— Хорошо, — отвечает Гордей. — Тогда приготовьтесь. Это будет не просто, тяжело и больно. Но если мы найдём нужную информацию, у вас будет шанс.
— Шанс, — повторяю я горько. — Всего лишь шанс.
— Это лучше, чем ничего, — говорит детектив. — Я свяжусь с вами, когда будут результаты.
Я кладу трубку, ложусь на кровать и смотрю в потолок. В голове крутятся мысли, одна страшнее другой. Родион планировал это годами. Он женился на мне, чтобы отомстить. Родил со мной детей, прожил десять лет, притворяясь любящим мужем. А теперь уничтожает меня системно, методично, безжалостно.
И я должна ответить ему тем же.
Копать грязь на отца моих детей. Искать компромат. Использовать его слабости против него. Превратить нашу семейную трагедию в войну, где все средства хороши.
Господи, до чего же мы докатились.
Но у меня нет выбора. Родион не оставил мне выбора. Он начал эту войну. И я должна её выиграть. Ради Ярослава. Ради Дарьяны. Ради себя.
Я встаю с кровати, подхожу к окну. За стеклом темнота, редкие огни соседских домов, пустая улица. Где-то там Родион спит в своей съёмной квартире, довольный собой, уверенный в победе.
Но он недооценил меня. Он думал, что я сломаюсь, сдамся, отдам ему детей без боя. Он сильно ошибался.
Я буду бороться. Любой ценой. Даже если придётся опуститься на дно. Даже если придётся стать такой же жестокой, как он.
Война перешла в новую фазу. И я готова.
Все средства хороши. Абсолютно все.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Середина ноября. Утро встречает меня серым небом и холодным ветром, который пробирает до костей. Я стою перед зданием суда, и мне кажется, что ноги вот-вот подкосятся. Данила стоит рядом, его лицо непроницаемо, словно он уже видел тысячи таких дел и моё — лишь очередное в списке.
— Жанна, соберитесь, — говорит он, вдыхая холодный воздух. — Сейчас начнётся война. Вы готовы?
Готова ли я? Господи, я понятия не имею. Внутри всё кипит — страх, злость, отчаяние. Я киваю, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.
— Готова.
— Тогда пойдёмте. И помните: что бы ни говорил их адвокат, держите себя в руках. Не срывайтесь, не кричите. Судья должна видеть в вас адекватную мать, а не истеричку.
Легко сказать. Я сжимаю сумочку так, что костяшки пальцев белеют. Данила поворачивается и направляется к входу. Я иду следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Внутри здание холодное, казённое. Пахнет старыми бумагами и чем-то затхлым. Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом мне всё труднее дышать. Вот и зал суда. Дверь открыта, внутри уже кто-то есть.
Родион.
Он сидит на сиденье, рядом с ним мужчина средних лет в дорогом костюме. Адвокат. Жёсткое лицо, холодные глаза. Этот не будет церемониться. Родион смотрит прямо перед собой, даже не поворачивает головы, когда мы входим. Словно меня здесь и нет. Словно я — пустое место.
Мой мозг будто раскалился от ярости. Как он может быть таким спокойным? Как он смеет сидеть там, выглядя, будто всё под контролем, будто он знает, чем это всё закончится?
Данила аккуратно толкает меня в плечо.
— Садитесь.
Я опускаюсь на сиденье, стараясь не смотреть в сторону Родиона. Но боковым зрением всё равно вижу его профиль. Сжатую челюсть. Напряжённые плечи. Он нервничает? Или мне это только кажется?
Судья входит — женщина лет пятидесяти, строгая, с седыми волосами, убранными в пучок. Она садится за стол, раскладывает бумаги и смотрит на нас поверх очков.
— Дело о временном порядке опеки над несовершеннолетними детьми Градовыми Ярославом и Дарьяной, — произносит она монотонно. — Начнём с представления сторон.
Данила встаёт, представляется. Адвокат Родиона делает то же самое. Его голос уверенный, почти агрессивный. Фамилия — Костров. Виктор Костров. Имя, которое я теперь буду ненавидеть.
Судья кивает и обращается к Кострову:
— Сторона ответчика может изложить свою позицию.
Костров встаёт, и я чувствую, как напрягаюсь всем телом. Он раскрывает папку, достаёт какие-то документы и начинает:
— Ваша честь, мой клиент, Родион Игоревич Градов, обеспокоен психологическим состоянием своих детей. Мать, Жанна Олеговна Градова, демонстрирует нестабильное поведение, склонность к манипуляциям и агрессии.
Что?!
Я вскакиваю, но Данила хватает меня за руку, тянет обратно на место. Шепчет сквозь зубы:
— Сидите. Молчите.
Костров продолжает, словно ничего не произошло:
— У нас есть свидетельства вспышек гнева со стороны госпожи Градовой. Инциденты с применением эмоционального давления на детей. Более того, одиннадцать лет назад она была причастна к скандалу, связанному с семьёй Ледяевых, где использовала конфиденциальную информацию в личных целях.
Господи, он вытаскивает это?! Он всё вытаскивает?!
Мои щёки горят ожогами стыда и ярости. Я сжимаю кулаки, стараясь дышать ровно. Данила записывает что-то в блокнот, его лицо по-прежнему невозмутимо.
— Мой клиент считает, что дети будут в большей безопасности под его опекой. Он финансово стабилен, эмоционально уравновешен и готов обеспечить детям всё необходимое.
Костров садится, и судья переводит взгляд на Данилу.
— Сторона истца?
Данила поднимается, медленно, уверенно. Он смотрит на Кострова с лёгкой усмешкой.
— Ваша честь, позвольте мне обратить внимание на несколько фактов. Родион Градов годами планировал месть своей жене. Он женился на ней не из любви, а из желания разрушить её жизнь. Это делает его не менее опасным для детей, чем любая так называемая «нестабильность» госпожи Градовой.
Родион наконец-то поворачивает голову. Его взгляд встречается с моим, и я вижу в его глазах холодную ярость. Губы сжаты в тонкую линию. Он кусает нижнюю губу — привычка, которую я знаю слишком хорошо. Он злится.
Данила продолжает:
— Более того, господин Градов использует детей как инструмент давления. Он угрожает забрать их, чтобы причинить боль матери. Это не забота о детях, ваша честь. Это манипуляция.
Костров вскакивает:
— Это голословные обвинения!
— У меня есть доказательства, — Данила достаёт папку, кладёт на стол судьи. — Записи разговоров, в которых господин Градов открыто заявляет о своих намерениях.
Я смотрю на Родиона. Его лицо бледнеет. Он что-то шепчет своему адвокату, тот качает головой, явно недовольный.
Судья берёт папку, начинает просматривать. Тишина в зале давит, как свинцовое одеяло. Я слышу собственное дыхание — прерывистое, громкое. Руки дрожат, я прячу их под столом, чтобы никто не видел.
Наконец судья откладывает бумаги и смотрит на Родиона.
— Господин Градов, вы признаёте, что планировали развод заранее?
Родион встаёт, его голос звучит ровно, но я слышу напряжение в каждом слоге:
— Я признаю, что наш брак был ошибкой. Я не скрываю, что женился не по любви. Но это не значит, что я плохой отец. Я люблю своих детей и хочу, чтобы они росли в здоровой обстановке.
— И вы считаете, что мать не может обеспечить такую обстановку?
— Я считаю, что она нестабильна. Она подвержена эмоциональным срывам, она…
— Господин Градов, — судья прерывает его, — вы сами признаёте, что использовали брак как инструмент мести. Как это сочетается с заботой о детях?
Родион молчит. Костров поднимается, пытается что-то сказать, но судья поднимает руку.
— Я выслушала обе стороны. Теперь я хочу услышать саму госпожу Градову.
Данила кивает мне. Я встаю, ноги ватные, колени подгибаются. Иду к трибуне, чувствую на себе взгляд Родиона. Не смотрю на него. Не могу.
Судья смотрит на меня с лёгким сочувствием.
— Госпожа Градова, расскажите, как вы видите ситуацию.
Я делаю глубокий вдох, стараясь собраться.
— Я люблю своих детей, ваша честь. Они — всё, что у меня есть. Да, я совершала ошибки. Да, одиннадцать лет назад я сделала то, о чём сейчас жалею. Но это не делает меня плохой матерью.
Голос дрожит, но я продолжаю:
— Мой муж... бывший муж... он прав, говоря, что женился не по любви. Но он солгал мне. Он прожил со мной десять лет, родил со мной детей, притворялся любящим мужем. И всё это время планировал разрушить мою жизнь. Как я могу доверить ему детей, если он способен на такую жестокость?
Родион вскакивает, его голос гремит по залу:
— Ты сама разрушила мою жизнь! Ты разлучила меня с женщиной, которую я любил!
— Господин Градов, сядьте! — судья стучит молотком. — Ещё одна вспышка, и я удалю вас из зала.
Родион садится, но его глаза горят яростью. Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Он действительно так считает? Что я виновата во всём?
Судья обращается ко мне:
— Продолжайте, госпожа Градова.
Я глотаю комок в горле.
— Я не идеальна. Но я стараюсь быть хорошей матерью. Я работаю, обеспечиваю детей, забочусь о них. Ярослав и Дарьяна нуждаются в стабильности, а не в войне между родителями. Я прошу оставить их со мной. Не потому, что я хочу наказать Родиона. А потому, что они — моя жизнь.
Голос срывается на последних словах. Я вытираю слёзы, которые предательски катятся по щекам. Сажусь обратно, Данила сжимает моё плечо — единственный жест поддержки.
Судья молчит, изучая бумаги. Наконец она поднимает голову:
— Я прошу обе стороны подойти ближе. Хочу задать несколько вопросов.
Мы с Родионом встаём одновременно. Идём к судейскому столу. Он справа, я слева. Между нами — пропасть, которую уже не перейти.
Судья смотрит на Родиона:
— Господин Градов, вы утверждаете, что жена нестабильна. Можете привести конкретные примеры, угрожающие безопасности детей?
Родион сжимает кулаки.
— Она кричала на них. После нашего разрыва устраивала истерики при детях. Ярослав сказал мне, что боится её.
Это ложь! Чистая ложь!
Я открываю рот, но Данила снова останавливает меня взглядом.
Судья поворачивается ко мне:
— Госпожа Градова, это правда?
— Нет! Я никогда не кричала на детей! Да, мы с Родионом ссорились при них, но это была обоюдная вина. Он тоже кричал, он тоже…
— Ваша честь, — Костров встаёт, — у нас есть показания психолога, который работал с детьми. Ярослав действительно выражал беспокойство по поводу поведения матери.
Судья берёт ещё один документ, читает. Я чувствую, как земля уходит из-под моих ног. Какой психолог? Когда это было?
Данила наклоняется ко мне, шепчет:
— Это Соколова. Ольга Викторовна. Ты водила к ней детей. Помнишь, Екатерина настояла на этом?
Я помню. Господи, я помню. Она сказала, что детям нужна помощь после развода. Я согласилась, думала, что это правильно. А Родион... он использует это против меня?
Судья откладывает бумагу:
— Госпожа Градова, вы водили детей к психологу без направления суда?
— Да, но... но я думала, что это поможет им справиться с разводом...
— И психолог зафиксировал их беспокойство?
Я молчу. Не знаю, что сказать. Чувствую, как всё рушится.
Данила поднимается:
— Ваша честь, эти показания были получены под давлением господина Градова. Он сам согласился на встречи детей с психологом, а потом воспользовался этими показаниями. Это манипуляция.
Костров усмехается:
— Ваша честь, госпожа Градова сама обратилась за консультацией. Никакого давления не было.
Судья вздыхает, снимает очки, трёт переносицу.
— Я вижу, что это дело гораздо сложнее, чем казалось изначально. Обе стороны предоставили достаточно доказательств своей правоты. И обе стороны демонстрируют нестабильность.
Она смотрит на нас с Родионом строго:
— Я не вижу оснований для немедленного изменения опеки. Но я также вижу, что конфликт между вами серьёзно влияет на детей.
Родион напрягается. Я чувствую, как он сжимает челюсти.
Судья продолжает:
— Я выношу временное решение. Дети остаются с матерью до основного заседания. Но отец получает расширенные права на встречи. Каждую неделю по три дня. И я настаиваю на совместных консультациях с семейным психологом для обоих родителей.
Костров встаёт:
— Ваша честь, мой клиент настаивает на равной опеке!
— Ваш клиент получит возможность доказать свою позицию на основном заседании. Которое я назначаю через месяц. До того времени обе стороны должны предоставить дополнительные доказательства своей способности заботиться о детях.
Судья стучит молотком:
— Заседание окончено.
Я стою, не в силах пошевелиться. Дети остаются со мной. Это победа? Или поражение? Через месяц всё повторится снова, только ещё жёстче.
Данила берёт меня под руку:
— Пойдёмте. Нам нужно поговорить.
Мы выходим из зала. Я иду словно в тумане, ничего не соображая. В коридоре холодно, пахнет напряжением.
Данила останавливается, разворачивает меня к себе:
— Жанна, слушайте меня. Это была только разминка. Понимаете? Они проверяли нашу реакцию. На основном заседании всё будет гораздо хуже.
Я киваю, но не уверена, что вообще понимаю, что он говорит.
— Нам нужно собрать больше доказательств. Показания друзей, коллег. Всё, что докажет, что вы — адекватная мать.
— А если этого не хватит?
Данила молчит. И этого молчания достаточно.
Я слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Родион идёт по коридору, Костров рядом. Они о чём-то говорят, Родион кивает, его лицо серьёзное.
Наши взгляды встречаются.
Он останавливается. Костров тоже. На секунду время замирает. Мы стоим напротив друг друга — я с одной стороны коридора, он с другой. Между нами метров пять, но кажется, что целая пропасть.
В его глазах холодная решимость. Никакого сомнения, никакого сожаления. Только твёрдое намерение идти до конца.
Я первой отворачиваюсь. Не могу смотреть на него. Не могу видеть этого незнакомца, который когда-то был моим мужем.
— Жанна, — Данила тянет меня к выходу. — Пойдёмте отсюда.
Мы спускаемся по лестнице, выходим на улицу. Ветер бьёт в лицо, но я почти не чувствую холода. Внутри всё горит — ярость, страх, отчаяние. Всё смешалось в один комок, который застрял где-то в груди и не даёт дышать.
Данила закуривает, молчит. Наконец говорит:
— Вы держались хорошо. Лучше, чем я ожидал.
— Не похоже, что это помогло.
— Помогло. Судья видела, что вы искренни. Это важно.
Я смеюсь — горько, зло.
— Искренна? Данила, он вытащил наружу всё моё прошлое! Весь этот проклятый скандал с Ледяевыми! Теперь судья думает, что я — какая-то стерва, которая рушит чужие жизни!
— Она думает, что вы — человек, который совершал ошибки. Как и все. Но это не значит, что вы плохая мать.
— А если на следующем заседании он вытащит ещё что-то? Если он найдёт ещё какую-то грязь, которую можно будет на меня вылить?
Данила набирает в грудь воздуха, выдыхает.
— Тогда мы найдём грязь на него. Мы уже начали копать. Гордей работает.
Гордей. Детектив. Ещё один человек, копающийся в нашей жизни.
— И что он нашёл?
— Пока ничего существенного. Но мы продолжаем. У Родиона должны быть скелеты в шкафу. У всех они есть.
Я обнимаю себя руками, стараясь согреться. Но холод внутри не уходит.
— Шанс, — повторяю я горько. — Всего лишь шанс.
— Это лучше, чем ничего, — говорит детектив. — Я свяжусь с вами, когда будут результаты.
Я кладу трубку, ложусь на кровать и смотрю в потолок. В голове крутятся мысли, одна страшнее другой. Родион планировал это годами. Он женился на мне, чтобы отомстить. Родил со мной детей, прожил десять лет, притворяясь любящим мужем. А теперь уничтожает меня системно, методично, безжалостно.
И я должна ответить ему тем же.
Копать грязь на отца моих детей. Искать компромат. Использовать его слабости против него. Превратить нашу семейную трагедию в войну, где все средства хороши.
Господи, до чего же мы докатились.
Но у меня нет выбора. Родион не оставил мне выбора. Он начал эту войну. И я должна её выиграть. Ради Ярослава. Ради Дарьяны. Ради себя.
Я встаю с кровати, подхожу к окну. За стеклом темнота, редкие огни соседских домов, пустая улица. Где-то там Родион спит в своей съёмной квартире, довольный собой, уверенный в победе.
Но он недооценил меня. Он думал, что я сломаюсь, сдамся, отдам ему детей без боя. Он сильно ошибался.
Я буду бороться. Любой ценой. Даже если придётся опуститься на дно. Даже если придётся стать такой же жестокой, как он.
Война перешла в новую фазу. И я готова.
Все средства хороши. Абсолютно все.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Середина ноября. Утро встречает меня серым небом и холодным ветром, который пробирает до костей. Я стою перед зданием суда, и мне кажется, что ноги вот-вот подкосятся. Данила стоит рядом, его лицо непроницаемо, словно он уже видел тысячи таких дел и моё — лишь очередное в списке.
— Жанна, соберитесь, — говорит он, вдыхая холодный воздух. — Сейчас начнётся война. Вы готовы?
Готова ли я? Господи, я понятия не имею. Внутри всё кипит — страх, злость, отчаяние. Я киваю, стараясь выглядеть увереннее, чем чувствую себя на самом деле.
— Готова.
— Тогда пойдёмте. И помните: что бы ни говорил их адвокат, держите себя в руках. Не срывайтесь, не кричите. Судья должна видеть в вас адекватную мать, а не истеричку.
Легко сказать. Я сжимаю сумочку так, что костяшки пальцев белеют. Данила поворачивается и направляется к входу. Я иду следом, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле.
Внутри здание холодное, казённое. Пахнет старыми бумагами и чем-то затхлым. Мы поднимаемся по лестнице, и с каждым шагом мне всё труднее дышать. Вот и зал суда. Дверь открыта, внутри уже кто-то есть.
Родион.
Он сидит на сиденье, рядом с ним мужчина средних лет в дорогом костюме. Адвокат. Жёсткое лицо, холодные глаза. Этот не будет церемониться. Родион смотрит прямо перед собой, даже не поворачивает головы, когда мы входим. Словно меня здесь и нет. Словно я — пустое место.
Мой мозг будто раскалился от ярости. Как он может быть таким спокойным? Как он смеет сидеть там, выглядя, будто всё под контролем, будто он знает, чем это всё закончится?
Данила аккуратно толкает меня в плечо.
— Садитесь.
Я опускаюсь на сиденье, стараясь не смотреть в сторону Родиона. Но боковым зрением всё равно вижу его профиль. Сжатую челюсть. Напряжённые плечи. Он нервничает? Или мне это только кажется?
Судья входит — женщина лет пятидесяти, строгая, с седыми волосами, убранными в пучок. Она садится за стол, раскладывает бумаги и смотрит на нас поверх очков.
— Дело о временном порядке опеки над несовершеннолетними детьми Градовыми Ярославом и Дарьяной, — произносит она монотонно. — Начнём с представления сторон.
Данила встаёт, представляется. Адвокат Родиона делает то же самое. Его голос уверенный, почти агрессивный. Фамилия — Костров. Виктор Костров. Имя, которое я теперь буду ненавидеть.
Судья кивает и обращается к Кострову:
— Сторона ответчика может изложить свою позицию.
Костров встаёт, и я чувствую, как напрягаюсь всем телом. Он раскрывает папку, достаёт какие-то документы и начинает:
— Ваша честь, мой клиент, Родион Игоревич Градов, обеспокоен психологическим состоянием своих детей. Мать, Жанна Олеговна Градова, демонстрирует нестабильное поведение, склонность к манипуляциям и агрессии.
Что?!
Я вскакиваю, но Данила хватает меня за руку, тянет обратно на место. Шепчет сквозь зубы:
— Сидите. Молчите.
Костров продолжает, словно ничего не произошло:
— У нас есть свидетельства вспышек гнева со стороны госпожи Градовой. Инциденты с применением эмоционального давления на детей. Более того, одиннадцать лет назад она была причастна к скандалу, связанному с семьёй Ледяевых, где использовала конфиденциальную информацию в личных целях.
Господи, он вытаскивает это?! Он всё вытаскивает?!
Мои щёки горят ожогами стыда и ярости. Я сжимаю кулаки, стараясь дышать ровно. Данила записывает что-то в блокнот, его лицо по-прежнему невозмутимо.
— Мой клиент считает, что дети будут в большей безопасности под его опекой. Он финансово стабилен, эмоционально уравновешен и готов обеспечить детям всё необходимое.
Костров садится, и судья переводит взгляд на Данилу.
— Сторона истца?
Данила поднимается, медленно, уверенно. Он смотрит на Кострова с лёгкой усмешкой.
— Ваша честь, позвольте мне обратить внимание на несколько фактов. Родион Градов годами планировал месть своей жене. Он женился на ней не из любви, а из желания разрушить её жизнь. Это делает его не менее опасным для детей, чем любая так называемая «нестабильность» госпожи Градовой.
Родион наконец-то поворачивает голову. Его взгляд встречается с моим, и я вижу в его глазах холодную ярость. Губы сжаты в тонкую линию. Он кусает нижнюю губу — привычка, которую я знаю слишком хорошо. Он злится.
Данила продолжает:
— Более того, господин Градов использует детей как инструмент давления. Он угрожает забрать их, чтобы причинить боль матери. Это не забота о детях, ваша честь. Это манипуляция.
Костров вскакивает:
— Это голословные обвинения!
— У меня есть доказательства, — Данила достаёт папку, кладёт на стол судьи. — Записи разговоров, в которых господин Градов открыто заявляет о своих намерениях.
Я смотрю на Родиона. Его лицо бледнеет. Он что-то шепчет своему адвокату, тот качает головой, явно недовольный.
Судья берёт папку, начинает просматривать. Тишина в зале давит, как свинцовое одеяло. Я слышу собственное дыхание — прерывистое, громкое. Руки дрожат, я прячу их под столом, чтобы никто не видел.
Наконец судья откладывает бумаги и смотрит на Родиона.
— Господин Градов, вы признаёте, что планировали развод заранее?
Родион встаёт, его голос звучит ровно, но я слышу напряжение в каждом слоге:
— Я признаю, что наш брак был ошибкой. Я не скрываю, что женился не по любви. Но это не значит, что я плохой отец. Я люблю своих детей и хочу, чтобы они росли в здоровой обстановке.
— И вы считаете, что мать не может обеспечить такую обстановку?
— Я считаю, что она нестабильна. Она подвержена эмоциональным срывам, она…
— Господин Градов, — судья прерывает его, — вы сами признаёте, что использовали брак как инструмент мести. Как это сочетается с заботой о детях?
Родион молчит. Костров поднимается, пытается что-то сказать, но судья поднимает руку.
— Я выслушала обе стороны. Теперь я хочу услышать саму госпожу Градову.
Данила кивает мне. Я встаю, ноги ватные, колени подгибаются. Иду к трибуне, чувствую на себе взгляд Родиона. Не смотрю на него. Не могу.
Судья смотрит на меня с лёгким сочувствием.
— Госпожа Градова, расскажите, как вы видите ситуацию.
Я делаю глубокий вдох, стараясь собраться.
— Я люблю своих детей, ваша честь. Они — всё, что у меня есть. Да, я совершала ошибки. Да, одиннадцать лет назад я сделала то, о чём сейчас жалею. Но это не делает меня плохой матерью.
Голос дрожит, но я продолжаю:
— Мой муж... бывший муж... он прав, говоря, что женился не по любви. Но он солгал мне. Он прожил со мной десять лет, родил со мной детей, притворялся любящим мужем. И всё это время планировал разрушить мою жизнь. Как я могу доверить ему детей, если он способен на такую жестокость?
Родион вскакивает, его голос гремит по залу:
— Ты сама разрушила мою жизнь! Ты разлучила меня с женщиной, которую я любил!
— Господин Градов, сядьте! — судья стучит молотком. — Ещё одна вспышка, и я удалю вас из зала.
Родион садится, но его глаза горят яростью. Я смотрю на него, и внутри всё переворачивается. Он действительно так считает? Что я виновата во всём?
Судья обращается ко мне:
— Продолжайте, госпожа Градова.
Я глотаю комок в горле.
— Я не идеальна. Но я стараюсь быть хорошей матерью. Я работаю, обеспечиваю детей, забочусь о них. Ярослав и Дарьяна нуждаются в стабильности, а не в войне между родителями. Я прошу оставить их со мной. Не потому, что я хочу наказать Родиона. А потому, что они — моя жизнь.
Голос срывается на последних словах. Я вытираю слёзы, которые предательски катятся по щекам. Сажусь обратно, Данила сжимает моё плечо — единственный жест поддержки.
Судья молчит, изучая бумаги. Наконец она поднимает голову:
— Я прошу обе стороны подойти ближе. Хочу задать несколько вопросов.
Мы с Родионом встаём одновременно. Идём к судейскому столу. Он справа, я слева. Между нами — пропасть, которую уже не перейти.
Судья смотрит на Родиона:
— Господин Градов, вы утверждаете, что жена нестабильна. Можете привести конкретные примеры, угрожающие безопасности детей?
Родион сжимает кулаки.
— Она кричала на них. После нашего разрыва устраивала истерики при детях. Ярослав сказал мне, что боится её.
Это ложь! Чистая ложь!
Я открываю рот, но Данила снова останавливает меня взглядом.
Судья поворачивается ко мне:
— Госпожа Градова, это правда?
— Нет! Я никогда не кричала на детей! Да, мы с Родионом ссорились при них, но это была обоюдная вина. Он тоже кричал, он тоже…
— Ваша честь, — Костров встаёт, — у нас есть показания психолога, который работал с детьми. Ярослав действительно выражал беспокойство по поводу поведения матери.
Судья берёт ещё один документ, читает. Я чувствую, как земля уходит из-под моих ног. Какой психолог? Когда это было?
Данила наклоняется ко мне, шепчет:
— Это Соколова. Ольга Викторовна. Ты водила к ней детей. Помнишь, Екатерина настояла на этом?
Я помню. Господи, я помню. Она сказала, что детям нужна помощь после развода. Я согласилась, думала, что это правильно. А Родион... он использует это против меня?
Судья откладывает бумагу:
— Госпожа Градова, вы водили детей к психологу без направления суда?
— Да, но... но я думала, что это поможет им справиться с разводом...
— И психолог зафиксировал их беспокойство?
Я молчу. Не знаю, что сказать. Чувствую, как всё рушится.
Данила поднимается:
— Ваша честь, эти показания были получены под давлением господина Градова. Он сам согласился на встречи детей с психологом, а потом воспользовался этими показаниями. Это манипуляция.
Костров усмехается:
— Ваша честь, госпожа Градова сама обратилась за консультацией. Никакого давления не было.
Судья вздыхает, снимает очки, трёт переносицу.
— Я вижу, что это дело гораздо сложнее, чем казалось изначально. Обе стороны предоставили достаточно доказательств своей правоты. И обе стороны демонстрируют нестабильность.
Она смотрит на нас с Родионом строго:
— Я не вижу оснований для немедленного изменения опеки. Но я также вижу, что конфликт между вами серьёзно влияет на детей.
Родион напрягается. Я чувствую, как он сжимает челюсти.
Судья продолжает:
— Я выношу временное решение. Дети остаются с матерью до основного заседания. Но отец получает расширенные права на встречи. Каждую неделю по три дня. И я настаиваю на совместных консультациях с семейным психологом для обоих родителей.
Костров встаёт:
— Ваша честь, мой клиент настаивает на равной опеке!
— Ваш клиент получит возможность доказать свою позицию на основном заседании. Которое я назначаю через месяц. До того времени обе стороны должны предоставить дополнительные доказательства своей способности заботиться о детях.
Судья стучит молотком:
— Заседание окончено.
Я стою, не в силах пошевелиться. Дети остаются со мной. Это победа? Или поражение? Через месяц всё повторится снова, только ещё жёстче.
Данила берёт меня под руку:
— Пойдёмте. Нам нужно поговорить.
Мы выходим из зала. Я иду словно в тумане, ничего не соображая. В коридоре холодно, пахнет напряжением.
Данила останавливается, разворачивает меня к себе:
— Жанна, слушайте меня. Это была только разминка. Понимаете? Они проверяли нашу реакцию. На основном заседании всё будет гораздо хуже.
Я киваю, но не уверена, что вообще понимаю, что он говорит.
— Нам нужно собрать больше доказательств. Показания друзей, коллег. Всё, что докажет, что вы — адекватная мать.
— А если этого не хватит?
Данила молчит. И этого молчания достаточно.
Я слышу шаги за спиной. Оборачиваюсь. Родион идёт по коридору, Костров рядом. Они о чём-то говорят, Родион кивает, его лицо серьёзное.
Наши взгляды встречаются.
Он останавливается. Костров тоже. На секунду время замирает. Мы стоим напротив друг друга — я с одной стороны коридора, он с другой. Между нами метров пять, но кажется, что целая пропасть.
В его глазах холодная решимость. Никакого сомнения, никакого сожаления. Только твёрдое намерение идти до конца.
Я первой отворачиваюсь. Не могу смотреть на него. Не могу видеть этого незнакомца, который когда-то был моим мужем.
— Жанна, — Данила тянет меня к выходу. — Пойдёмте отсюда.
Мы спускаемся по лестнице, выходим на улицу. Ветер бьёт в лицо, но я почти не чувствую холода. Внутри всё горит — ярость, страх, отчаяние. Всё смешалось в один комок, который застрял где-то в груди и не даёт дышать.
Данила закуривает, молчит. Наконец говорит:
— Вы держались хорошо. Лучше, чем я ожидал.
— Не похоже, что это помогло.
— Помогло. Судья видела, что вы искренни. Это важно.
Я смеюсь — горько, зло.
— Искренна? Данила, он вытащил наружу всё моё прошлое! Весь этот проклятый скандал с Ледяевыми! Теперь судья думает, что я — какая-то стерва, которая рушит чужие жизни!
— Она думает, что вы — человек, который совершал ошибки. Как и все. Но это не значит, что вы плохая мать.
— А если на следующем заседании он вытащит ещё что-то? Если он найдёт ещё какую-то грязь, которую можно будет на меня вылить?
Данила набирает в грудь воздуха, выдыхает.
— Тогда мы найдём грязь на него. Мы уже начали копать. Гордей работает.
Гордей. Детектив. Ещё один человек, копающийся в нашей жизни.
— И что он нашёл?
— Пока ничего существенного. Но мы продолжаем. У Родиона должны быть скелеты в шкафу. У всех они есть.
Я обнимаю себя руками, стараясь согреться. Но холод внутри не уходит.
