Я должна закончить эту войну. Как можно быстрее. Пока дети окончательно не сломались.
Это моё решение. И я не отступлю от него. Что бы ни случилось.
Даже если придётся пройти через ад.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Звонок в дверь раздаётся ровно в десять утра. Я замираю на месте, сжимая в руках кухонное полотенце. Воскресное утро. Родион привозит детей.
Господи, как же я не хочу открывать эту дверь. Не хочу видеть его лицо, не хочу встречаться с ним взглядом после той пятничной истерики. Мы кричали друг на друга перед детьми, как два безумца. Я видела, как Ярослав сжимался в углу прихожей, как Дарьяна плакала на верху. Видела, как мой сын смотрел на меня — с таким недоверием, будто я предала его.
А я и предала. Всех предала. Одиннадцать лет назад.
Звонок повторяется, настойчивее. Я бросаю полотенце на стол и иду открывать. Пальцы дрожат, когда поворачиваю ключ в замке.
Родион стоит на пороге, держа Дарьяну за руку. Ярослав чуть поодаль, сгорбившись, уставившись вниз. Бывший муж выглядит усталым — тёмные круги под глазами, небритый, куртка застёгнута криво. Но взгляд... Взгляд ледяной. Как всегда в последнее время.
— Забирай, — бросает он коротко, даже не здороваясь.
Дарьяна вырывается из его руки и бросается ко мне. Я ловлю её, прижимаю к себе, чувствуя, как её маленькое тельце содрогается от рыданий.
— Мамочка! — всхлипывает она в мою шею. — Мамочка, почему папа сердится?
Я глажу её по спине, целую в макушку, пытаюсь успокоить. Но сама еле сдерживаю слёзы.
— Ярослав, иди в дом, — говорю я сыну, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он проходит мимо, не поднимая глаз. Не смотрит ни на меня, ни на отца. Просто молча скользит внутрь, как тень.
Родион стоит на месте, запихивая руки в карманы. Я вижу, как он кусает губу — та самая привычка, когда нервничает. Хочу сказать что-то, но не знаю, что. «Прости»? «Всё будет хорошо»? Ложь. Всё это ложь.
— Они почти не спали, — наконец произносит он хрипло. — Дарьяна три раза просыпалась, звала тебя. Ярослав вообще не разговаривает. Молчит, будто воды в рот набрал.
Я киваю, не в силах что-то ответить. Что я могу сказать? Что это всё из-за меня? Что я та самая стерва, которая разрушила его жизнь одиннадцать лет назад, а теперь разрушаю жизни наших детей?
— Родион, я...
— Не надо, — обрывает он меня. — Просто... Просто позаботься о них.
Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. Я стою на пороге, всё ещё прижимая к себе плачущую Дарьяну, и смотрю, как его внедорожник выезжает с подъездной дорожки. Гравий шуршит под колёсами, и этот звук режет слух, как пила.
Я захлопываю дверь. Дарьяна всё ещё всхлипывает, цепляясь за мою шею.
— Тише, солнышко, тише, — шепчу я, поглаживая её по волосам. — Всё хорошо. Мама рядом.
Но ничего не хорошо. Совсем ничего.
Ярослав сидит на диване в гостиной, сгорбившись, уставившись в пол. Руки сжаты в кулаки на коленях. Он похож на Родиона — те же тёмные волосы, те же карие глаза, тот же упрямый подбородок. И та же привычка кусать губу, когда волнуется.
Сейчас он кусает их так сильно, что я боюсь, вот-вот пойдёт кровь.
— Ярик, — начинаю я осторожно, опускаясь рядом с ним на диван. Дарьяна всё ещё на руках, уткнулась мне в плечо. — Сынок, давай поговорим.
Он молчит. Не поднимает глаз.
— Ярослав, пожалуйста, посмотри на меня.
Наконец, он поворачивает голову. Взгляд его полон такой... боли. Такого недоверия, что мне хочется провалиться сквозь землю.
— Зачем? — спрашивает он тихо. — Зачем ты так кричала на папу?
Я вздрагиваю, как от удара. Господи, что я могу ему сказать? Как объяснить девятилетнему ребёнку, что его мать когда-то совершила подлость, за которую теперь расплачивается вся семья?
— Взрослые иногда ссорятся, — начинаю я неуверенно. — Это не значит, что мы...
— Вы орали друг на друга! — перебивает Ярослав, и в его голосе звучит такая ярость, что я вздрагиваю. — Папа сказал, что ты разрушила его жизнь. Это правда?
В моём мозгу будто короткое замыкание и вся голова заполняется едким дымом недоумения. Как ответить? Соврать? Но ведь он видел. Слышал. Дети всё видят, всё слышат.
— Ярик, это сложно...
— Это правда или нет?! — кричит он, вскакивая с дивана.
Дарьяна вздрагивает у меня на руках, снова начинает плакать. Я глажу её по спине, пытаюсь успокоить, но сама чувствую, как слёзы подступают к горлу.
— Правда, — наконец выдавливаю я из себя. — Но это было давно. Очень давно. Я тогда не понимала...
— Ты разрушила его жизнь! — повторяет Ярослав, и его голос ломается. — А потом вышла за него замуж! Как так можно?!
Он разворачивается и бежит к себе в комнату. Дверь захлопывается с таким грохотом, что дрожат стены.
Я сижу на диване, обнимая плачущую Дарьяну, и чувствую, как моё сердце разрывается на куски. Господи, что я наделала? Что я со всеми ими наделала?
— Мамочка, — всхлипывает Дарьяна. — Почему Ярик кричит? Почему папа не живёт с нами?
Я целую её в макушку, прижимаю крепче.
— Потому что мама с папой... поругались, солнышко. Но это не значит, что мы вас не любим. Мы вас очень любим.
— А почему вы поругались?
Как объяснить пятилетней девочке сложность взрослых отношений? Вину, месть, манипуляции? Она ещё маленькая. Слишком маленькая для всего этого кошмара.
— Иногда так случается, — шепчу я. — Иногда взрослые не могут жить вместе. Но это не значит, что они перестают любить своих детей. Ты понимаешь?
Дарьяна молчит, уткнувшись мне в плечо. Я глажу её по спине, покачиваю, как когда-то покачивала младенцем. Господи, она такая маленькая. Такая беззащитная. И мы с Родионом разрываем её на части своей войной.
— Я хочу к папе, — наконец шепчет она.
Эти слова вонзаются в меня, как нож. Я стискиваю зубы, пытаясь не расплакаться.
— Папа приедет за тобой в следующие выходные, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А сейчас ты со мной. И мы с тобой вместе приготовим что-нибудь вкусное, хорошо?
Она молчит. Не отвечает. Просто сидит, обмякшая, уставшая от рыданий.
Я осторожно опускаю её на диван, целую в лоб.
— Отдохни немного, солнышко. Я сейчас вернусь.
Я встаю и иду к комнате Ярослава. Останавливаюсь у двери, прислушиваюсь. Тишина. Даже слишком тихо.
Стучу осторожно.
— Ярик? Сынок, можно войти?
Молчание.
— Ярослав, пожалуйста, открой дверь.
— Уйди! — кричит он из-за двери. — Уйди, я не хочу с тобой разговаривать!
Я прислоняюсь лбом к двери, закрываю глаза. Слёзы текут по щекам, и я уже не пытаюсь их сдерживать.
— Прости, — шепчу я. — Прости меня, сынок. Я всё испортила. Всё.
Он не отвечает. Я стою у двери ещё минуту, потом разворачиваюсь и иду на кухню. Руки дрожат, когда наливаю воду в чайник. Включаю плиту, пытаюсь сосредоточиться на простых действиях. Кипяток. Чай. Сахар. Что-то знакомое, обыденное. Лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать эту боль, которая разъедает изнутри.
Телефон лежит на столе. Я смотрю на него, и в голове мелькает мысль: позвонить Екатерине. Но что я ей скажу? Что я облажалась? Что дети смотрят на меня, как на врага? Что мой сын ненавидит меня, а дочь требует папу?
Я цепляюсь мозгами за чайник, за кружку, за сахарницу. Лишь бы не впускать в душу эту боль. Лишь бы продержаться ещё немного.
Вода закипает. Я завариваю чай, добавляю сахар, мешаю ложкой. Смотрю, как в кружке кружатся тёмные завихрения. Господи, как же больно.
Возвращаюсь в гостиную с двумя кружками. Дарьяна лежит на диване, свернувшись калачиком, глаза закрыты. Уснула. Наконец-то уснула.
Я ставлю кружки на столик, накрываю дочь пледом. Целую её в висок. Она вздрагивает во сне, всхлипывает, но не просыпается.
Сажусь рядом, пью чай. Горячая жидкость обжигает горло, но я не чувствую боли. Только пустоту.
Что теперь делать? Как жить дальше? Как объяснить детям, что их родители разрушили друг друга? Что их мать — та ещё стерва, которая когда-то разлучила их отца с женщиной, которую он любил?
Я вспоминаю слова Родиона из той ночи: «Ты разрушила мою жизнь. А я теперь разрушу твою». Он сдержал обещание. Он забрал у меня всё — мужа, семью, будущее. И теперь пытается забрать детей.
А дети... Господи, дети смотрят на меня, как на врага. Ярослав ненавидит меня. Дарьяна требует папу. Я потеряла их. Потеряла своих детей.
Ставлю кружку на стол, обхватываю голову руками. Слёзы текут, и я уже не могу остановить их. Плачу тихо, стараясь не разбудить Дарьяну. Плачу от боли, от отчаяния, от вины.
Господи, что же мне делать?
Телефон. Нужно позвонить Екатерине. Она единственная, кто может помочь. Единственная, кто не бросит меня сейчас.
Я поднимаю трубку, набираю её номер. Звонок. Ещё один. Третий.
— Жанна? — наконец слышу я её голос. — Что случилось?
— Катя, — выдавливаю я из себя, и голос ломается. — Катя, я не могу. Я больше не могу.
— Где ты? Дома?
— Да.
— Я сейчас приеду.
— Нет, не надо, — быстро говорю я. — Дети здесь. Они... Они ненавидят меня, Катя. Ярослав кричал, что я разрушила жизнь Родиона. Дарьяна требует папу. Я... Я не знаю, что делать.
Молчание на другом конце. Потом Екатерина говорит ровно, спокойно:
— Жанна, слушай меня внимательно. Детям нужна помощь. Профессиональная помощь. Им нужен психолог, который объяснит, как пережить развод родителей. Ты не можешь справиться с этим одна.
Я молчу, переваривая её слова. Психолог. Детский психолог. Господи, неужели всё настолько плохо?
— Ты слышишь меня? — спрашивает Екатерина более настойчиво.
— Да, — шепчу я. — Я слышу.
— Запиши детей на приём. Я дам тебе контакты хорошего специалиста. Она работает с детьми, переживающими развод родителей. Поможет им разобраться в своих чувствах.
— Хорошо, — киваю я, хотя она меня не видит. — Хорошо, я запишу.
— И ещё, Жанна. Ты должна понять: дети — главные жертвы в этой войне между тобой и Родионом. Если ты не остановишь эту бойню, они сломаются. Ты это понимаешь?
Я молчу, сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.
— Понимаю, — наконец выдавливаю я из себя.
— Тогда действуй. Запиши детей к психологу. А потом подумай, готова ли ты пойти на уступки Родиону ради них.
Уступки. Господи, какие уступки? Отдать ему всё? Дом, деньги, будущее? Но если это спасёт детей...
— Я подумаю, — шепчу я.
— Не думай. Действуй. У тебя нет времени на раздумья.
Екатерина права. Времени нет. Дети разрываются между нами, и если я не сделаю что-то прямо сейчас, они сломаются окончательно.
— Катя, спасибо, — говорю я тихо. — Спасибо тебе.
— Всё будет хорошо, — отвечает она. — Ты сильная. Ты справишься.
Я не чувствую себя сильной. Совсем не чувствую. Но киваю, хотя она меня не видит.
— Пришли мне контакты психолога, — прошу я. — Я запишу детей завтра же.
— Сейчас пришлю. Держись, Жанна.
Она отключается. Я сижу на диване, сжимая телефон, и смотрю на спящую Дарьяну. Её лицо ещё влажное от слёз, губы подрагивают во сне. Она такая маленькая. Такая беззащитная.
А Ярослав сидит у себя в комнате, ненавидя меня. Мой сын. Мой маленький мальчик, который когда-то так любил меня.
Господи, что я со всеми ими сделала?
Телефон вибрирует. Сообщение от Екатерины: контакты психолога. Я сохраняю номер, смотрю на имя. Ольга Викторовна Соколова. Детский психолог, специалист по семейным кризисам.
Завтра. Завтра же позвоню и запишу детей на приём.
Встаю с дивана, иду к комнате Ярослава. Дверь всё ещё закрыта. Я стучу тихо.
— Ярик? Сынок, ты там?
Молчание.
— Я знаю, что ты злишься на меня. И ты прав. Я многое испортила. Но, пожалуйста, поверь: я люблю тебя. И Дарьяну. Вы для меня — самое главное в жизни.
Он не отвечает. Я вздыхаю, прислоняюсь лбом к двери.
— Завтра мы пойдём к одной доброй женщине. Она поможет нам всё это пережить. Поможет тебе понять, что происходит. Хорошо?
Тишина. Но я чувствую, что он слушает. Чувствую его присутствие за дверью.
— Я люблю тебя, сынок, — шепчу я. — Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю.
Отхожу от двери, возвращаюсь в гостиную. Дарьяна всё ещё спит. Я сажусь рядом, глажу её по волосам. Она вздрагивает, всхлипывает во сне, и моё сердце сжимается от боли.
Дети. Мои дети. Главные жертвы этой войны.
Екатерина права. Я должна остановить это. Должна защитить их любой ценой. Даже если это означает пойти на уступки Родиону. Даже если это означает отдать ему всё.
Я не могу позволить, чтобы они страдали из-за моих ошибок. Не могу.
Сижу на диване, глядя на спящую Дарьяну, и понимаю: я больше не могу так жить. Не могу смотреть, как мои дети разрываются между мной и Родионом. Как Ярослав замыкается в себе, а Дарьяна плачет по ночам.
Это должно закончиться. Как-то. Любой ценой.
Телефон снова в руках. Я смотрю на контакты психолога, которые прислала Екатерина. Ольга Викторовна Соколова. Завтра позвоню. Обязательно позвоню.
Дарьяна шевелится во сне, всхлипывает. Я глажу её по голове, и она затихает. Господи, как же мне больно смотреть на неё. На них обоих.
Встаю осторожно, чтобы не разбудить дочь, и иду на кухню. Нужно приготовить обед. Дети должны поесть. Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Борщи и котлеты. Я цепляюсь мозгами за борщи и котлеты, лишь бы не впускать в душу эту боль.
Достаю из холодильника курицу, овощи. Включаю плиту. Руки двигаются на автомате — режу, перемешиваю, солю. Запах жареного лука наполняет кухню, и на мгновение кажется, что всё как раньше. Обычное воскресенье. Обычная семья.
Но это иллюзия. Семьи больше нет.
Дверь в комнату Ярослава скрипит. Я оборачиваюсь. Сын стоит на пороге кухни, бледный, с красными глазами. Он смотрит на меня, и в его взгляде столько боли, что я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься к нему.
— Мам, — говорит он тихо. — Я... Прости, что накричал.
Я выключаю плиту, подхожу к нему. Опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне.
— Ярик, ты не виноват. Ты имеешь право злиться. Я действительно многое испортила.
Он кусает губу и смотрит в пол.
— Папа сказал, что ты... что ты когда-то сделала что-то плохое. И он, поэтому так зол. Это правда?
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Как объяснить? Как рассказать сыну, что его мать совершила подлость, за которую теперь расплачивается вся семья?
— Правда, — наконец говорю я. — Очень давно, ещё до того, как ты родился, я... сделала то, что причинило боль папе. Я тогда не понимала, насколько это серьёзно. Но это не оправдание. Я виновата.
Ярослав молчит, переваривая мои слова. Потом спрашивает:
— А папа из-за этого хочет от нас уйти?
Сердце сжимается от боли.
— Папа уходит не от вас. Он уходит от меня. Вы с Дарьяной — его жизнь. Он вас любит больше всего на свете.
— Тогда почему он ругался на тебя перед нами?
Господи, что я могу ответить? Что взрослые иногда теряют контроль? Что мы с Родионом так погрязли в своей войне, что забыли о детях?
— Потому что мы с папой... сейчас очень злимся друг на друга. Но это не значит, что мы перестали любить вас. Никогда. Слышишь? Никогда.
Это моё решение. И я не отступлю от него. Что бы ни случилось.
Даже если придётся пройти через ад.
«Дорогие читатели! Погрузились в историю "Месть в тени развода" и не можете оторваться? Тогда дайте знать, что она вам нравится, ведь ваша оценка вдохновляет меня, как автора продолжать писать! Обязательно добавьте книгу в свою библиотеку, чтобы не потерять, и подпишитесь — так вы первыми узнаете о продолжении и моих новых произведениях! А если история задела вас за живое, то сделайте репост в соцсетях — пусть друзья тоже погрузятся в этот мир эмоций, интриг и страсти! Ваша поддержка — это самое лучшее топливо для моего творчества! Спасибо, что вы здесь со мной!»
Звонок в дверь раздаётся ровно в десять утра. Я замираю на месте, сжимая в руках кухонное полотенце. Воскресное утро. Родион привозит детей.
Господи, как же я не хочу открывать эту дверь. Не хочу видеть его лицо, не хочу встречаться с ним взглядом после той пятничной истерики. Мы кричали друг на друга перед детьми, как два безумца. Я видела, как Ярослав сжимался в углу прихожей, как Дарьяна плакала на верху. Видела, как мой сын смотрел на меня — с таким недоверием, будто я предала его.
А я и предала. Всех предала. Одиннадцать лет назад.
Звонок повторяется, настойчивее. Я бросаю полотенце на стол и иду открывать. Пальцы дрожат, когда поворачиваю ключ в замке.
Родион стоит на пороге, держа Дарьяну за руку. Ярослав чуть поодаль, сгорбившись, уставившись вниз. Бывший муж выглядит усталым — тёмные круги под глазами, небритый, куртка застёгнута криво. Но взгляд... Взгляд ледяной. Как всегда в последнее время.
— Забирай, — бросает он коротко, даже не здороваясь.
Дарьяна вырывается из его руки и бросается ко мне. Я ловлю её, прижимаю к себе, чувствуя, как её маленькое тельце содрогается от рыданий.
— Мамочка! — всхлипывает она в мою шею. — Мамочка, почему папа сердится?
Я глажу её по спине, целую в макушку, пытаюсь успокоить. Но сама еле сдерживаю слёзы.
— Ярослав, иди в дом, — говорю я сыну, стараясь, чтобы голос не дрожал.
Он проходит мимо, не поднимая глаз. Не смотрит ни на меня, ни на отца. Просто молча скользит внутрь, как тень.
Родион стоит на месте, запихивая руки в карманы. Я вижу, как он кусает губу — та самая привычка, когда нервничает. Хочу сказать что-то, но не знаю, что. «Прости»? «Всё будет хорошо»? Ложь. Всё это ложь.
— Они почти не спали, — наконец произносит он хрипло. — Дарьяна три раза просыпалась, звала тебя. Ярослав вообще не разговаривает. Молчит, будто воды в рот набрал.
Я киваю, не в силах что-то ответить. Что я могу сказать? Что это всё из-за меня? Что я та самая стерва, которая разрушила его жизнь одиннадцать лет назад, а теперь разрушаю жизни наших детей?
— Родион, я...
— Не надо, — обрывает он меня. — Просто... Просто позаботься о них.
Он разворачивается и уходит, не оглядываясь. Я стою на пороге, всё ещё прижимая к себе плачущую Дарьяну, и смотрю, как его внедорожник выезжает с подъездной дорожки. Гравий шуршит под колёсами, и этот звук режет слух, как пила.
Я захлопываю дверь. Дарьяна всё ещё всхлипывает, цепляясь за мою шею.
— Тише, солнышко, тише, — шепчу я, поглаживая её по волосам. — Всё хорошо. Мама рядом.
Но ничего не хорошо. Совсем ничего.
Ярослав сидит на диване в гостиной, сгорбившись, уставившись в пол. Руки сжаты в кулаки на коленях. Он похож на Родиона — те же тёмные волосы, те же карие глаза, тот же упрямый подбородок. И та же привычка кусать губу, когда волнуется.
Сейчас он кусает их так сильно, что я боюсь, вот-вот пойдёт кровь.
— Ярик, — начинаю я осторожно, опускаясь рядом с ним на диван. Дарьяна всё ещё на руках, уткнулась мне в плечо. — Сынок, давай поговорим.
Он молчит. Не поднимает глаз.
— Ярослав, пожалуйста, посмотри на меня.
Наконец, он поворачивает голову. Взгляд его полон такой... боли. Такого недоверия, что мне хочется провалиться сквозь землю.
— Зачем? — спрашивает он тихо. — Зачем ты так кричала на папу?
Я вздрагиваю, как от удара. Господи, что я могу ему сказать? Как объяснить девятилетнему ребёнку, что его мать когда-то совершила подлость, за которую теперь расплачивается вся семья?
— Взрослые иногда ссорятся, — начинаю я неуверенно. — Это не значит, что мы...
— Вы орали друг на друга! — перебивает Ярослав, и в его голосе звучит такая ярость, что я вздрагиваю. — Папа сказал, что ты разрушила его жизнь. Это правда?
В моём мозгу будто короткое замыкание и вся голова заполняется едким дымом недоумения. Как ответить? Соврать? Но ведь он видел. Слышал. Дети всё видят, всё слышат.
— Ярик, это сложно...
— Это правда или нет?! — кричит он, вскакивая с дивана.
Дарьяна вздрагивает у меня на руках, снова начинает плакать. Я глажу её по спине, пытаюсь успокоить, но сама чувствую, как слёзы подступают к горлу.
— Правда, — наконец выдавливаю я из себя. — Но это было давно. Очень давно. Я тогда не понимала...
— Ты разрушила его жизнь! — повторяет Ярослав, и его голос ломается. — А потом вышла за него замуж! Как так можно?!
Он разворачивается и бежит к себе в комнату. Дверь захлопывается с таким грохотом, что дрожат стены.
Я сижу на диване, обнимая плачущую Дарьяну, и чувствую, как моё сердце разрывается на куски. Господи, что я наделала? Что я со всеми ими наделала?
— Мамочка, — всхлипывает Дарьяна. — Почему Ярик кричит? Почему папа не живёт с нами?
Я целую её в макушку, прижимаю крепче.
— Потому что мама с папой... поругались, солнышко. Но это не значит, что мы вас не любим. Мы вас очень любим.
— А почему вы поругались?
Как объяснить пятилетней девочке сложность взрослых отношений? Вину, месть, манипуляции? Она ещё маленькая. Слишком маленькая для всего этого кошмара.
— Иногда так случается, — шепчу я. — Иногда взрослые не могут жить вместе. Но это не значит, что они перестают любить своих детей. Ты понимаешь?
Дарьяна молчит, уткнувшись мне в плечо. Я глажу её по спине, покачиваю, как когда-то покачивала младенцем. Господи, она такая маленькая. Такая беззащитная. И мы с Родионом разрываем её на части своей войной.
— Я хочу к папе, — наконец шепчет она.
Эти слова вонзаются в меня, как нож. Я стискиваю зубы, пытаясь не расплакаться.
— Папа приедет за тобой в следующие выходные, — говорю я, стараясь, чтобы голос звучал спокойно. — А сейчас ты со мной. И мы с тобой вместе приготовим что-нибудь вкусное, хорошо?
Она молчит. Не отвечает. Просто сидит, обмякшая, уставшая от рыданий.
Я осторожно опускаю её на диван, целую в лоб.
— Отдохни немного, солнышко. Я сейчас вернусь.
Я встаю и иду к комнате Ярослава. Останавливаюсь у двери, прислушиваюсь. Тишина. Даже слишком тихо.
Стучу осторожно.
— Ярик? Сынок, можно войти?
Молчание.
— Ярослав, пожалуйста, открой дверь.
— Уйди! — кричит он из-за двери. — Уйди, я не хочу с тобой разговаривать!
Я прислоняюсь лбом к двери, закрываю глаза. Слёзы текут по щекам, и я уже не пытаюсь их сдерживать.
— Прости, — шепчу я. — Прости меня, сынок. Я всё испортила. Всё.
Он не отвечает. Я стою у двери ещё минуту, потом разворачиваюсь и иду на кухню. Руки дрожат, когда наливаю воду в чайник. Включаю плиту, пытаюсь сосредоточиться на простых действиях. Кипяток. Чай. Сахар. Что-то знакомое, обыденное. Лишь бы не думать. Лишь бы не чувствовать эту боль, которая разъедает изнутри.
Телефон лежит на столе. Я смотрю на него, и в голове мелькает мысль: позвонить Екатерине. Но что я ей скажу? Что я облажалась? Что дети смотрят на меня, как на врага? Что мой сын ненавидит меня, а дочь требует папу?
Я цепляюсь мозгами за чайник, за кружку, за сахарницу. Лишь бы не впускать в душу эту боль. Лишь бы продержаться ещё немного.
Вода закипает. Я завариваю чай, добавляю сахар, мешаю ложкой. Смотрю, как в кружке кружатся тёмные завихрения. Господи, как же больно.
Возвращаюсь в гостиную с двумя кружками. Дарьяна лежит на диване, свернувшись калачиком, глаза закрыты. Уснула. Наконец-то уснула.
Я ставлю кружки на столик, накрываю дочь пледом. Целую её в висок. Она вздрагивает во сне, всхлипывает, но не просыпается.
Сажусь рядом, пью чай. Горячая жидкость обжигает горло, но я не чувствую боли. Только пустоту.
Что теперь делать? Как жить дальше? Как объяснить детям, что их родители разрушили друг друга? Что их мать — та ещё стерва, которая когда-то разлучила их отца с женщиной, которую он любил?
Я вспоминаю слова Родиона из той ночи: «Ты разрушила мою жизнь. А я теперь разрушу твою». Он сдержал обещание. Он забрал у меня всё — мужа, семью, будущее. И теперь пытается забрать детей.
А дети... Господи, дети смотрят на меня, как на врага. Ярослав ненавидит меня. Дарьяна требует папу. Я потеряла их. Потеряла своих детей.
Ставлю кружку на стол, обхватываю голову руками. Слёзы текут, и я уже не могу остановить их. Плачу тихо, стараясь не разбудить Дарьяну. Плачу от боли, от отчаяния, от вины.
Господи, что же мне делать?
Телефон. Нужно позвонить Екатерине. Она единственная, кто может помочь. Единственная, кто не бросит меня сейчас.
Я поднимаю трубку, набираю её номер. Звонок. Ещё один. Третий.
— Жанна? — наконец слышу я её голос. — Что случилось?
— Катя, — выдавливаю я из себя, и голос ломается. — Катя, я не могу. Я больше не могу.
— Где ты? Дома?
— Да.
— Я сейчас приеду.
— Нет, не надо, — быстро говорю я. — Дети здесь. Они... Они ненавидят меня, Катя. Ярослав кричал, что я разрушила жизнь Родиона. Дарьяна требует папу. Я... Я не знаю, что делать.
Молчание на другом конце. Потом Екатерина говорит ровно, спокойно:
— Жанна, слушай меня внимательно. Детям нужна помощь. Профессиональная помощь. Им нужен психолог, который объяснит, как пережить развод родителей. Ты не можешь справиться с этим одна.
Я молчу, переваривая её слова. Психолог. Детский психолог. Господи, неужели всё настолько плохо?
— Ты слышишь меня? — спрашивает Екатерина более настойчиво.
— Да, — шепчу я. — Я слышу.
— Запиши детей на приём. Я дам тебе контакты хорошего специалиста. Она работает с детьми, переживающими развод родителей. Поможет им разобраться в своих чувствах.
— Хорошо, — киваю я, хотя она меня не видит. — Хорошо, я запишу.
— И ещё, Жанна. Ты должна понять: дети — главные жертвы в этой войне между тобой и Родионом. Если ты не остановишь эту бойню, они сломаются. Ты это понимаешь?
Я молчу, сжимая телефон так, что костяшки пальцев белеют.
— Понимаю, — наконец выдавливаю я из себя.
— Тогда действуй. Запиши детей к психологу. А потом подумай, готова ли ты пойти на уступки Родиону ради них.
Уступки. Господи, какие уступки? Отдать ему всё? Дом, деньги, будущее? Но если это спасёт детей...
— Я подумаю, — шепчу я.
— Не думай. Действуй. У тебя нет времени на раздумья.
Екатерина права. Времени нет. Дети разрываются между нами, и если я не сделаю что-то прямо сейчас, они сломаются окончательно.
— Катя, спасибо, — говорю я тихо. — Спасибо тебе.
— Всё будет хорошо, — отвечает она. — Ты сильная. Ты справишься.
Я не чувствую себя сильной. Совсем не чувствую. Но киваю, хотя она меня не видит.
— Пришли мне контакты психолога, — прошу я. — Я запишу детей завтра же.
— Сейчас пришлю. Держись, Жанна.
Она отключается. Я сижу на диване, сжимая телефон, и смотрю на спящую Дарьяну. Её лицо ещё влажное от слёз, губы подрагивают во сне. Она такая маленькая. Такая беззащитная.
А Ярослав сидит у себя в комнате, ненавидя меня. Мой сын. Мой маленький мальчик, который когда-то так любил меня.
Господи, что я со всеми ими сделала?
Телефон вибрирует. Сообщение от Екатерины: контакты психолога. Я сохраняю номер, смотрю на имя. Ольга Викторовна Соколова. Детский психолог, специалист по семейным кризисам.
Завтра. Завтра же позвоню и запишу детей на приём.
Встаю с дивана, иду к комнате Ярослава. Дверь всё ещё закрыта. Я стучу тихо.
— Ярик? Сынок, ты там?
Молчание.
— Я знаю, что ты злишься на меня. И ты прав. Я многое испортила. Но, пожалуйста, поверь: я люблю тебя. И Дарьяну. Вы для меня — самое главное в жизни.
Он не отвечает. Я вздыхаю, прислоняюсь лбом к двери.
— Завтра мы пойдём к одной доброй женщине. Она поможет нам всё это пережить. Поможет тебе понять, что происходит. Хорошо?
Тишина. Но я чувствую, что он слушает. Чувствую его присутствие за дверью.
— Я люблю тебя, сынок, — шепчу я. — Что бы ни случилось, помни: я тебя люблю.
Отхожу от двери, возвращаюсь в гостиную. Дарьяна всё ещё спит. Я сажусь рядом, глажу её по волосам. Она вздрагивает, всхлипывает во сне, и моё сердце сжимается от боли.
Дети. Мои дети. Главные жертвы этой войны.
Екатерина права. Я должна остановить это. Должна защитить их любой ценой. Даже если это означает пойти на уступки Родиону. Даже если это означает отдать ему всё.
Я не могу позволить, чтобы они страдали из-за моих ошибок. Не могу.
Сижу на диване, глядя на спящую Дарьяну, и понимаю: я больше не могу так жить. Не могу смотреть, как мои дети разрываются между мной и Родионом. Как Ярослав замыкается в себе, а Дарьяна плачет по ночам.
Это должно закончиться. Как-то. Любой ценой.
Телефон снова в руках. Я смотрю на контакты психолога, которые прислала Екатерина. Ольга Викторовна Соколова. Завтра позвоню. Обязательно позвоню.
Дарьяна шевелится во сне, всхлипывает. Я глажу её по голове, и она затихает. Господи, как же мне больно смотреть на неё. На них обоих.
Встаю осторожно, чтобы не разбудить дочь, и иду на кухню. Нужно приготовить обед. Дети должны поесть. Жизнь продолжается, несмотря ни на что. Борщи и котлеты. Я цепляюсь мозгами за борщи и котлеты, лишь бы не впускать в душу эту боль.
Достаю из холодильника курицу, овощи. Включаю плиту. Руки двигаются на автомате — режу, перемешиваю, солю. Запах жареного лука наполняет кухню, и на мгновение кажется, что всё как раньше. Обычное воскресенье. Обычная семья.
Но это иллюзия. Семьи больше нет.
Дверь в комнату Ярослава скрипит. Я оборачиваюсь. Сын стоит на пороге кухни, бледный, с красными глазами. Он смотрит на меня, и в его взгляде столько боли, что я еле сдерживаюсь, чтобы не броситься к нему.
— Мам, — говорит он тихо. — Я... Прости, что накричал.
Я выключаю плиту, подхожу к нему. Опускаюсь на корточки, чтобы быть на одном уровне.
— Ярик, ты не виноват. Ты имеешь право злиться. Я действительно многое испортила.
Он кусает губу и смотрит в пол.
— Папа сказал, что ты... что ты когда-то сделала что-то плохое. И он, поэтому так зол. Это правда?
Я закрываю глаза, делаю глубокий вдох. Как объяснить? Как рассказать сыну, что его мать совершила подлость, за которую теперь расплачивается вся семья?
— Правда, — наконец говорю я. — Очень давно, ещё до того, как ты родился, я... сделала то, что причинило боль папе. Я тогда не понимала, насколько это серьёзно. Но это не оправдание. Я виновата.
Ярослав молчит, переваривая мои слова. Потом спрашивает:
— А папа из-за этого хочет от нас уйти?
Сердце сжимается от боли.
— Папа уходит не от вас. Он уходит от меня. Вы с Дарьяной — его жизнь. Он вас любит больше всего на свете.
— Тогда почему он ругался на тебя перед нами?
Господи, что я могу ответить? Что взрослые иногда теряют контроль? Что мы с Родионом так погрязли в своей войне, что забыли о детях?
— Потому что мы с папой... сейчас очень злимся друг на друга. Но это не значит, что мы перестали любить вас. Никогда. Слышишь? Никогда.
