «тем, кто рядом, пока другой недоступен». Первым и единственным. Иначе какой в этом смысл?
Я встаю так резко, что стул скрипит по паркету. Ноги подкашиваются, колени превращаются в желе, но я заставляю себя стоять. Дышать. Не убегать отсюда сломя голову, как испуганный ребёнок.
— Мне нужно... — начинаю я, но не знаю, как закончить эту фразу. Подумать? Время? Воздуха? Пространства? Чтобы земля разверзлась и поглотила меня?
Глеб не отвечает. Он просто смотрит на меня, и в его глазах столько боли, столько понимания, столько любви, которую я не заслуживаю, что я чуть не падаю на колени прямо здесь и не умоляю его простить. Простить за то, что я не могу любить его так, как он заслуживает. За то, что я сломанная. За то, что моё сердце выбрало не его.
Мы выходим из квартиры. Я как во сне. Как в тумане. Как в аду собственного производства. Спускаюсь вниз. Он открывает дверь на улицу. Холодный февральский воздух бьёт по лицу ледяными ладонями, но я его почти не чувствую. В голове — пустота. Звенящая, оглушающая пустота. В груди — боль, такая острая, такая физическая, что кажется, будто кто-то вонзил мне нож между рёбер и медленно, методично, с наслаждением поворачивает его, разрезая всё внутри.
Мы прощаемся. Я сажусь в машину. Руки трясутся так сильно, что приходится несколько раз пытаться вставить ключ в замок зажигания. Наконец, мотор рычит, оживает, и я выезжаю на улицу, не глядя в зеркала. Город мигает огнями, но я его не вижу. Всё размыто. Всё нереально. Вижу только два лица, которые преследуют меня: Глеба — спокойного, терпеливого, безупречно доброго — и Макара — яростного, опасного, безумно неотразимого.
И понимаю, что Глеб прав.
Абсолютно, чертовски прав.
Я люблю его. Макара. Люблю так, что это граничит с безумием.
Всегда любила. С первой встречи. С первого взгляда. С первого слова.
Но как же невыносимо больно осознавать, что эта любовь — не спасение. Она не сказка. Она не счастливый конец. Она — война. Бесконечная, изнуряющая война с самой собой. Она — шрам на сердце, который никогда не заживёт до конца. Она — то, что разрушает всё на своём пути, включая меня саму. И я не знаю, хватит ли у меня смелости выбрать эту войну. Или я снова выберу тихую гавань. Безопасность. Ложь.
Я еду без цели. Город плывёт мимо, размытый слезами и мыслями, превращаясь в какую-то импрессионистскую мазню — огни фонарей растекаются жёлтыми кляксами, витрины магазинов мерцают, как в лихорадочном сне. Включаю радио. Какая-то идиотская песня о любви врывается в салон машины, и я чуть не срываюсь в истерический смех. О любви. Конечно. Как будто любовь — это что-то красивое, а не проклятая болезнь, которая сжирает тебя заживо. Музыка режет уши острее битого стекла, и я выключаю это дерьмо. Тишина обрушивается на меня, как лавина. Она давит на грудь, выжимает воздух из лёгких, словно вакуум. Словно космос. Словно смерть.
Я останавливаюсь на светофоре и ловлю своё отражение в зеркале заднего вида. Господи. Я выгляжу как персонаж из фильма ужасов. Глаза красные, опухшие, подводка размазана чёрными дорожками по щекам. Губы сжаты в такую тонкую линию, что, кажется, они вот-вот треснут. Волосы — это отдельная трагедия — растрёпаны так, будто я только что пережила торнадо. Или апокалипсис. Может, так и есть. Мой личный, интимный апокалипсис. Конец света в отдельно взятой душе.
Зелёный свет. Я давлю на газ. Машина рвётся вперёд, будто чувствует мою панику.
Мой телефон вибрирует на пассажирском сиденье. Сердце подпрыгивает, выпрыгивает из груди, надеясь — как же это глупо — что это он. Макар. Что он, наконец, соизволил позвонить. Написать. Признаться. Что угодно. Но это сообщение от Дарьи:
— Не говори, — говорит он тихо. — Не сейчас. Я вижу, что ты не в духе. Что ты измотана. Мы поговорим завтра, хорошо? Когда ты отдохнёшь. Когда будешь готова.
Я киваю, потому что не могу говорить. Потому что если я начну, то не смогу остановиться, и всё рухнет прямо здесь, в этой машине.
Он целует меня в щеку, и я закрываю глаза, чувствую, как его губы касаются моей кожи — тепло, мягко, правильно. Но я не чувствую ничего. Только пустоту. Огромную, зияющую пустоту там, где должны быть бабочки, искры, да что угодно.
Я поднимаюсь в квартиру на дрожащих ногах, словно поднимаюсь на эшафот. Бросаю сумку на диван, скидываю туфли — они летят в разные стороны. Тишина. Оглушающая, давящая пустота. Я включаю свет, он режет глаза. Прохожу на кухню, наливаю себе стакан воды дрожащими руками. Вода проливается, стекает по моим пальцам, капает на пол.
Я ставлю стакан на стол с громким стуком, прижимаюсь спиной к холодному шкафу, медленно скользя по нему вниз, пока не сажусь на пол. Колени подтягиваю к груди, обхватываю их руками, пытаясь хоть как-то собрать себя воедино.
— Что же мне делать? — шепчу я в пустоту квартиры, и мой голос звучит так жалко, так потеряно. — Господи, что мне делать?
Я знаю, что должна сказать Глебу правду. Знаю, что должна прекратить это жалкое существование во лжи. Но страх парализует меня, сковывает движения, мысли. Страх остаться совершенно одной. Страх, что Макар не простит меня, что я опоздала. Страх, что я разрушу всё — абсолютно всё — и останусь ни с чем. Только с этой пустой квартирой и ещё более пустым сердцем.
Я достаю телефон, открываю сообщения дрожащими пальцами. Нахожу диалог с Макаром. Перечитываю его последнее сообщение, хотя знаю его наизусть. «Ты всё равно с ним».
Я начинаю набирать ответ. Пальцы трясутся над экраном.
«Я не хочу быть с ним».
Смотрю на эти слова. Удаляю.
«Мне нужно тебя увидеть. Прямо сейчас».
Удаляю.
«Я люблю тебя. Всегда любила».
Смотрю. Удаляю.
Я бросаю телефон на пол, и он скользит по плитке. Закрываю лицо руками. Слезы жгут глаза, но я не плачу. Я просто сижу здесь, на холодном полу кухни, и всё внутри меня горит от боли, от несправедливости всего этого, от того, что я знаю: я должна выбрать.
И любой выбор будет означать потерю.
Разрушение.
Конец чего-то важного.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Западня для сердца" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
16 февраля. Четверг. День, который войдёт в историю моих личных катастроф как «тот самый вечер, когда всё окончательно полетело к чертям». Глеб приглашает меня на ужин. Дома, у него. Готовит сам — пасту карбонара, салат с рукколой и пармезаном, вино. Какое-то итальянское, дорогое, с выдержкой. Потому что Глеб всегда делает всё правильно. Всегда идеально. Всегда так, как надо.
Я сижу за столом, накрытым безупречно белой скатертью, и не могу есть. Вообще. Даже попытаться. Комок в горле размером с кулак, как будто я проглотила камень. Нет, не камень — целую скалу. Гранитную. С острыми краями. В воздухе висит запах чеснока и розмарина, кухня наполнена этими уютными, домашними ароматами, которые должны были бы расслаблять, но я чувствую только металлический привкус на языке. Привкус крови. Вины. Лжи, которой я кормлю этого человека уже который месяц.
Глеб наливает вино в бокалы — дорогой хрусталь, естественно, — его движения плавные, уверенные, отточенные. Он всегда был таким — спокойным, как река в тихий летний день. Надёжным, как швейцарские часы. Предсказуемым, как восход солнца. Но сейчас эта река, кажется, вот-вот выйдет из берегов. Я вижу это по тому, как напряжены его плечи под идеально отглаженной рубашкой. По тому, как он слишком долго смотрит на свой бокал, прежде чем сделать глоток.
— Ты что-то не в себе, — замечает он, наконец, не отрывая взгляда от моего лица. Изучает меня, как биолог изучает какого-нибудь микроба под микроскопом. — Кира, что случилось?
Какая ирония. Он спрашивает, что случилось. А что, собственно, случилось? Я помолвлена с одним мужчиной, а думаю о другом. Я сижу за столом с человеком, который любит меня всем сердцем, и чувствую себя предательницей. Я ношу его кольцо на пальце и знаю, что оно мне не принадлежит. Не в метафорическом смысле — в самом прямом. Оно чужое. Как чужое пальто, которое ты надела по ошибке.
Я пью вино, хотя прекрасно знаю, что оно не поможет. Алкоголь не смоет эту тяжесть, которая сидит в груди. Не заставит забыть. Не поможет перестать думать о нём. О Макаре. О его насмешливой улыбке, о том, как он смотрел на меня в последний раз — с такой яростью, с такой болью, что я чуть не сломалась пополам прямо там, на улице.
— Ничего, — вру я, пытаясь изобразить подобие улыбки. Получается криво, натянуто, как у плохой актрисы в школьном спектакле. — Просто устала.
Устала. Какое жалкое, избитое слово. Устала от того, что разрываюсь на части. Устала от того, что не могу выбрать. Устала от того, что я — самый трусливый человек на планете.
Глеб кладёт вилку на тарелку. Медленно. Осознанно. Звук металла о фарфор разрезает тишину, как нож. Его глаза — голубые, как лёд на реке зимой, как небо в морозный день — смотрят на меня с такой интенсивностью, что я чуть не отворачиваюсь. Но не могу. Потому что это было бы ещё одной ложью. Ещё одним проявлением моей бесконечной трусости. Он видит меня насквозь. Всегда видел. С самого начала.
— Кира, — говорит он, и его голос мягкий, но твёрдый одновременно. Как бархат, натянутый на сталь. — Ты любишь его, не меня.
Мир останавливается.
Просто. Берёт. И останавливается.
Время растягивается, как жвачка, которую тянут в разные стороны, пока она не становится тонкой, полупрозрачной нитью, готовой порваться в любую секунду. Я слышу, как бьётся моё сердце — громко, настойчиво, панически, как будто оно хочет вырваться из груди и убежать. Подальше. Отсюда. От этого разговора. От этой чёртовой, беспощадной, кристально ясной правды, которая висит в воздухе между нами, как гильотина.
Я медленно поднимаю глаза. Заставляю себя посмотреть на него. Глеб смотрит на меня печально, но без упрека. Без злости. Без той ярости, которую я видела в глазах Макара, когда он понял, что я согласилась на помолвку с Глебом. Когда я выбрала безопасность вместо страсти. Стабильность вместо хаоса. Нет, Глеб просто... знает. Он уже давно знает. Возможно, знал ещё до того, как я сама это поняла. И это хуже всего. Это невыносимо.
— Глеб... — мой голос дрожит, как осиновый лист на ветру в преддверии бури. Я пытаюсь собраться, найти слова, которые объяснят, оправдают, сгладят, но слова разлетаются, как птицы из испуганной стаи. Они не хотят формироваться в предложения. Они предают меня, как я предала его.
— Не отрицай, — просит он, и его голос становится таким тихим, что я едва слышу. Почти шёпот. — Пожалуйста. Не отрицай. Я вижу. Вижу, как ты смотришь на телефон каждые пять минут, ждёшь его сообщений. Как замираешь, когда кто-то произносит его имя. Как отсутствуешь, даже когда сидишь рядом со мной. Ты здесь, но тебя нет. Твоё тело со мной, но душа — с ним.
Слёзы подступают к горлу, жгут изнутри, как кислота. Как расплавленный металл. Я сглатываю, пытаюсь оттолкнуть их, но они всё равно наворачиваются на глаза, затуманивая всё вокруг, превращая свет люстры в размытые пятна. Глеб не отводит взгляда. Он не злится. Он не кричит. Он не обвиняет. Он просто... принимает. Принимает эту реальность, как принимают неизлечимый диагноз. С достоинством. С болью. Но без истерики. И это, чёрт возьми, разрывает меня изнутри сильнее, чем любые упрёки.
— Прости, — шепчу я, и голос ломается на полуслове. Трескается, как лёд под тяжестью. — Я не хотела. Клянусь, я не хотела, чтобы так вышло. Я пыталась. Я, правда, пыталась любить тебя. Так, как ты заслуживаешь. Так, как нужно.
Он кивает. Медленно. Понимающе. Как будто давно знал, что так будет. Как будто уже смирился с этой мыслью где-то глубоко внутри, но просто ждал, когда я, наконец, признаюсь. Когда перестану играть в эту жалкую игру.
— Знаю, — говорит он просто. Без пафоса. Без драмы. — Ты пыталась. Я видел, как ты пыталась. Но любовь не работает так, Кира. Нельзя заставить сердце. Нельзя убедить его полюбить. Нельзя вдолбить в него правильные чувства к правильному человеку. Это так не работает.
Я смотрю на кольцо на своём пальце. Бриллиант блестит, отражая свет люстры тысячей маленьких огоньков. Он идеален. Два карата, огранка «принцесса», чистота VS1. Я знаю все характеристики, потому что Глеб, конечно же, рассказал мне всё о нём, когда уже сделал предложение. Оно красивое. Дорогое. Совершенное. Как и всё, что связано с Глебом. Его квартира. Его машина. Его чувства. Его жизнь. Но оно не моё. Не моя история. Не моя любовь. Это чужая сказка, в которую я вломилась, как пьяная на свадьбе, и теперь не знаю, как из неё выбраться.
— Нельзя заставить сердце, — повторяю я, как заклинание. Как мантру. Как последнюю жалкую попытку убедить себя, что я не монстр. Что я не разрушаю жизнь хорошего человека. Снова. Опять. В который раз.
Глеб берёт мою руку. Его пальцы тёплые, крепкие, надёжные. Безопасные. Он всегда был моей гаванью. Моим тихим уголком в этом сумасшедшем, безумном, непредсказуемом мире. Моим причалом в шторм. Но теперь этот уголок стал клеткой. Золотой, удобной, с бархатными подушками, но всё равно клеткой.
— Я люблю тебя, Кира, — говорит он, и его голос звучит так искренне, так честно, так чисто, что я чуть не ломаюсь прямо здесь. — Всегда любил. С того самого дня, как увидел тебя впервые. Но я не хочу быть запасным вариантом. Не хочу быть тем, кого ты выбрала, потому что устала от драмы. Не хочу, чтобы ты была со мной из чувства долга. Из благодарности. Из того, что я — «правильный выбор».
Слезы меня, наконец, побеждают. Они катятся по щекам, горячие и солёные, как море во время шторма. Я не вытираю их. Какой смысл? Пусть текут. Пусть он видит, как мне больно. Пусть видит, что я не бесчувственная стерва, которая хладнокровно играет чужими чувствами ради забавы. Я просто... потерялась. Где-то между тем, кем должна быть, и тем, кто я есть на самом деле.
— Что ты хочешь сказать? — спрашиваю я, хотя боюсь ответа больше, чем чего-либо в жизни.
Глеб отпускает мою руку и откидывается на спинку стула. Его взгляд становится серьёзным, почти суровым. Не таким, каким я привыкла его видеть. Не мягким. Не прощающим.
— Я даю тебе время подумать, — говорит он чётко, ясно, как судья, оглашающий приговор. — Неделю. Месяц. Сколько нужно. Пока ты не решишь окончательно.
Моё сердце сжимается так сильно, что на мгновение я думаю, что оно просто остановится. Это не ультиматум. Это не шантаж. Это не манипуляция. Это выбор. Честный. Открытый. Жестокий в своей кристальной справедливости. Он даёт мне свободу решать. Но эта свобода — самая тяжёлая ноша, которую я когда-либо несла.
— Подумай, — повторяет он, и в его голосе слышится сталь. — Хорошо подумай. Решай. Но знай: если ты останешься со мной, я должен быть первым в твоём сердце. Не вторым. Не «тем, кто рядом, пока другой недоступен». Первым и единственным. Иначе какой в этом смысл?
Я встаю так резко, что стул скрипит по паркету. Ноги подкашиваются, колени превращаются в желе, но я заставляю себя стоять. Дышать. Не убегать отсюда сломя голову, как испуганный ребёнок.
— Мне нужно... — начинаю я, но не знаю, как закончить эту фразу. Подумать? Время? Воздуха? Пространства? Чтобы земля разверзлась и поглотила меня?
Глеб не отвечает. Он просто смотрит на меня, и в его глазах столько боли, столько понимания, столько любви, которую я не заслуживаю, что я чуть не падаю на колени прямо здесь и не умоляю его простить. Простить за то, что я не могу любить его так, как он заслуживает. За то, что я сломанная. За то, что моё сердце выбрало не его.
Мы выходим из квартиры. Я как во сне. Как в тумане. Как в аду собственного производства. Спускаюсь вниз. Он открывает дверь на улицу. Холодный февральский воздух бьёт по лицу ледяными ладонями, но я его почти не чувствую. В голове — пустота. Звенящая, оглушающая пустота. В груди — боль, такая острая, такая физическая, что кажется, будто кто-то вонзил мне нож между рёбер и медленно, методично, с наслаждением поворачивает его, разрезая всё внутри.
Мы прощаемся. Я сажусь в машину. Руки трясутся так сильно, что приходится несколько раз пытаться вставить ключ в замок зажигания. Наконец, мотор рычит, оживает, и я выезжаю на улицу, не глядя в зеркала. Город мигает огнями, но я его не вижу. Всё размыто. Всё нереально. Вижу только два лица, которые преследуют меня: Глеба — спокойного, терпеливого, безупречно доброго — и Макара — яростного, опасного, безумно неотразимого.
И понимаю, что Глеб прав.
Абсолютно, чертовски прав.
Я люблю его. Макара. Люблю так, что это граничит с безумием.
Всегда любила. С первой встречи. С первого взгляда. С первого слова.
Но как же невыносимо больно осознавать, что эта любовь — не спасение. Она не сказка. Она не счастливый конец. Она — война. Бесконечная, изнуряющая война с самой собой. Она — шрам на сердце, который никогда не заживёт до конца. Она — то, что разрушает всё на своём пути, включая меня саму. И я не знаю, хватит ли у меня смелости выбрать эту войну. Или я снова выберу тихую гавань. Безопасность. Ложь.
Я еду без цели. Город плывёт мимо, размытый слезами и мыслями, превращаясь в какую-то импрессионистскую мазню — огни фонарей растекаются жёлтыми кляксами, витрины магазинов мерцают, как в лихорадочном сне. Включаю радио. Какая-то идиотская песня о любви врывается в салон машины, и я чуть не срываюсь в истерический смех. О любви. Конечно. Как будто любовь — это что-то красивое, а не проклятая болезнь, которая сжирает тебя заживо. Музыка режет уши острее битого стекла, и я выключаю это дерьмо. Тишина обрушивается на меня, как лавина. Она давит на грудь, выжимает воздух из лёгких, словно вакуум. Словно космос. Словно смерть.
Я останавливаюсь на светофоре и ловлю своё отражение в зеркале заднего вида. Господи. Я выгляжу как персонаж из фильма ужасов. Глаза красные, опухшие, подводка размазана чёрными дорожками по щекам. Губы сжаты в такую тонкую линию, что, кажется, они вот-вот треснут. Волосы — это отдельная трагедия — растрёпаны так, будто я только что пережила торнадо. Или апокалипсис. Может, так и есть. Мой личный, интимный апокалипсис. Конец света в отдельно взятой душе.
Зелёный свет. Я давлю на газ. Машина рвётся вперёд, будто чувствует мою панику.
Мой телефон вибрирует на пассажирском сиденье. Сердце подпрыгивает, выпрыгивает из груди, надеясь — как же это глупо — что это он. Макар. Что он, наконец, соизволил позвонить. Написать. Признаться. Что угодно. Но это сообщение от Дарьи:
