— Мое дело — контрразведка, и мне, как сотруднику контрразведки, показалась подозрительной и внезапная поездка Кельнера в Лондон, и то, что среди его документов мною был найден список новых заключенных лагеря в Дахау.
— «Показалась подозрительной» или на самом деле все это подозрительно, и заслуживает тщательного исследования? Какие у вас доказательства против Кельнера?
Хайде тяжело вздохнул и надолго замолчал.
— Вы заставляете себя ждать, Хайде!
— Никаких.
— Громче! — буйствовал Сект, взбешенный тем, что в работу его ведомства без всякого согласования с ним вмешивается контрразведка.
— У меня нет никаких доказательств против Кельнера, только мои личные подозрения.
— Засуньте свои личные подозрения в… — тихо начал Сект, наливаясь кровью. — Я не позволю без согласования со мной влезать в работу моего ведомства! Вшивая контрразведка!
Сект задохнулся от гнева, и принужден был замолчать. А пока молчание длилось, — прерываемое бульканьем воды, которую Сект заглатывал огромными глотками из стакана, — Кельнер повернулся к Хайде, и с улыбкой взглянул на него.
Эрих, и без этого блестящего смехом взгляда чувствовавший себя как зарвавшийся школьник, под прицелом ярко-голубых глаз Харри совершенно стух.
— Так какие ваши подозрения, Хайде? Помимо того, что несколько лет назад Кельнер выезжал в Лондон, и из этого, по вашему мнению, следует, что он шпион и предатель?
Сект сел на край стола, упираясь взглядом воспаленных глаз в Эриха. Хайде невольно сглотнул.
— В бумагах Кельнера я нашел список заключенных.
— Вы уже сказали об этом дважды. Ну и что вас в этом удивляет?
— Зачем сотруднику фармацевтической компании подобные списки? Тем более с именами новых заключенных?
— Мы не просто «фармацевтическая компания», как вы изволили выразиться, Хайде. «Байер» входит в состав концерна «Фарбениндустри», а это, как вам должно быть известно, — если не все ваши мозги вы потеряли в своей контрразведке, — крупнейший промышленный конгломерат нашей великой Германии!
Сект замолчал, давая торжественно произнесенным словам побольше места в душном кабинете.
— Я знаю, герр Сект, и…
— И у вас нет никакого права проводить какие-либо мероприятия самолично, без уведомления своего начальства и меня!
Сект наклонился над Хайде так низко, что в какой-то момент Харри показалось, что его начальник планирует вытрясти из старины Эриха все остатки и без того не слишком хороших мозгов. «Если это случится, с Эрихом станет совсем скучно», — подумал Кельнер, улыбаясь своим мыслям. Лукавая улыбка изогнула его губы в тот момент, когда Сект перевел взгляд своих маленьких, мутных глаз на него.
— А вам, Кельнер, весело? Нравится общаться с контрразведкой за спиной начальства, подвергая мою репутацию риску?!
— Простите, герр Сект. Но я был уверен, что все… мероприятия, организованные герром Хайде, вам известны.
— Известны! Известны только теперь!
Сект снова закружил по кабинету. Остановившись у окна, он уставился на здание «Гранд-отеля», и сказал:
— Хотя это вас не касается, Хайде, я скажу именно при вас. С сегодняшнего дня Харри Кельнер находится в должности начальника надзорного отдела, в ведении которого расположены лагеря, ближайшие к Берлину. Надеюсь, теперь вы уберете свои поганые руки от меня и моих сотрудников, и дадите нам возможность спокойно работать на благо нашего великого рейха?
Хайде, уже давно и неоднократно пожалевший о своих вольностях в отношении Кельнера, только молча кивнул, уставившись в пол кабинета.
— Кельнер, документы о вашем новом назначении переданы в бухгалтерию. Зайдите, ознакомьтесь.
— Благодарю, герр Сект.
— На этом все. Хайде, если я узнаю еще что-то подобное, что будет хотя бы в малой степени угрожать мне или моей репутации, я обращусь к Гиллеру. И тогда, при следующей инспекции лагеря Дахау, смотреть на Кельнера из-за колючей проволоки будете уже вы.
Пересекая площади и мостовые Берлина широкими и нервными шагами, Фрэнк торопливо возвращался в свой рабочий кабинет на Фридрихштрассе. Поглощенный мыслями о только что состоявшейся встрече с Агной Кельнер, он почти бежал по улице, не замечая ничего из происходящего вокруг. Один только стыд владел им и грыз его.
«Нет, не только…» — поправил себя Фоули, боясь сформулировать то, что помимо стыда, жгло его душу. Все эмоции Фрэнка обострились настолько, что ему мерещилось, будто он весь стал острым углом или… «тем ножом в руке Агны». Эта мысль обожгла его новым приступом стыда, и Фрэнк остановился, глубоко вдыхая воздух. Он ничего не мог с собой сделать, — с тех пор, как он увидел Агну Кельнер, его личное безумие, начавшись при встрече с ней и Кете две недели назад, в его кабинете, теперь становилось только сильнее.
Ругая себя последними словами, он знал и чувствовал одно, — все его усилия бесполезны, он не будет таким, как раньше. Ничто не будет таким, как раньше. А сейчас… «сейчас я даже не могу сдержать себя рядом с ней!» — думал он, зная, что доводы рассудка бесполезны. Он хотел ее, ее душу и красоту, улыбку и смех, и злость, от которой яркие глаза Агны Кельнер темнели, и становились еще более прекрасными, такими, что он немел при взгляде на нее, и не мог подобрать ни одного сравнения, которое было бы способно передать то, какой он ее видел. А еще было ее имя. Табу — для него, которое он нарушил сегодня… «Сколько раз?».
Агна.
Ее имя звучало для него гордостью и страстью, той высотой, что была для Фрэнка навсегда закрыта. Он знал это так же точно, как и то, что вот сейчас он, Фрэнк Фоули, находится в центре Берлина, и, если бросить на этот город первый, беглый взгляд, то, пожалуй, ничто, кроме громадных зданий и красно-бело-черной свастики, развешанной на каждом углу, не смутит торопливого наблюдателя. Ничто не покажется ему опасным, а между тем «программа «Киндертранспорт» может быть закрыта в любую минуту, — так же внезапно, как и началась…». Беспокойные мысли Фоули снова закружили вокруг Агны. Он не сдержался, поцеловал ее. И даже сейчас, когда все закончилось, он все еще ясно чувствовал каждый миг этого краткого поцелуя: вот он приник к ее губам, но до той секунды, когда она, оторопев, оттолкнула его и дала пощечину, было несколько мимолетных мгновений, пусть безответного, но поцелуя. Фоули тяжело вздохнул и закрыл глаза, чувствуя, как сердце рвется эхом по всему телу. Больше ничего не будет, не случится: он использовал свою единственную возможность, и получил именно тот ответ, о котором знал в глубине своей души сразу. Но, как бы ни были плохи дела безответно влюбленного Фоули, эти воспоминания у него никто не сможет забрать.
Агна.
Ему так безумно нравилось ее имя, что он хотел повторять его снова и снова. Но только в своих мыслях, неслышно для других. Она никогда не будет с ним. И дело не только в том, что она замужем, — свободный в нравах Берлин сказал бы, что в этом вопросе, как и во многих других, касающихся старых правил, на самом деле нет никаких границ, — а в том, что сама Агна Кельнер была из тех женщин, кто, выбрав мужчину, остается верной ему.
«Навсегда», — то ли с радостью, то ли с болью подумал Фоули, растирая лицо ладонями, и переводя себя в реальность.
А здесь, в серости и шуме зимнего, короткого дня, было то, что ему требовалось хорошо обдумать. И это тоже касалось Агны Кельнер.
Фрэнк снова ясно вспомнил ту секунду, когда заметил наблюдавшего за ним мужчину. Агны тогда еще не было, — Фоули только ждал ее появления, зная из слов Мариуса, что она должна зайти к Кете Розенхайм. Ждать пришлось долго, — Фоули не было известно точное время визита фрау Кельнер. Но вот, оставаясь под прикрытием сумрака, черневшего в проходе между старыми домами, он заметил миниатюрную фигуру Агны.
Девушка бежала к дому Кете, сбавила бег, сделала круг на месте, цепляя пальцами белый шарф, и снова побежала к двери дома. Ни Фрэнка Фоули, внимательно наблюдавшего за ней, ни второго мужчину, тоже не спускавшего с нее пристального взгляда, Агна не заметила. Она оглянулась по сторонам только подойдя к входной двери, но не увидела никого из наблюдателей, — они остались позади, на разных сторонах одной улицы, напротив друг друга.
Поздоровавшись с Кете, Агна скользнула внутрь дома, а Фоули, почуяв неладное, — интуиция влюбленного сердца? — снова стал следить за незнакомцем на противоположной стороне улицы, чувствуя, что это как-то связано с фрау Кельнер.
Незнакомый Фоули мужчина был высоким блондином с темно-серыми глазами. Он мог бы стать безупречным воплощением тех требований, которые нацисты предъявляли к внешности «истинных арийцев», если бы не гримаса на его лице, очень отдаленно напоминающая улыбку, и то, что Фрэнк мысленно назвал «истуканством»: мужчина двигался деревянно и удивительно неестественно. Так, словно от рождения лишенный знания о том, как двигается человек, он вырос, и теперь, во избежание ненужных казусов, двигался по чужому шаблону, ужасно не подходящему ни к его высокому росту, ни к длинным рукам. «Ни к оловянным глазам», — подумал Фрэнк, продолжая наблюдение как можно осторожнее.
Для большей маскировки Фоули придумал закурить, но закашлялся, — отсутствие практики давало о себе знать, — и спугнул Оловянного с занятого им места.
Блондин, бросив на Фоули откровенно злой взгляд, нехотя ушел со своего поста. Но Фрэнк заметил не только это, но еще и то, как его губы зашевелились, неслышно произнося какие-то слова. А стоило Агне Кельнер выйти на улицу, как Оловянный исчез, скрывшись в узком проходе деревянных домов. Он так стремительно начал уходить, буквально врезаясь плечами в узкое пространство, что Фрэнк убедился в своем первом предположении: мужчина не хотел уходить, но вынужден был по какой-то причине оставить наблюдение за Агной Кельнер. Об этом странном происшествии Фоули хотел предупредить девушку, но их беседа, — если это только можно так назвать, — пошла совершенно непредсказуемо, и Фрэнк, снова обескураженный фрау Кельнер, забыл и об этом, и обо всем на свете. Он мог, конечно, догнать Агну, — она ушла совсем недалеко, — и рассказать ей о том, что видел, но передумал в последнюю минуту, тоже по совершенно непредсказуемой причине.
Эдвард радостно улыбнулся, смотря на хмурую, молчаливую Элис.
— Все хорошо, Эл! У нас все получается! Ты говорила с Мариусом, паспорт Кайлы почти готов…
— А Дану?
Во взгляде Милна скользнула ирония.
— Уверен, что с новыми полномочиями Кельнера он быстро найдется. Уже сегодня утром, — Эдвард посмотрел на наручные часы, — через шесть часов, Харри поедет в Дахау. И что-то мне подсказывает, что Дану именно там.
— А если нет?
— Эл…
— А если он умер?
Эдвард вздохнул, и, помолчав, мягко спросил:
— Что с тобой?
Изменив положение, Эдвард сел перед Эл на колени. Руки Милна скользнули вверх, по бедрам Эл, и он привлек ее к себе, крепко обнимая.
— Что случилось?
— Я сегодня за скептика, — склоняя голову вниз и избегая взгляда Милна, тихо ответила Элис.
Быстро поцеловав его в щеку, она попробовала улыбнуться.
— Пойду, поговорю с Кайлой, пока она не спит.
Эдвард не двигался, продолжая внимательно смотреть на девушку. Но когда она положила руку на его плечо, отклоняясь назад и выскальзывая из кресла, он не стал ее удерживать, и только задумчиво наблюдал за тем, как она выходит из спальни, тихо закрывая за собой дверь.
Харри пересек кабинет Ханны в несколько широких шагов, и сел за ее рабочий стол, с интересом осматриваясь вокруг. Так вот где работает бывшая фройляйн Ланг, медсестра из Дахау? Небольшой, кажется, сплошь белый медицинский кабинет, в котором не было ничего примечательного. Кроме, пожалуй, нескольких карточек «пациентов», сложенных ровной стопкой на краю стола. Кельнер подвинул к себе медицинские карты, и стал очень внимательно рассматривать каждую из них. Семь карт, подшитых в белые папки с плотными обложками, сообщали читавшему их человеку, — помимо стандартных имени, даты рождения и адреса проживания, — дату поступления в лагерь и итоги первого, предварительного, осмотра. Насколько этот осмотр был медицинским, можно было судить хотя бы по тем записям измерений, которые были сделаны о каждом мужчине, поступившим в Дахау. Форма носа и ушей, размеры черепа — все это было аккуратнейшим образом записано в педантично оформленных картах. И Кельнер не исключал, что — рукой фрау Томас.
— Харри?! Что ты делаешь?
Изумленный голос Ханны раздался прежде, чем в кабинете показалась фигура статной блондинки. Захлопнув очередную карту, Кельнер вернул ее на прежнее место, выровнял стопку, и не спеша повернулся к бывшей любовнице.
— Я думал, ты будешь рада меня видеть.
Вслед за этими словами на лице Харри просияла широкая улыбка. И Ханна почти поверила ей, если бы не иронично приподнятая бровь.
— Уходи, пока тебя не увидели! Я никому не скажу, что ты был здесь! — зашептала Ханна, торопливо подходя к развалившемуся на стуле Кельнеру.
— Здравствуй, Ханна. Можешь сказать, что я совсем не против.
— Что ты несешь?! Ты с ума сошел?
Харри хмыкнул, поднялся со стула и глядя на блондинку с притворном сожалением, прошептал:
— Может быть.
Выбрав одну из просмотренных карт, он протянул ее Ханне.
— Я планирую забрать вот этого человека. Завтра утром, в это же время. Приготовь все необходимое, оформи бумаги, если это требуется в подобных случаях.
— Ты точно сошел с ума! — вскрикнула Ханна, вырывая из рук Кельнера медицинскую карту. — «Забрать»? Завтра? Ты умом тронулся?
— Нет. Скорее попробовал негашеной извести, — медленно ответил Харри, прожигая Ханну взглядом.
От этих слов Томас вздрогнула, с ужасом глядя на Кельнера.
— Я ничего не понимаю, Харри.
— А тебе и не нужно. Просто сделай все именно так, как я сказал.
Ханна помотала головой, пытаясь таким образом прогнать непонимание.
— Что происходит? Ты такой спокойный. Куда ты его забираешь?
Томас кивнула на медицинскую карту мужчины, о котором шла речь.
— Я не шучу, Ханна. Завтра утром. Если что-то, о чем я сказал, будет не сделано, тебе же будет хуже.
— Ты угрожаешь мне?!
— Нет. Констатирую факт, — Харри снова улыбнулся широкой, обаятельной улыбкой. — Как начальник надзорного отдела.
— О!.. — только и смогла выдавить из себя Томас, потрясенно рассматривая лучезарного Кельнера, которого таким она видела впервые за все время, что они были знакомы. — Значит…
— Не скажу, что мне жаль отвергать ваше прошлое предложение.
Харри, не удержавшись, рассмеялся. — До завтра, фрау Томас. И проследите, чтобы с этим заключенным ничего не случилось. Лично.
— Ты уверен? — снова спросила Агна.
— Абсолютно! — Харри посмотрел блестящим взглядом на жену и Кайлу, взволнованной настолько, что она боялась пошевелиться.
Все, что позволила себе Кайла с той минуты, как услышала от Кельнера те слова, в которые уже отчаялась верить, — положить руку на живот, может быть, мысленно сообщая еще нерожденному малышу счастливую весть.
— Дану в лагере Дахау. Завтра утром я заберу его из лагеря и привезу сюда.
— О, боже… — едва слышно выдохнула Кайла, касаясь ладонью лба, и оседая на стуле.
Кельнер подхватил ее до того, как она упала.
— Я принесу воды!
Агна убежала на кухню. Вернувшись в комнату, она присела перед Кайлой, и приложила к ее лбу полотенце, смоченное холодной водой.
— «Показалась подозрительной» или на самом деле все это подозрительно, и заслуживает тщательного исследования? Какие у вас доказательства против Кельнера?
Хайде тяжело вздохнул и надолго замолчал.
— Вы заставляете себя ждать, Хайде!
— Никаких.
— Громче! — буйствовал Сект, взбешенный тем, что в работу его ведомства без всякого согласования с ним вмешивается контрразведка.
— У меня нет никаких доказательств против Кельнера, только мои личные подозрения.
— Засуньте свои личные подозрения в… — тихо начал Сект, наливаясь кровью. — Я не позволю без согласования со мной влезать в работу моего ведомства! Вшивая контрразведка!
Сект задохнулся от гнева, и принужден был замолчать. А пока молчание длилось, — прерываемое бульканьем воды, которую Сект заглатывал огромными глотками из стакана, — Кельнер повернулся к Хайде, и с улыбкой взглянул на него.
Эрих, и без этого блестящего смехом взгляда чувствовавший себя как зарвавшийся школьник, под прицелом ярко-голубых глаз Харри совершенно стух.
— Так какие ваши подозрения, Хайде? Помимо того, что несколько лет назад Кельнер выезжал в Лондон, и из этого, по вашему мнению, следует, что он шпион и предатель?
Сект сел на край стола, упираясь взглядом воспаленных глаз в Эриха. Хайде невольно сглотнул.
— В бумагах Кельнера я нашел список заключенных.
— Вы уже сказали об этом дважды. Ну и что вас в этом удивляет?
— Зачем сотруднику фармацевтической компании подобные списки? Тем более с именами новых заключенных?
— Мы не просто «фармацевтическая компания», как вы изволили выразиться, Хайде. «Байер» входит в состав концерна «Фарбениндустри», а это, как вам должно быть известно, — если не все ваши мозги вы потеряли в своей контрразведке, — крупнейший промышленный конгломерат нашей великой Германии!
Сект замолчал, давая торжественно произнесенным словам побольше места в душном кабинете.
— Я знаю, герр Сект, и…
— И у вас нет никакого права проводить какие-либо мероприятия самолично, без уведомления своего начальства и меня!
Сект наклонился над Хайде так низко, что в какой-то момент Харри показалось, что его начальник планирует вытрясти из старины Эриха все остатки и без того не слишком хороших мозгов. «Если это случится, с Эрихом станет совсем скучно», — подумал Кельнер, улыбаясь своим мыслям. Лукавая улыбка изогнула его губы в тот момент, когда Сект перевел взгляд своих маленьких, мутных глаз на него.
— А вам, Кельнер, весело? Нравится общаться с контрразведкой за спиной начальства, подвергая мою репутацию риску?!
— Простите, герр Сект. Но я был уверен, что все… мероприятия, организованные герром Хайде, вам известны.
— Известны! Известны только теперь!
Сект снова закружил по кабинету. Остановившись у окна, он уставился на здание «Гранд-отеля», и сказал:
— Хотя это вас не касается, Хайде, я скажу именно при вас. С сегодняшнего дня Харри Кельнер находится в должности начальника надзорного отдела, в ведении которого расположены лагеря, ближайшие к Берлину. Надеюсь, теперь вы уберете свои поганые руки от меня и моих сотрудников, и дадите нам возможность спокойно работать на благо нашего великого рейха?
Хайде, уже давно и неоднократно пожалевший о своих вольностях в отношении Кельнера, только молча кивнул, уставившись в пол кабинета.
— Кельнер, документы о вашем новом назначении переданы в бухгалтерию. Зайдите, ознакомьтесь.
— Благодарю, герр Сект.
— На этом все. Хайде, если я узнаю еще что-то подобное, что будет хотя бы в малой степени угрожать мне или моей репутации, я обращусь к Гиллеру. И тогда, при следующей инспекции лагеря Дахау, смотреть на Кельнера из-за колючей проволоки будете уже вы.
***
Пересекая площади и мостовые Берлина широкими и нервными шагами, Фрэнк торопливо возвращался в свой рабочий кабинет на Фридрихштрассе. Поглощенный мыслями о только что состоявшейся встрече с Агной Кельнер, он почти бежал по улице, не замечая ничего из происходящего вокруг. Один только стыд владел им и грыз его.
«Нет, не только…» — поправил себя Фоули, боясь сформулировать то, что помимо стыда, жгло его душу. Все эмоции Фрэнка обострились настолько, что ему мерещилось, будто он весь стал острым углом или… «тем ножом в руке Агны». Эта мысль обожгла его новым приступом стыда, и Фрэнк остановился, глубоко вдыхая воздух. Он ничего не мог с собой сделать, — с тех пор, как он увидел Агну Кельнер, его личное безумие, начавшись при встрече с ней и Кете две недели назад, в его кабинете, теперь становилось только сильнее.
Ругая себя последними словами, он знал и чувствовал одно, — все его усилия бесполезны, он не будет таким, как раньше. Ничто не будет таким, как раньше. А сейчас… «сейчас я даже не могу сдержать себя рядом с ней!» — думал он, зная, что доводы рассудка бесполезны. Он хотел ее, ее душу и красоту, улыбку и смех, и злость, от которой яркие глаза Агны Кельнер темнели, и становились еще более прекрасными, такими, что он немел при взгляде на нее, и не мог подобрать ни одного сравнения, которое было бы способно передать то, какой он ее видел. А еще было ее имя. Табу — для него, которое он нарушил сегодня… «Сколько раз?».
Агна.
Ее имя звучало для него гордостью и страстью, той высотой, что была для Фрэнка навсегда закрыта. Он знал это так же точно, как и то, что вот сейчас он, Фрэнк Фоули, находится в центре Берлина, и, если бросить на этот город первый, беглый взгляд, то, пожалуй, ничто, кроме громадных зданий и красно-бело-черной свастики, развешанной на каждом углу, не смутит торопливого наблюдателя. Ничто не покажется ему опасным, а между тем «программа «Киндертранспорт» может быть закрыта в любую минуту, — так же внезапно, как и началась…». Беспокойные мысли Фоули снова закружили вокруг Агны. Он не сдержался, поцеловал ее. И даже сейчас, когда все закончилось, он все еще ясно чувствовал каждый миг этого краткого поцелуя: вот он приник к ее губам, но до той секунды, когда она, оторопев, оттолкнула его и дала пощечину, было несколько мимолетных мгновений, пусть безответного, но поцелуя. Фоули тяжело вздохнул и закрыл глаза, чувствуя, как сердце рвется эхом по всему телу. Больше ничего не будет, не случится: он использовал свою единственную возможность, и получил именно тот ответ, о котором знал в глубине своей души сразу. Но, как бы ни были плохи дела безответно влюбленного Фоули, эти воспоминания у него никто не сможет забрать.
Агна.
Ему так безумно нравилось ее имя, что он хотел повторять его снова и снова. Но только в своих мыслях, неслышно для других. Она никогда не будет с ним. И дело не только в том, что она замужем, — свободный в нравах Берлин сказал бы, что в этом вопросе, как и во многих других, касающихся старых правил, на самом деле нет никаких границ, — а в том, что сама Агна Кельнер была из тех женщин, кто, выбрав мужчину, остается верной ему.
«Навсегда», — то ли с радостью, то ли с болью подумал Фоули, растирая лицо ладонями, и переводя себя в реальность.
А здесь, в серости и шуме зимнего, короткого дня, было то, что ему требовалось хорошо обдумать. И это тоже касалось Агны Кельнер.
Фрэнк снова ясно вспомнил ту секунду, когда заметил наблюдавшего за ним мужчину. Агны тогда еще не было, — Фоули только ждал ее появления, зная из слов Мариуса, что она должна зайти к Кете Розенхайм. Ждать пришлось долго, — Фоули не было известно точное время визита фрау Кельнер. Но вот, оставаясь под прикрытием сумрака, черневшего в проходе между старыми домами, он заметил миниатюрную фигуру Агны.
Девушка бежала к дому Кете, сбавила бег, сделала круг на месте, цепляя пальцами белый шарф, и снова побежала к двери дома. Ни Фрэнка Фоули, внимательно наблюдавшего за ней, ни второго мужчину, тоже не спускавшего с нее пристального взгляда, Агна не заметила. Она оглянулась по сторонам только подойдя к входной двери, но не увидела никого из наблюдателей, — они остались позади, на разных сторонах одной улицы, напротив друг друга.
Поздоровавшись с Кете, Агна скользнула внутрь дома, а Фоули, почуяв неладное, — интуиция влюбленного сердца? — снова стал следить за незнакомцем на противоположной стороне улицы, чувствуя, что это как-то связано с фрау Кельнер.
Незнакомый Фоули мужчина был высоким блондином с темно-серыми глазами. Он мог бы стать безупречным воплощением тех требований, которые нацисты предъявляли к внешности «истинных арийцев», если бы не гримаса на его лице, очень отдаленно напоминающая улыбку, и то, что Фрэнк мысленно назвал «истуканством»: мужчина двигался деревянно и удивительно неестественно. Так, словно от рождения лишенный знания о том, как двигается человек, он вырос, и теперь, во избежание ненужных казусов, двигался по чужому шаблону, ужасно не подходящему ни к его высокому росту, ни к длинным рукам. «Ни к оловянным глазам», — подумал Фрэнк, продолжая наблюдение как можно осторожнее.
Для большей маскировки Фоули придумал закурить, но закашлялся, — отсутствие практики давало о себе знать, — и спугнул Оловянного с занятого им места.
Блондин, бросив на Фоули откровенно злой взгляд, нехотя ушел со своего поста. Но Фрэнк заметил не только это, но еще и то, как его губы зашевелились, неслышно произнося какие-то слова. А стоило Агне Кельнер выйти на улицу, как Оловянный исчез, скрывшись в узком проходе деревянных домов. Он так стремительно начал уходить, буквально врезаясь плечами в узкое пространство, что Фрэнк убедился в своем первом предположении: мужчина не хотел уходить, но вынужден был по какой-то причине оставить наблюдение за Агной Кельнер. Об этом странном происшествии Фоули хотел предупредить девушку, но их беседа, — если это только можно так назвать, — пошла совершенно непредсказуемо, и Фрэнк, снова обескураженный фрау Кельнер, забыл и об этом, и обо всем на свете. Он мог, конечно, догнать Агну, — она ушла совсем недалеко, — и рассказать ей о том, что видел, но передумал в последнюю минуту, тоже по совершенно непредсказуемой причине.
***
Эдвард радостно улыбнулся, смотря на хмурую, молчаливую Элис.
— Все хорошо, Эл! У нас все получается! Ты говорила с Мариусом, паспорт Кайлы почти готов…
— А Дану?
Во взгляде Милна скользнула ирония.
— Уверен, что с новыми полномочиями Кельнера он быстро найдется. Уже сегодня утром, — Эдвард посмотрел на наручные часы, — через шесть часов, Харри поедет в Дахау. И что-то мне подсказывает, что Дану именно там.
— А если нет?
— Эл…
— А если он умер?
Эдвард вздохнул, и, помолчав, мягко спросил:
— Что с тобой?
Изменив положение, Эдвард сел перед Эл на колени. Руки Милна скользнули вверх, по бедрам Эл, и он привлек ее к себе, крепко обнимая.
— Что случилось?
— Я сегодня за скептика, — склоняя голову вниз и избегая взгляда Милна, тихо ответила Элис.
Быстро поцеловав его в щеку, она попробовала улыбнуться.
— Пойду, поговорю с Кайлой, пока она не спит.
Эдвард не двигался, продолжая внимательно смотреть на девушку. Но когда она положила руку на его плечо, отклоняясь назад и выскальзывая из кресла, он не стал ее удерживать, и только задумчиво наблюдал за тем, как она выходит из спальни, тихо закрывая за собой дверь.
Харри пересек кабинет Ханны в несколько широких шагов, и сел за ее рабочий стол, с интересом осматриваясь вокруг. Так вот где работает бывшая фройляйн Ланг, медсестра из Дахау? Небольшой, кажется, сплошь белый медицинский кабинет, в котором не было ничего примечательного. Кроме, пожалуй, нескольких карточек «пациентов», сложенных ровной стопкой на краю стола. Кельнер подвинул к себе медицинские карты, и стал очень внимательно рассматривать каждую из них. Семь карт, подшитых в белые папки с плотными обложками, сообщали читавшему их человеку, — помимо стандартных имени, даты рождения и адреса проживания, — дату поступления в лагерь и итоги первого, предварительного, осмотра. Насколько этот осмотр был медицинским, можно было судить хотя бы по тем записям измерений, которые были сделаны о каждом мужчине, поступившим в Дахау. Форма носа и ушей, размеры черепа — все это было аккуратнейшим образом записано в педантично оформленных картах. И Кельнер не исключал, что — рукой фрау Томас.
— Харри?! Что ты делаешь?
Изумленный голос Ханны раздался прежде, чем в кабинете показалась фигура статной блондинки. Захлопнув очередную карту, Кельнер вернул ее на прежнее место, выровнял стопку, и не спеша повернулся к бывшей любовнице.
— Я думал, ты будешь рада меня видеть.
Вслед за этими словами на лице Харри просияла широкая улыбка. И Ханна почти поверила ей, если бы не иронично приподнятая бровь.
— Уходи, пока тебя не увидели! Я никому не скажу, что ты был здесь! — зашептала Ханна, торопливо подходя к развалившемуся на стуле Кельнеру.
— Здравствуй, Ханна. Можешь сказать, что я совсем не против.
— Что ты несешь?! Ты с ума сошел?
Харри хмыкнул, поднялся со стула и глядя на блондинку с притворном сожалением, прошептал:
— Может быть.
Выбрав одну из просмотренных карт, он протянул ее Ханне.
— Я планирую забрать вот этого человека. Завтра утром, в это же время. Приготовь все необходимое, оформи бумаги, если это требуется в подобных случаях.
— Ты точно сошел с ума! — вскрикнула Ханна, вырывая из рук Кельнера медицинскую карту. — «Забрать»? Завтра? Ты умом тронулся?
— Нет. Скорее попробовал негашеной извести, — медленно ответил Харри, прожигая Ханну взглядом.
От этих слов Томас вздрогнула, с ужасом глядя на Кельнера.
— Я ничего не понимаю, Харри.
— А тебе и не нужно. Просто сделай все именно так, как я сказал.
Ханна помотала головой, пытаясь таким образом прогнать непонимание.
— Что происходит? Ты такой спокойный. Куда ты его забираешь?
Томас кивнула на медицинскую карту мужчины, о котором шла речь.
— Я не шучу, Ханна. Завтра утром. Если что-то, о чем я сказал, будет не сделано, тебе же будет хуже.
— Ты угрожаешь мне?!
— Нет. Констатирую факт, — Харри снова улыбнулся широкой, обаятельной улыбкой. — Как начальник надзорного отдела.
— О!.. — только и смогла выдавить из себя Томас, потрясенно рассматривая лучезарного Кельнера, которого таким она видела впервые за все время, что они были знакомы. — Значит…
— Не скажу, что мне жаль отвергать ваше прошлое предложение.
Харри, не удержавшись, рассмеялся. — До завтра, фрау Томас. И проследите, чтобы с этим заключенным ничего не случилось. Лично.
***
— Ты уверен? — снова спросила Агна.
— Абсолютно! — Харри посмотрел блестящим взглядом на жену и Кайлу, взволнованной настолько, что она боялась пошевелиться.
Все, что позволила себе Кайла с той минуты, как услышала от Кельнера те слова, в которые уже отчаялась верить, — положить руку на живот, может быть, мысленно сообщая еще нерожденному малышу счастливую весть.
— Дану в лагере Дахау. Завтра утром я заберу его из лагеря и привезу сюда.
— О, боже… — едва слышно выдохнула Кайла, касаясь ладонью лба, и оседая на стуле.
Кельнер подхватил ее до того, как она упала.
— Я принесу воды!
Агна убежала на кухню. Вернувшись в комнату, она присела перед Кайлой, и приложила к ее лбу полотенце, смоченное холодной водой.
