— Мне нужно время, — говорит он. — Время подумать.
— Сколько? — спрашиваю я.
— Не знаю.
Я киваю, отпускаю его руки.
— Хорошо. Я подожду. Сколько нужно — столько и подожду.
Я разворачиваюсь, иду к двери. Но на пороге останавливаюсь, оборачиваюсь.
— Родион?
Он смотрит на меня.
— Я люблю тебя, — шепчу я. — И буду любить, несмотря ни на что.
Он не отвечает. Просто смотрит.
Я выхожу из квартиры, закрываю за собой дверь. Екатерина встречает меня в коридоре.
— Ну? — спрашивает она тихо.
— Не знаю, — всхлипываю я. — Он сказал, что ему нужно время.
Екатерина обнимает меня, гладит по спине.
— Всё будет хорошо, Жанка. Вот увидишь.
Мы спускаемся по лестнице, выходим на улицу. Садимся в машину, я завожу мотор. Мысли путаются в голове.
Что будет дальше? Вернётся ли он? Или я потеряла его навсегда?
Мы едем обратно молча. Екатерина смотрит в окно, я сжимаю руль так, что пальцы немеют. В голове крутится одна и та же мысль: «Что теперь? Что делать?»
— Жанка, — Екатерина поворачивается ко мне. — Ты сделала всё, что могла. Остальное — его выбор.
— Я знаю, — шепчу я. — Но мне от этого не легче.
— Ничто не делает легче, когда речь идёт о любви, — она вздыхает. — Ты же знаешь.
Я киваю. Да, я знаю. Слишком хорошо знаю.
Мы подъезжаем к моему дому. Я паркуюсь, мы выходим из машины. Екатерина обнимает меня на прощание.
— Позвони, если что, — говорит она. — В любое время.
— Спасибо, Катя, — шепчу я. — За всё.
Она уезжает, а я стою на крыльце, смотрю на закрывающуюся дверь её машины. Потом разворачиваюсь и захожу в дом.
Мама встречает меня на кухне.
— Ну как доченька? — спрашивает она тихо.
— Не знаю, — выдыхаю я, сажусь за стол. — Он сказал, что ему нужно время подумать.
Мама садится рядом и, берёт меня за руку.
— Доченька, — говорит она мягко. — Иногда времени достаточно, чтобы всё решилось само собой.
— А если нет? — спрашиваю я, слёзы снова наворачиваются на глаза. — Что, если он решит, что не может меня простить?
— Тогда ты примешь это, — мама гладит мою руку. — И пойдёшь дальше. Ради себя. Ради детей.
Я киваю, хотя внутри всё сжимается от боли. Принять? Как можно принять то, что теряешь человека, которого любишь?
— Дети спят? — спрашиваю я.
— Дарьяна спит, — мама вздыхает. — А Ярослав в своей комнате. Он не хотел со мной разговаривать.
Я встаю, иду к лестнице. Нужно поговорить с сыном. Нужно объяснить ему... что? Что я всё испортила? Что не знаю, вернётся ли его отец?
Поднимаюсь наверх, останавливаюсь у двери Ярослава. Стучу тихонько.
— Ярик, это я. Можно войти?
Тишина. Потом тихое:
— Заходи.
Я открываю дверь. Ярослав сидит на кровати, обхватив колени руками. Его карие глаза — глаза Родиона — смотрят на меня с недоверием.
— Ты нашла папу? — спрашивает он.
Я сажусь на край кровати, киваю.
— Да, нашла.
— И что? — его голос напряжён. — Он вернётся?
— Не знаю, солнышко, — шепчу я. — Он сказал, что ему нужно время подумать.
Ярослав отворачивается, смотрит в окно.
— Ты всё испортила, — говорит он тихо. — Папа уехал из-за тебя.
Его слова — как пощёчина. Но я не могу злиться на него. Он прав. Во всём прав.
— Ярослав, — начинаю я осторожно. — Я знаю, что ты сейчас злишься на меня. И у тебя есть на это право. Но, пожалуйста, пойми — я не хотела, чтобы всё так вышло.
— Ты никогда не хочешь, — он оборачивается, смотрит на меня. — Но всегда так выходит.
Слёзы застилают глаза. Господи, как же больно слышать это от своего ребёнка!
— Ярик, я люблю тебя, — шепчу я. — И папу люблю. Я сделаю всё, чтобы наша семья снова стала целой.
— Врёшь, — он качает головой. — Ты не любишь папу. Иначе не сделала бы ему так больно.
Я протягиваю руку, хочу обнять его, но он отодвигается.
— Уйди, — говорит он тихо. — Пожалуйста, уйди.
Я встаю, иду к двери. На пороге останавливаюсь, оборачиваюсь.
— Я люблю тебя, Ярослав. Несмотря ни на что.
Он не отвечает. Просто смотрит в окно.
Я выхожу из комнаты, закрываю дверь. Прислоняюсь к стене, слёзы льются градом. Господи, я теряю своего сына. Теряю обоих детей. Теряю Родиона. Теряю саму себя.
Спускаюсь вниз. Мама уже ушла, оставив записку на столе: «Позвони, если что. Я всегда рядом».
Я сажусь на диван, обхватываю колени руками. В доме тишина. Пустая, мёртвая тишина.
Телефон вибрирует. Сообщение от Оксаны.
«Жанна, мне нужно с тобой поговорить. Завтра, в парке у пруда. В два часа дня. Это важно».
Я смотрю на экран. О чём она хочет говорить? И зачем?
Но отвечаю: «Хорошо. Буду».
Выключаю телефон, закрываю глаза. Мозг дымится от перегрева, мысли путаются от пережитого. Что дальше? Куда мне идти?
Ночь проходит в мучительной бессоннице. Я ворочаюсь в кровати, прокручивая в голове разговор с Родионом. Его лицо, его слова: «Я не знаю, смогу ли простить».
Господи, дай мне шанс. Дай нам шанс.
Утром встаю разбитая, спускаюсь на кухню. Дарьяна сидит за столом, ест печенье, которое испекла вчера моя мама.
— Доброе утро, солнышко, — говорю я и целую её в макушку.
Она молчит, не поднимает глаз.
— Даша, что случилось? — я сажусь рядом с ней.
— Где папа? — её губы дрожат. — Почему он не приезжает?
Господи, опять этот вопрос. Как мне ответить?
— Папа скоро приедет, — шепчу я и беру её за руку. — Обещаю.
— Не приедет, — она вырывает руку, слёзы катятся по щекам. — Ты врёшь! Папа больше не хочет нас видеть!
— Дарьяна, это не так! — говорю я, но голос срывается.
— Врёшь! — она вскакивает со стула, убегает наверх.
Я сижу одна на кухне, голова кружится. Всё рушится. Дети отворачиваются от меня. Родион исчез. А я... я бессильна что-то изменить.
Ярослав спускается вниз, проходит мимо меня, не глядя.
— Ярик, подожди, — окликаю я его.
Он останавливается у двери, не оборачиваясь.
— Что?
— Прости меня, — шепчу я. — Пожалуйста, прости.
Он молчит. Потом тихо произносит:
— Не знаю.
И уходит.
Я остаюсь одна, слёзы капают на стол. Господи, что я наделала? Как всё исправить?
День тянется бесконечно долго. Я пытаюсь работать, но мысли постоянно возвращаются к Родиону, к детям, к тому, что я всё разрушила.
В два часа дня я еду в парк. Оксана уже ждёт меня у пруда, сидит на скамейке, укутанная в пальто.
— Жанна, — она кивает мне.
Я сажусь рядом, смотрю на воду. Серое небо отражается в тёмной глади пруда.
— О чём ты хотела поговорить? — спрашиваю я.
Оксана молчит, потом вздыхает.
— Родион звонил мне вчера вечером.
Сердце подпрыгивает.
— Что он сказал?
— Он спросил, знаю ли я, что ты приезжала к нему, — Оксана смотрит на меня. — Я сказала, что не знаю. Но он не поверил.
— И что дальше?
— Он сказал, что больше не хочет иметь дело ни со мной, ни с тобой, — её голос холоден. — Что мы обе манипулировали им, использовали. И что он устал от этого.
Я замираю. Господи, нет...
— Оксана, — шепчу я. — Что мне делать?
Она смотрит на меня долгим взглядом. Потом тихо произносит:
— Оставь его в покое.
— Что?
— Оставь его в покое, Жанна, — она встаёт со скамейки. — Ты уже дважды разрушила его жизнь. Хватит. Дай ему жить.
Она уходит, оставляя меня одну. Я сижу на скамейке, смотрю на воду. Оставить его в покое? Как я могу?
Я люблю его. Люблю, несмотря ни на что.
Возвращаюсь домой. Вечером, когда дети уже спят, я поднимаюсь к ним, заглядываю в комнату Дарьяны. Она спит, обхватив плюшевого мишку.
Потом иду к Ярославу. Он лежит, отвернувшись к стене. Не спит — я слышу, как он дышит.
— Ярик, — шепчу я с порога. — Спокойной ночи, солнышко.
Он не отвечает.
Я закрываю дверь, спускаюсь вниз. Сажусь на диван, обхватываю колени руками.
Что мне делать? Оставить Родиона в покое, как сказала Оксана? Или бороться за него, за нашу семью?
Телефон вибрирует. Неизвестный номер. Я беру трубку.
— Алло?
— Жанна, — голос Родиона. Усталый, хриплый.
Сердце замирает.
— Родион, — шепчу я. — Ты...
— Я думал, — перебивает он меня. — Думал о том, что ты сказала. О детях. О нас.
Я молчу, боюсь пошевелиться, боюсь, что он передумает.
— И? — наконец выдавливаю я.
Тишина. Долгая, мучительная тишина.
— Я не знаю, Жанна, — говорит он тихо. — Не знаю, смогу ли я простить. Не знаю, смогу ли вернуться.
— Родион, прошу тебя...
— Но я могу попробовать, — обрывает он меня. — Ради детей. Только ради них.
Слёзы льются градом.
— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, Родион.
— Не благодари, — его голос жёсткий. — Я делаю это не для тебя.
Он вешает трубку.
Я сижу на диване, телефон дрожит в моих руках. Он попробует. Попробует вернуться. Ради детей.
Это не любовь. Это не прощение. Но это шанс. Последний шанс.
И я не упущу его.
Я встаю, иду к окну, смотрю на тёмное небо. Звёзды мерцают где-то далеко, холодные и безразличные.
Но я не сдамся. Я найду способ вернуть его. Найду способ доказать, что я изменилась. Что я больше не та Жанна, которая разрушила его жизнь.
Я буду бороться. За него. За детей. За нашу семью.
Даже если это последнее, что я сделаю в своей жизни.
Я закрываю глаза, прижимаю руку к груди. Сердце бьётся ровно, спокойно. Впервые за много дней я чувствую... не надежду. Нет. Но решимость.
Я поговорю с Родионом. Что бы ни было. И скажу ему правду — что люблю его, несмотря ни на что. Что хочу прекратить эту войну и начать заново.
Хочу верить, что это возможно.
Должно быть возможно.
Потому что если нет... то я потеряю всё. Навсегда.
Я открываю глаза, смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы.
Но в глазах — огонь. Маленький, но живой.
Я не сдамся.
Ни за что.
Завтра я снова поеду к нему. Скажу всё, что должна сказать. Без страха, без сомнений.
Потому что я люблю его.
И это — единственная правда, которая имеет значение.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Пустая квартира гудит от тишины. Полутьма. На окнах не закрыты шторы, и ночной город светит мне в лицо холодными огоньками. Я приехала сюда, уже не помня, как доехала. Такси, адрес, который дал мне Гордей два дня назад, — и вот я снова здесь, в логове мужа, в его убежище.
Родион сидит в углу комнаты. Один. Совершенно один, такой, каким я никогда не видела его раньше. Без брони жёсткости, без маски холодного расчёта. Волосы растрепаны, рубашка расстёгнута на груди. Он выглядит так, будто его пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно, но что-то упустили.
Мозг перегрелся, и теперь в голове я слышу гул от этой тишины. Я смотрю на него, и мне кажется, что я смотрю на чужого мне человека. Или на того же человека, но совершенно разрушенного.
— Жанна, — выдыхает он, поднимая голову. — Ты пришла. Я уже не думал, что ты придёшь.
Голос у него сломленный, хриплый. Как будто он кричал в пустоту часами, пока ждал меня.
Я присаживаюсь на краешек дивана, на то самое расстояние, которое может быть между людьми в одной комнате. Руки дрожат. Щёки пылают от внутреннего огня, который сейчас горит внутри меня.
— Я приехала, — повторяю я, и голос мой звучит, как совершенно чужой. — Потому что мне нужно понять. Мне нужно услышать от тебя правду. Всю правду, без прикрас, без этих игр.
Родион медленно поднимается, делает несколько шагов в мою сторону, потом вдруг замирает. Он хочет подойти ко мне, но что-то его останавливает. Страх? Стыд? Или это последний остаток той жестокости, которая была в нём всё эти годы?
— Я приехала, — повторяю я твёрдо, — чтобы сказать тебе, что я жалею. Я жалею о том, что сделала одиннадцать лет назад. И я жалею о том, что сделала сейчас. Я разрушила твою жизнь дважды, Родион. Дважды! И мне нечем это оправдать.
Он слушает молча. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как дрожат его руки. Как сжимаются челюсти. Как работает горло — глотает слюну, как будто это физически ему больно.
— Я была эгоисткой, — продолжаю я, и голос мой начинает дрожать. — Я влюбилась в тебя и решила, что имею право на тебя, несмотря ни на что. Я использовала компромат против Оксаны, я разрушила вашу будущую семью. А потом, когда ты начал мстить, я снова атаковала, не подумав о последствиях. Я не лучше тебя. Мы оба увязли в этой грязи.
Родион садится напротив меня, и между нами возникает ещё одно расстояние — расстояние немногословности, расстояние боли. Он трёт лицо руками, и я вижу, что пальцы его дрожат.
— Ты права, — говорит он, наконец, и в его голосе столько горечи, что мне становится плохо. — Ты абсолютно права. Мы оба виноваты. Я женился на тебе не ради любви, Жанна. Годами вынашивал план. Использовал тебя, использовал детей. Думал, что месть принесёт мне облегчение.
Он встаёт, начинает ходить по комнате, как раненый зверь в клетке.
— Думал, что если я отниму у тебя то, что у тебя есть, — дом, детей, будущее, — то боль уйдёт. Что я смогу её похоронить, как похоронил связь с Оксаной. Как похоронил всё, что было в моей жизни до встречи с тобой. Но она не уходит. Месть только всё разрушила — тебя, меня, Оксану, наших детей.
Голос его ломается на последних словах, и я вижу, как по его щеке скатывается слеза. Я никогда не видела Родиона плачущим. Никогда.
Вот этот момент — это то, что разбивает мне окончательно то, что осталось целым в груди.
— Родион... — начинаю я, но он поднимает руку, требуя тишины.
— Нет. Дай мне выговориться. Пожалуйста.
Он садится рядом со мной, но не трогает. Просто сидит на расстоянии вытянутой руки, как будто боится испугать меня или испачкать.
— Я узнал, что ты встречалась с Оксаной в парке, — говорит он, не глядя на меня. — Я следил за тобой через детектива. Видел, как вы сидели у пруда, как она тебе что-то показывала. Я знал, что вы планируете что-то против меня.
Я молчу. Моё сердце начинает бешено колотиться.
— И тогда я решил, — продолжает Родион, поворачиваясь ко мне, — что буду играть по твоим правилам. Я встретился с Оксаной. Сказал ей, что я уезжаю в командировку. Что я придумал, как стереть тебя в порошок. Она поверила. Она хотела верить. И поэтому залезла в мой ноутбук, который я специально не стал брать собой.
Голос его ломается, но он продолжает.
— Я подсунул ей нужные бумаги. Документы, которые выглядели как доказательства. Финансовые отчёты, переводы, всё оформлено как надо. Я подделал их сам, потратил неделю на это. Каждая цифра, каждая печать — всё поддельное. Но выглядит натурально. Я знал, что она передаст это тебе. Что вы обе побежите к адвокату, обсудите план разоблачения, что вы сделаете из этого оружие.
Я слушаю, и мой мозг отказывается это обрабатывать. Словно я слышу слова на незнакомом языке, и они звучат как шум.
— На деловом ужине в ресторане «Гурман», — говорит он медленно, как будто произносит приговор, — всё было рассчитано. Я знал, каждое слово, которое ты скажешь. Я знал, что у тебя есть эти бумаги. Я знал, что ты будешь указывать на Каймановы острова, офшорные счета. Потому что я сам написал эти цифры в документах, которые дал Оксане.
— Сколько? — спрашиваю я.
— Не знаю.
Я киваю, отпускаю его руки.
— Хорошо. Я подожду. Сколько нужно — столько и подожду.
Я разворачиваюсь, иду к двери. Но на пороге останавливаюсь, оборачиваюсь.
— Родион?
Он смотрит на меня.
— Я люблю тебя, — шепчу я. — И буду любить, несмотря ни на что.
Он не отвечает. Просто смотрит.
Я выхожу из квартиры, закрываю за собой дверь. Екатерина встречает меня в коридоре.
— Ну? — спрашивает она тихо.
— Не знаю, — всхлипываю я. — Он сказал, что ему нужно время.
Екатерина обнимает меня, гладит по спине.
— Всё будет хорошо, Жанка. Вот увидишь.
Мы спускаемся по лестнице, выходим на улицу. Садимся в машину, я завожу мотор. Мысли путаются в голове.
Что будет дальше? Вернётся ли он? Или я потеряла его навсегда?
Мы едем обратно молча. Екатерина смотрит в окно, я сжимаю руль так, что пальцы немеют. В голове крутится одна и та же мысль: «Что теперь? Что делать?»
— Жанка, — Екатерина поворачивается ко мне. — Ты сделала всё, что могла. Остальное — его выбор.
— Я знаю, — шепчу я. — Но мне от этого не легче.
— Ничто не делает легче, когда речь идёт о любви, — она вздыхает. — Ты же знаешь.
Я киваю. Да, я знаю. Слишком хорошо знаю.
Мы подъезжаем к моему дому. Я паркуюсь, мы выходим из машины. Екатерина обнимает меня на прощание.
— Позвони, если что, — говорит она. — В любое время.
— Спасибо, Катя, — шепчу я. — За всё.
Она уезжает, а я стою на крыльце, смотрю на закрывающуюся дверь её машины. Потом разворачиваюсь и захожу в дом.
Мама встречает меня на кухне.
— Ну как доченька? — спрашивает она тихо.
— Не знаю, — выдыхаю я, сажусь за стол. — Он сказал, что ему нужно время подумать.
Мама садится рядом и, берёт меня за руку.
— Доченька, — говорит она мягко. — Иногда времени достаточно, чтобы всё решилось само собой.
— А если нет? — спрашиваю я, слёзы снова наворачиваются на глаза. — Что, если он решит, что не может меня простить?
— Тогда ты примешь это, — мама гладит мою руку. — И пойдёшь дальше. Ради себя. Ради детей.
Я киваю, хотя внутри всё сжимается от боли. Принять? Как можно принять то, что теряешь человека, которого любишь?
— Дети спят? — спрашиваю я.
— Дарьяна спит, — мама вздыхает. — А Ярослав в своей комнате. Он не хотел со мной разговаривать.
Я встаю, иду к лестнице. Нужно поговорить с сыном. Нужно объяснить ему... что? Что я всё испортила? Что не знаю, вернётся ли его отец?
Поднимаюсь наверх, останавливаюсь у двери Ярослава. Стучу тихонько.
— Ярик, это я. Можно войти?
Тишина. Потом тихое:
— Заходи.
Я открываю дверь. Ярослав сидит на кровати, обхватив колени руками. Его карие глаза — глаза Родиона — смотрят на меня с недоверием.
— Ты нашла папу? — спрашивает он.
Я сажусь на край кровати, киваю.
— Да, нашла.
— И что? — его голос напряжён. — Он вернётся?
— Не знаю, солнышко, — шепчу я. — Он сказал, что ему нужно время подумать.
Ярослав отворачивается, смотрит в окно.
— Ты всё испортила, — говорит он тихо. — Папа уехал из-за тебя.
Его слова — как пощёчина. Но я не могу злиться на него. Он прав. Во всём прав.
— Ярослав, — начинаю я осторожно. — Я знаю, что ты сейчас злишься на меня. И у тебя есть на это право. Но, пожалуйста, пойми — я не хотела, чтобы всё так вышло.
— Ты никогда не хочешь, — он оборачивается, смотрит на меня. — Но всегда так выходит.
Слёзы застилают глаза. Господи, как же больно слышать это от своего ребёнка!
— Ярик, я люблю тебя, — шепчу я. — И папу люблю. Я сделаю всё, чтобы наша семья снова стала целой.
— Врёшь, — он качает головой. — Ты не любишь папу. Иначе не сделала бы ему так больно.
Я протягиваю руку, хочу обнять его, но он отодвигается.
— Уйди, — говорит он тихо. — Пожалуйста, уйди.
Я встаю, иду к двери. На пороге останавливаюсь, оборачиваюсь.
— Я люблю тебя, Ярослав. Несмотря ни на что.
Он не отвечает. Просто смотрит в окно.
Я выхожу из комнаты, закрываю дверь. Прислоняюсь к стене, слёзы льются градом. Господи, я теряю своего сына. Теряю обоих детей. Теряю Родиона. Теряю саму себя.
Спускаюсь вниз. Мама уже ушла, оставив записку на столе: «Позвони, если что. Я всегда рядом».
Я сажусь на диван, обхватываю колени руками. В доме тишина. Пустая, мёртвая тишина.
Телефон вибрирует. Сообщение от Оксаны.
«Жанна, мне нужно с тобой поговорить. Завтра, в парке у пруда. В два часа дня. Это важно».
Я смотрю на экран. О чём она хочет говорить? И зачем?
Но отвечаю: «Хорошо. Буду».
Выключаю телефон, закрываю глаза. Мозг дымится от перегрева, мысли путаются от пережитого. Что дальше? Куда мне идти?
Ночь проходит в мучительной бессоннице. Я ворочаюсь в кровати, прокручивая в голове разговор с Родионом. Его лицо, его слова: «Я не знаю, смогу ли простить».
Господи, дай мне шанс. Дай нам шанс.
Утром встаю разбитая, спускаюсь на кухню. Дарьяна сидит за столом, ест печенье, которое испекла вчера моя мама.
— Доброе утро, солнышко, — говорю я и целую её в макушку.
Она молчит, не поднимает глаз.
— Даша, что случилось? — я сажусь рядом с ней.
— Где папа? — её губы дрожат. — Почему он не приезжает?
Господи, опять этот вопрос. Как мне ответить?
— Папа скоро приедет, — шепчу я и беру её за руку. — Обещаю.
— Не приедет, — она вырывает руку, слёзы катятся по щекам. — Ты врёшь! Папа больше не хочет нас видеть!
— Дарьяна, это не так! — говорю я, но голос срывается.
— Врёшь! — она вскакивает со стула, убегает наверх.
Я сижу одна на кухне, голова кружится. Всё рушится. Дети отворачиваются от меня. Родион исчез. А я... я бессильна что-то изменить.
Ярослав спускается вниз, проходит мимо меня, не глядя.
— Ярик, подожди, — окликаю я его.
Он останавливается у двери, не оборачиваясь.
— Что?
— Прости меня, — шепчу я. — Пожалуйста, прости.
Он молчит. Потом тихо произносит:
— Не знаю.
И уходит.
Я остаюсь одна, слёзы капают на стол. Господи, что я наделала? Как всё исправить?
День тянется бесконечно долго. Я пытаюсь работать, но мысли постоянно возвращаются к Родиону, к детям, к тому, что я всё разрушила.
В два часа дня я еду в парк. Оксана уже ждёт меня у пруда, сидит на скамейке, укутанная в пальто.
— Жанна, — она кивает мне.
Я сажусь рядом, смотрю на воду. Серое небо отражается в тёмной глади пруда.
— О чём ты хотела поговорить? — спрашиваю я.
Оксана молчит, потом вздыхает.
— Родион звонил мне вчера вечером.
Сердце подпрыгивает.
— Что он сказал?
— Он спросил, знаю ли я, что ты приезжала к нему, — Оксана смотрит на меня. — Я сказала, что не знаю. Но он не поверил.
— И что дальше?
— Он сказал, что больше не хочет иметь дело ни со мной, ни с тобой, — её голос холоден. — Что мы обе манипулировали им, использовали. И что он устал от этого.
Я замираю. Господи, нет...
— Оксана, — шепчу я. — Что мне делать?
Она смотрит на меня долгим взглядом. Потом тихо произносит:
— Оставь его в покое.
— Что?
— Оставь его в покое, Жанна, — она встаёт со скамейки. — Ты уже дважды разрушила его жизнь. Хватит. Дай ему жить.
Она уходит, оставляя меня одну. Я сижу на скамейке, смотрю на воду. Оставить его в покое? Как я могу?
Я люблю его. Люблю, несмотря ни на что.
Возвращаюсь домой. Вечером, когда дети уже спят, я поднимаюсь к ним, заглядываю в комнату Дарьяны. Она спит, обхватив плюшевого мишку.
Потом иду к Ярославу. Он лежит, отвернувшись к стене. Не спит — я слышу, как он дышит.
— Ярик, — шепчу я с порога. — Спокойной ночи, солнышко.
Он не отвечает.
Я закрываю дверь, спускаюсь вниз. Сажусь на диван, обхватываю колени руками.
Что мне делать? Оставить Родиона в покое, как сказала Оксана? Или бороться за него, за нашу семью?
Телефон вибрирует. Неизвестный номер. Я беру трубку.
— Алло?
— Жанна, — голос Родиона. Усталый, хриплый.
Сердце замирает.
— Родион, — шепчу я. — Ты...
— Я думал, — перебивает он меня. — Думал о том, что ты сказала. О детях. О нас.
Я молчу, боюсь пошевелиться, боюсь, что он передумает.
— И? — наконец выдавливаю я.
Тишина. Долгая, мучительная тишина.
— Я не знаю, Жанна, — говорит он тихо. — Не знаю, смогу ли я простить. Не знаю, смогу ли вернуться.
— Родион, прошу тебя...
— Но я могу попробовать, — обрывает он меня. — Ради детей. Только ради них.
Слёзы льются градом.
— Спасибо, — шепчу я. — Спасибо, Родион.
— Не благодари, — его голос жёсткий. — Я делаю это не для тебя.
Он вешает трубку.
Я сижу на диване, телефон дрожит в моих руках. Он попробует. Попробует вернуться. Ради детей.
Это не любовь. Это не прощение. Но это шанс. Последний шанс.
И я не упущу его.
Я встаю, иду к окну, смотрю на тёмное небо. Звёзды мерцают где-то далеко, холодные и безразличные.
Но я не сдамся. Я найду способ вернуть его. Найду способ доказать, что я изменилась. Что я больше не та Жанна, которая разрушила его жизнь.
Я буду бороться. За него. За детей. За нашу семью.
Даже если это последнее, что я сделаю в своей жизни.
Я закрываю глаза, прижимаю руку к груди. Сердце бьётся ровно, спокойно. Впервые за много дней я чувствую... не надежду. Нет. Но решимость.
Я поговорю с Родионом. Что бы ни было. И скажу ему правду — что люблю его, несмотря ни на что. Что хочу прекратить эту войну и начать заново.
Хочу верить, что это возможно.
Должно быть возможно.
Потому что если нет... то я потеряю всё. Навсегда.
Я открываю глаза, смотрю на своё отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, тёмные круги под глазами, растрёпанные волосы.
Но в глазах — огонь. Маленький, но живой.
Я не сдамся.
Ни за что.
Завтра я снова поеду к нему. Скажу всё, что должна сказать. Без страха, без сомнений.
Потому что я люблю его.
И это — единственная правда, которая имеет значение.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Пустая квартира гудит от тишины. Полутьма. На окнах не закрыты шторы, и ночной город светит мне в лицо холодными огоньками. Я приехала сюда, уже не помня, как доехала. Такси, адрес, который дал мне Гордей два дня назад, — и вот я снова здесь, в логове мужа, в его убежище.
Родион сидит в углу комнаты. Один. Совершенно один, такой, каким я никогда не видела его раньше. Без брони жёсткости, без маски холодного расчёта. Волосы растрепаны, рубашка расстёгнута на груди. Он выглядит так, будто его пропустили через мясорубку, а потом попытались собрать обратно, но что-то упустили.
Мозг перегрелся, и теперь в голове я слышу гул от этой тишины. Я смотрю на него, и мне кажется, что я смотрю на чужого мне человека. Или на того же человека, но совершенно разрушенного.
— Жанна, — выдыхает он, поднимая голову. — Ты пришла. Я уже не думал, что ты придёшь.
Голос у него сломленный, хриплый. Как будто он кричал в пустоту часами, пока ждал меня.
Я присаживаюсь на краешек дивана, на то самое расстояние, которое может быть между людьми в одной комнате. Руки дрожат. Щёки пылают от внутреннего огня, который сейчас горит внутри меня.
— Я приехала, — повторяю я, и голос мой звучит, как совершенно чужой. — Потому что мне нужно понять. Мне нужно услышать от тебя правду. Всю правду, без прикрас, без этих игр.
Родион медленно поднимается, делает несколько шагов в мою сторону, потом вдруг замирает. Он хочет подойти ко мне, но что-то его останавливает. Страх? Стыд? Или это последний остаток той жестокости, которая была в нём всё эти годы?
— Я приехала, — повторяю я твёрдо, — чтобы сказать тебе, что я жалею. Я жалею о том, что сделала одиннадцать лет назад. И я жалею о том, что сделала сейчас. Я разрушила твою жизнь дважды, Родион. Дважды! И мне нечем это оправдать.
Он слушает молча. Его лицо непроницаемо, но я вижу, как дрожат его руки. Как сжимаются челюсти. Как работает горло — глотает слюну, как будто это физически ему больно.
— Я была эгоисткой, — продолжаю я, и голос мой начинает дрожать. — Я влюбилась в тебя и решила, что имею право на тебя, несмотря ни на что. Я использовала компромат против Оксаны, я разрушила вашу будущую семью. А потом, когда ты начал мстить, я снова атаковала, не подумав о последствиях. Я не лучше тебя. Мы оба увязли в этой грязи.
Родион садится напротив меня, и между нами возникает ещё одно расстояние — расстояние немногословности, расстояние боли. Он трёт лицо руками, и я вижу, что пальцы его дрожат.
— Ты права, — говорит он, наконец, и в его голосе столько горечи, что мне становится плохо. — Ты абсолютно права. Мы оба виноваты. Я женился на тебе не ради любви, Жанна. Годами вынашивал план. Использовал тебя, использовал детей. Думал, что месть принесёт мне облегчение.
Он встаёт, начинает ходить по комнате, как раненый зверь в клетке.
— Думал, что если я отниму у тебя то, что у тебя есть, — дом, детей, будущее, — то боль уйдёт. Что я смогу её похоронить, как похоронил связь с Оксаной. Как похоронил всё, что было в моей жизни до встречи с тобой. Но она не уходит. Месть только всё разрушила — тебя, меня, Оксану, наших детей.
Голос его ломается на последних словах, и я вижу, как по его щеке скатывается слеза. Я никогда не видела Родиона плачущим. Никогда.
Вот этот момент — это то, что разбивает мне окончательно то, что осталось целым в груди.
— Родион... — начинаю я, но он поднимает руку, требуя тишины.
— Нет. Дай мне выговориться. Пожалуйста.
Он садится рядом со мной, но не трогает. Просто сидит на расстоянии вытянутой руки, как будто боится испугать меня или испачкать.
— Я узнал, что ты встречалась с Оксаной в парке, — говорит он, не глядя на меня. — Я следил за тобой через детектива. Видел, как вы сидели у пруда, как она тебе что-то показывала. Я знал, что вы планируете что-то против меня.
Я молчу. Моё сердце начинает бешено колотиться.
— И тогда я решил, — продолжает Родион, поворачиваясь ко мне, — что буду играть по твоим правилам. Я встретился с Оксаной. Сказал ей, что я уезжаю в командировку. Что я придумал, как стереть тебя в порошок. Она поверила. Она хотела верить. И поэтому залезла в мой ноутбук, который я специально не стал брать собой.
Голос его ломается, но он продолжает.
— Я подсунул ей нужные бумаги. Документы, которые выглядели как доказательства. Финансовые отчёты, переводы, всё оформлено как надо. Я подделал их сам, потратил неделю на это. Каждая цифра, каждая печать — всё поддельное. Но выглядит натурально. Я знал, что она передаст это тебе. Что вы обе побежите к адвокату, обсудите план разоблачения, что вы сделаете из этого оружие.
Я слушаю, и мой мозг отказывается это обрабатывать. Словно я слышу слова на незнакомом языке, и они звучат как шум.
— На деловом ужине в ресторане «Гурман», — говорит он медленно, как будто произносит приговор, — всё было рассчитано. Я знал, каждое слово, которое ты скажешь. Я знал, что у тебя есть эти бумаги. Я знал, что ты будешь указывать на Каймановы острова, офшорные счета. Потому что я сам написал эти цифры в документах, которые дал Оксане.
